Inside your mind

Фёдор живёт в мире аквариумных рыбок. Скука и тупость, безнадёжное ожидание чего-то стоящего, новой игры, противника, ярких вспышек эмоций, возможности поговорить хоть с кем-то, и… Снова — пустота и скука, бессмыслица и безнадёга. Мир — тусклое, унылое место. Даже собственные подчинённые разочаровывающе предсказуемы. Гоголь, правда, немного выбивался: его хаотичную энергию тоже удалось понять не сразу, но и это он в конце концов смог. В конце концов и хаос можно анализировать, его ходы можно предсказать — было бы желание. Даже его влюблённость, выросшую из собачьей преданности — ничего сложного, увидит тот, кто хочет увидеть. И во всём мире как лекарство от скуки и единственный по-настоящему мыслящий — лишь один человек. Он сидит напротив. Взгляд Осаму — такой же, как его собственный, ничего не выражающая тьма, минимальные эмоции при максимальном зрительном контакте. Как японец, он на уровне менталитета держится куда более сдержанно, чем Фёдор. Как Дазай Осаму — ещё и паясничает постоянно, поэтому понять, что у него в голове, невозможная задача для обычного человека. Только Фёдор — далеко не обычный. И при наблюдении никогда не полагается просто на речь или мимику. Для него не только Осаму, но и все люди — совокупность микровыражений, жестов, позы, малейшего изменения тона голоса или нервного движения рукой. Если согласиться с мыслью о том, что каждый человек — книга, то в мире Фёдора люди — книги для детей, не умеющих читать, весь сюжет — пробежал глазами по пяти страницам, глянул на яркие пятна картинок, понял. Никакой интриги. Ничего интересного. Отравляющая жизнь скука, нелепость, бессмыслица. Пока только Осаму выделяется. Не разочаровывает. Как сложный, многотомный роман, среди книг для людей от трёх до пяти. Но и этот роман он читает. Не так быстро, правда, он не торопится, смакует, глядит между строк, ловит подтекст из улыбчивых речей Осаму, улыбается в ответ, но всё же улавливает ход его мыслей, глядит, не отрываясь, и видит всё, даже несмотря на две стены из стекла, несмотря на разделяющее расстояние, по мнению правительства призванное минимизировать потери человечества, если эти двое решат пообщаться. Да и что такое — преграда из стекла, пусть даже и самого лучшего, пуленепробиваемого, когда у тебя в голове — целый мир? Реальность с бесконечным множеством развития событий, просчитанных ходов, диалогов с предрешённым исходом и новых противников? Просто нелепица, вовсе не проблема. Тем более теперь, когда напротив — единственный во всём мире, кто способен его понять, с кем можно поговорить, кто может сделать ход в шахматах, не опошлив его налётом отравляющей тупости и скудностью фантазии. Две стены из стекла и пятиметровое расстояние — нет, всего этого вовсе не существовало между ними, и он видел Осаму перед собой так ясно: протяни руку — можешь коснуться. Да и выйти они могли когда угодно — разумеется. Фёдор не сомневался, что Осаму, как и он, остаётся здесь по одной причине: узнать противника получше. Осаму оставался здесь из-за него, хотя несомненно мог выйти в любой момент. Осаму здесь ради него. Фёдор придерживался схожей позиции. В конце концов, что значит свобода в узком её понимании? Его не могли заключить под стражу, его не могли лишить свободы, сколько ни пытались до этого. Пока у него была возможность думать — он был свободен, он был во всём мире, он был всем миром. А остальное было не так и важно, но ведь глупцы всегда переоценивают возможность передвижения. К тому же у них обоих были связи с наружностью. Дазая покрывали сверху, что же до него самого — он всегда знал, что люди низшего класса легко продаются и надёжно служат, пока им платишь. Так что Фёдор заполучил охрану. И теперь, ночью, которой они оба лишены из-за негаснущих ламп камер, ему ничего не стоит подать команду своему человеку, ничего не стоит сократить несуществующее расстояние двух стеклянных ящиков и избавиться от последней преграды, перешагнуть в его камеру. Для чего? Трахаться с Дазаем — отдельный вид противостояния. Многоуровневая борьба, никаких тебе предрешённых исходов. Пока поцелуи чередуются с укусами, пальцы с напором оттягивают тёмные волосы, открывая доступ к чувствительной коже шеи, пока они избавляются от последней преграды в виде глупой тюремной одежды в стиле смирительных рубашек, Фёдор считает ускоряющийся пульс. Дазай просчитывает ход в их шахматной партии. Пока Фёдор сжимает пальцами перебинтованное запястье, рвано выдыхает и ловит губами сбивчивые стоны, Осаму просчитывает более выгодную стратегию поведения во внешнем мире. Не говоря уже о том, что и секс — своего вида игра, изучение противника, возможность понять что-то новое. Если это вообще возможно, когда возможности разума, а значит — познания, примерно идентичны. Но они всё же узнают. Фёдор узнаёт, каково это — прижимать к себе перебинтованное тело, следит внимательно за малейшими изменениями в мимике, ловко подмечая и огибая под бинтами на теле Осаму болезненные точки. Дазай не любит боли, и Фёдор, хоть и считает её частью жизни, в которой в общем-то нет ничего плохого, не видит никакой проблемы в том, чтобы уступить немного для его удовольствия. Хотя бы пока. Дазай же подтверждает свои догадки: видит, как ведёт Фёдора, видит отражение собственного безумия, азартного интереса, а потом, когда дыхание сбивается окончательно, в голове — бардак, а тело горит от рваных поцелуев, когда накрывает окончательно, он закрывает глаза: смотреть ведь совершенно необязательно для того, чтобы что-то узнать. Особенно, когда реальность одна на двоих. Фёдор считает точно так же. Трахаться с Дазаем — на самом деле нет ничего проще, когда вас разделяет лишь пять метров, а твой партнёр, как и ты, умеет просчитывать мысли. Фёдор расслабленно откидывается назад, прижимается спиной к стене камеры и открывает глаза, глядит прямо на него. — Ну что? — произносит Дазай из своей камеры. Глядит с улыбкой, но дыхание сбилось, это Фёдор тоже видит отлично. Он и сам дышит немного тяжелее обычного, но едва ли приборы в камере поймут, в чём дело. — Повторим? Фёдор чуть улыбается. — Почему бы не повторить.