Месть — это блюдо, которое подают холодным.

      Морозная погода обжигала нежное личико преступницы, тело содрогалось от прикосновений холодного ветра, потому что тоненькое тюремное платьишко не могло защитить ее от начавшегося снегопада. Волосы, раньше красиво развивающиеся на ветру, сейчас словно тысячи разбитых осколков серебра падали вниз, встретившись с натиском острых ножниц. Кристаллические слезы незаметно падали от взмахов чёрных ресниц, обжигая разбитое сердце девушки, не познавшее любви любимого человека. Сил кричать, доказывать свою невиновность, не причастность к предательству императорской короны и изменникам, не было. Старайся, не старайся, а ей все равно никто не поверит. Ей никто никогда не верил.       — Изменница Аристия Пиония ла Моник! — громкий голос заставил ее вздрогнуть, согнуться, лишь бы не чувствовать всем телом ненавистные, осуждающие взгляды, наравящие в подсознание превратиться в хищные, довольные, словно загнали глупую мышку в клетку и скоро начнут ею лакомиться. Хотя, что уж скрывать, она готова признать самой себе, не кому-нибудь другому, а только самой себе в том, что она — последняя идиотка, влюбившаяся в эгоистичного и холодного по отношению к ней принца, ни во что не ставившего ее в семейной жизни, так легко заменившего дочь маркиза на появившегося настоящего ребенка, благословленного богом.       Что может быть глупее, чем то, что она сделала ради него, ради любви, которой таковой и не было никогда.       Он использовал ее. Игрался с ней, учился на ней, а потом выбросил, как ненужную, поломанную куклу, от которой больше никакого прока не было. Она даже ребенка вынести не смогла, потеряв его по глупой причине!       Ничтожная. Слабая. Дурочка.       Слезы продолжали лить нескончаемым водопадом, мысли путались, загоняя из одного темного угла в другой, заставляя все больше и больше верить в свою никчемность, слабохарактерность, наивность и глупость.       — Ты обвиняешься в сговоре против императорской короны внутри империи, бунте против императора, покушении на императрицу, благословленную богом, в сговоре с вражескими странами, попытке выкидыша будущего ребенка императора, в подкупе средних слоев аристократии…       Аристия не слушала. Она больше не могла слушать бред, нескончаемым поток льющийся из уст зачитавшего все «преступления» ее, коих она, даже под страхом смерти, не совершила бы никогда в жизни. Ее оклеветали, предали и бросили на растерзания законам империи, которым она, как и всей империи, поклялась с момента коронации в верности и справедливости, с честью и достоинством неся титул императрицы.       — Но теперь… — девушка приподняла голову, стараясь за пеленой слез разглядеть лицо любимого человека и победившей соперницы. Как она и ожидала: лицо Руфелиса ничуть не изменилось, он все так же смотрел безразлично, словно Аристия ничего для него не значила; а Джион с презрением кривилась, кидая в сторону несчастной обвиненной ухмылку победителя, но силком сжимая собственные ладони в кулаки, словно сдерживала себя или наоборот, пыталась прийти в себя.       — Что с ней? — подумала Аристия, расширив глаза от увиденного. Ее поразило не то, что Джион вообще может корчить такие лица, а то, что она… Волнуется? Кается? Жалеет? Или что-то другое?       — Не важно, — качнула головой дочь маркиза, непривычно отметив про себя, что без длинных волос ей не по себе. Она словно лишилась некой своеобразной защиты, тепла, чести.       — …А посему ты приговариваешься к смертной казни путем обезглавливания!       Аристия печально усмехнулась, что для остальных больше казалось раскаянностью, смахнув хлопком ресниц последнюю капельку слезы. В ней больше не осталось слез, она выплакала все до последней капли. И все из-за него.       — Ах! — томно вздохнула девушка, когда ее грубо толкнула стража вперёд, заставив пасть перед всеми на колени, опустив голову. Они не проявляли нежности, брали больно за волосы и тянули вниз, словно приказывая ей послушно опустить голову и ждать смерти.       И как бы больно и обидно не было, но Аристия им подчинилась. У неё не было выхода из этой ситуации. Ее загнали в угол, приговорив к эшафоту. У нее ничего не осталось, только зарождающееся чувство глубоко внутри, отдающее душевной пустотой с толикой огня. Это чувство распространялось по всему ее телу, стоило чертам бывшего возлюбленного предстать перед глазами, в ее сладких мечтах, мгновенно разрушенных жестокой правдой.       — Ненавижу, — пронеслось у нее в мыслях, что прочно стало укрепляться в голове, гармонирую с зараждающим чувством внутри. — Я была так глупа.       Аристия прикрыла глаза, стараясь отключить все ощущения, отгородиться от внешнего мира, окунаясь в самобичевание. Она сама виновата, до невероятно глупо себя вела, мечтая получить хоть капельки любви, которой никогда не было и не будет. Она никому никогда не была нужна, кроме отца, но теперь даже его нет в живых.       — Умоляю, бог, пожалуйста, — с дрожащими губами взмолилась про себя Аристия, услышав резкий, режущий слух, звон металла. — услышь меня, прошу! Я не желаю боли Джион, не нуждаюсь в твоём благословение, не хочу стать императрицей. Позволь мне искупиться, все исправить. Я клянусь, что никогда не подойду к Руфелису. Я хочу жить!       Всплакнув в последний раз, мир в глазах Аристии помрачнел. Было ощущение лёгкой боли, что быстро исчезло, оставив за собой пустоту. Она словно находилась в чёрной невесомости, не понимая собственных чувств, не видя ничего вокруг. Дочь герцога явственно осознавала свою смерть, готовясь к страшным мукам за все, что она сделала при жизни. Ведь разве не так бывает после смертной казни?       — Тебе конец уготован плохой с начала пути, — раздался неожиданно спокойный и красивый голос, проявляющий капельку сочувствуя.       Сереброволосая вздрогнула, как ей показалось и, будь возможность, то посмотрела бы в сторону голоса. Но она не могла, тело не то что не двигалось, Аристия вообще не чувствовала его.       — Кто там? — задалась вопросом девушка, тихо ожидая, когда неизвестный собеседник в неизвестном ей месте начнёт говорить. — Возможно ли, что это пришли по моему душу…? — подумалось ей.       Однако отвечать на вопросы несчастного ребёнка, которого обрекли на жестокие страдания с самого рождения, не стали. Вместо этого спросили:       — Что ты чувствуешь?       — Что…?       Аристия задумалась. Воспоминания о ее жизни молнией стали мелькать в памяти, оставляя за собой неприятный и мрачный осадок, от которого не избавиться. Она помнила боль от потери ребёнка, боль от смерти отца, боль от ненависти и приговора к смерти по приказу Руфелиса. Она помнила все до мельчайших подробностей, которые никогда не забудет.       — Почему я? — задалась вопросом Аристия, желая заплакать, но не ощущая слез на своих щеках. — Я хотела быть любимой, быть счастливой, растить дорогое мне дитя… Почему Руфелис так поступил со мной? Почему?!       Истерика накрыла с ног до головы девушку, вызывая сильные противоречивые чувства внутри. Ей хотелось разреветься, кричать, рвать и метать все на своём пути, лишь бы найти ответ на мучившей ее вопрос.       — Хочешь судьбу изменить?       — Как? — Аристия замерла, прислушиваясь к таинственному голосу.       — Я помогу. — сказал голос. — Меня ты умоляла перед казнью.       Могла бы Ла Моник ощущать свое тело, то точно бы раскрыла глаза от удивления и неверия. Страшная и будораживающая догадка поселилась в ней, заставляя внутри затрепетать от кратковременного счастья.       — Но обещание сдержи ты, — продолжил голос. — благословленному ребенку помоги.       — Что…?       Аристие хотелось в неверие посмотреть на того, кого она уже заклеймила богом в своих мыслях, и взвыть от разочарование, поселившимся в ней.       — Почему? Почему снова она? Разве ей было мало? Что не так?       Хотелось зарыдать, громко и отчаянно, как раньше — в детстве, когда умерла ее мать.       — Ты поймешь, — сказал ей голос, становясь все ближе, словно медленно подходил. Что-то теплое и светлое дотронулось до нее, одаривая приятными ощущениями и осязанием. Горячее тепло разлилось по всему телу, казалось, она пылает от жара. - Проснись.       И, повинуясь приказу голоса, Аристия распахнула золотые глаза.