Земля обетованная

Конец октября. В выставочном зале, который арендует Соломон, стоит рояль. Рядом плакат: “Линии жизни. Женственная суть природы”. Такое название — дешевый прием, но оно привлекает посетителей. Столетиями природу называли в женском роде, добавляли к ней прилагательное “девственный”, что как бы подразумевало — лишение этой девственности лишь вопрос времени. Теперь по всему миру проходят кампании против глобального загрязнения, несчастные птицы, проглотившие пластик, позируют постмортем для создающих резонанс фотографий. А когда-то стоило только протянуть руку, сдвинуть весла в направлении зеленой земли, и вот уже женственная, только и ждущая кровожадных завоевателей природа раскрывала перед ними свое лоно. На плакате — изогнутая фигура Арианы. Как Венера Милосская, она стоит в контрапосте, через живот бежит красная надпись “12 евро полный билет, для студентов — 8”. Хорст Фельдграм барабанит по роялю, извлекая такие жуткие звуки, что, можно подумать, кто-то упал на клавиатуру и бьется в припадке. “Это моя фортепианная сюита “Верность”! — кричит Хорст Соломону, пожимающему руки группе пожилых посетителей. — Я сочиняю ее на ходу!” Соломон салютует ему, внутренне надеясь, что Хорст скоро перейдет на неторопливый лаунж, как они и договаривались перед открытием. Но нельзя просто посоветовать Хорсту сбавить обороты ада, потому что Хорст бесплатно написал музыку для фильма Соломона. Именно для такой медиа-продукции импровизации Фельдграма подходят идеально — чередование ужасающих раскатов и писков словно символизирует глубокую психическую деградацию главного героя “Правдивой истории”. Ариана тоже приходит на открытие. В иссиня-черном бархатном платье она стоит напротив центральной работы выставки — своего собственного изображения, где на ее стройной талии лежит распустившийся цветок. Соломон поднимает взгляд от очередного пенсионера и запоминает резкий, кинематографический контраст двух половин одного и того же образа. Он благодарит незнакомого собеседника за посещение, спускается по трем ступенькам вниз и торопится к Ариане. — Ну как тебе? — спрашивает он. Она улыбается. От нее едва заметно пахнет духами. В ушах серьги, которые она сняла уже больше года назад. Возможно, она их не носила, потому что это украшение ее матери. В ярком освещении выставочного зала Соломон замечает, что Ариана немного набрала вес. Ее лицо больше не такое бледное, как раньше. Она выглядит потрясающе, и она явно думала о том, как ей лучше одеться — ведь у самого Соломона бархатные лацканы на его новом пиджаке. Он так и не сумел найти старый — который исчез куда-то давным-давно. — Здорово. Только вот это, — она показывает влево, — навевает странные мысли. Он смотрит вслед за ее рукой. Там, среди прочих эскизов, находится испорченный красным акрилом портрет. В компании таких же схематичных, отчасти нарисованных от пятна набросков он выглядит уместно. Но Соломон знает, что Ариана имеет в виду. Красный вертикальный росчерк. Разрез. Ровно через месяц она будет лежать в операционной, а Соломон будет стоять рядом, держа ее за руку, если, конечно, не обмочится от волнения, как его отец. Они стоят посередине зала, окруженные бесконечными отражениями линий, элементов, форм. Начало всех начал. Из плоских геометрических форм возникают кубы, шары, пирамиды. Подчиняясь законам воздушной перспективы, они видоизменяются по строгим, древним, как сама суть жизни, правилам. Светлое темнеет, темное — светлеет. Линии размываются. Пластическая анатомия возникает на основе знания простых элементов, и, как венец реалистического изображения, может нести в себе любую идею. Изящество. Монументальность. Мимолетность всего живого. О чем думал Да Винчи, когда смотрел на стены Флорентийской академии? Восторгался ли ее сходящимися в одной точке линиями перспективы? Его модели давно мертвы. Нет больше улыбающейся дамы, нет и горностая. А здания все еще стоят. Два маленьких, но равнозначных элемента соединяются, чтобы сформировать нового человека. Из ничего возникает все. Из одной минуты исступленной гонки, которая в течение этой минуты кажется вековой, возникает то, что им не принадлежит. Соломон не сделал для этого многого. Он не сделал почти ничего, но все равно он стоит в центре зала, смотрит на лицо Арианы и видит страны, и народы, и времена. Его нет, его жизнь — доля секунды, пока человеческое веко движется вниз и вверх. Он — ничто. И он рад. Он моргает. Наклоняется и целует Ариану в щеку. — Ты выглядишь замечательно, дорогая. И мне нравится, как ты пахнешь. Ариана разглаживает и так идеально лежащий лацкан его пиджака. — Мне кажется, или я вижу Хорста? — Да, это он. Скажи мне, то, что он играет, имеет какое-то отношение к музыке? — Похоже на фантазм после прослушивания “Воццека”. Ариана медленно поднимается по ступенькам и идет к роялю. Соломон входит в группу посетителей, чтобы поддержать оживленную беседу, но краем глаза следит за подиумом. — Привет, Хорст. Это фрагмент из “Мистерии безумия в лавке дядюшки Антона”? Хорст Фельдграм подскакивает, протягивает Ариане руку и активно ей трясет. — Кого я вижу! Фрау Крон. Ни в коем случае, это мое новое сочинение, я назвал его “Поэма о любви между черепахой и бабочкой-однодневкой”. А ты слышала мою оперу? — Нет. Но я наслышана о ее музыкальном воздействии на ум слушателя. — Правда? — восторженно отзывается Хорст. — Давай тогда я наиграю избранные эпизоды! — Давай через месяц, — Ариана отодвигает его в сторону. — Боюсь, у меня от такой музыки могут начаться преждевременные роды. Она садится за рояль, неторопливо поправляет платье, ставит сиденье немного ниже. Убрав выпавшую из тугой прически прядь волос за ухо, она берет один аккорд. После бесконечного многоликого шума он действует, как гробовая тишина. Соломон с Уве открывают несколько бутылок шампанского и разливают их всем желающим по бокалам. Постепенно начинают исчезать закуски. Ариана исполняет ноктюрны Шопена. Она начинает с самого первого. Иногда ее замедления больше напоминают паузы — возможно, она уже успела многое забыть. Последний раз она играла ноктюрны очень давно. Шопен навевает воспоминания, напоминает Соломону о третьем курсе — времени влюбленности и постоянного удивления новой стране, языку, новой жизни. Соломон помнит ночь и полупустую комнату, в которой звук отражался от стен, и помнит, как Ариана села за фортепиано и начала на ощупь играть, закрыв глаза. Соломон засыпал, лежа на футоне, и ему казалось, что далекая, полная грустного томления мелодия обвивает его обнаженное тело, как саван. В его сердце была почти физическая боль, и, чтобы заглушить ее, он спросил шепотом: “Соседи теперь пожалуются на нас в домоуправление за то, что мы нарушаем общественный порядок?” “Пусть, — ответила Ариана, — но теперь я просто не могу не играть”. Сейчас Ариана выглядит так, как будто ей просто нравится наблюдать за своими руками. Они словно плывут через стоячую воду: ныряют и плавно поднимаются. Начинает звучать второй ноктюрн. Под такую музыку Соломон может только танцевать или плакать. Его глаза за те пять минут, что он стоит и слушает рояль, действительно становятся немного влажными. Он промакивает их платком, наливает обычное и безалкогольное шампанское в два бокала и идет на подиум. — Позвольте предложить вам выпить, — он ставит шампанское на крышку рояля. — Ты знаешь, лучше не ставить жидкости на инструмент, — говорит Ариана не отрываясь. Она прикрывает глаза, ее правая рука на ощупь играет похожий на эхо предыдущей мелодии, кружащий и не находящий гармонического пристанища пассаж. Это ее импровизация. — Знаешь, я не Хорст Фельдграм, — сообщает она. — Я не композитор и мне не хватает духа выдать падение крышки на клавиатуру за фантазию по мотивам Шенберга. Но я живу за счет эстетики. Я люблю все, что красиво. Поэтому я никогда не смогу забыть Шопена. — Выпей шампанского, — просит Соломон. — И представь, что там алкоголь. Необходимо немного разбавить уровень интеллекта в этом помещении. Если Ариана начнет рассуждать об эстетике, ему придется сложить оружие. Или попытаться вступить с ней в дискуссию. Чего она и добивается. Они выпивают. Соломон приносит закуски. Какой-то старичок на входе в зал уткнулся лицом в изображение груди с сосками и пытается сделать вид, что внимательно читает надпись на стене. Ариана фыркает, когда это видит. Соломон забирает бутылку со стола, и в это время Хорст Фельдграм подходит к нему, показывая бокалом в сторону Арианы. — Она неплохо играет. Но ей не хватает какой-то глубины. Знаешь, по-настоящему сильного романтического прочтения. — Я ничего не понимаю в прочтениях, — говорит Соломон, — но она мне нравится, а ты, в принципе, не очень. — Здравствуйте, — обращается к нему кто-то за его спиной. — Славная выставка. Я вас уже видел позавчера. Соломон смотрит назад. Перед ним — молодой человек с короткими светлыми волосами. Соломон припоминает, что тот приходил на презентацию фильма вместе с пожилой парой из лесной комнаты в квартале Роттир. — А, вы были в фокус-группе. Как вам кино? — Очень откровенно. Спасибо, что прорекламировали вашу выставку после окончания. Если бы вы этого не сделали, я бы и не пришел. Это ваша жена? Соломон кидает взгляд в сторону рояля. — Да, — говорит он. Его бледнокожий собеседник медленно кивает. — Она музыкант? — Она дирижер. Шампанское уже явно дало Соломону в голову, потому что он чувствует неуместную гордость. — Это она изображена на всех картинах? — Ну… — Соломону не охота публично признавать свой акт эксгибиционизма. — Это мой фантазийный образ. — Вижу, вы довольно много фантазируете. — Да, у меня хорошее воображение. — Давайте выпьем. Ром? — Здесь нет рома. — У меня есть, — собеседник достает из рюкзака несколько бутылок барбадоса с логотипом супермаркета “Реве”. — Я вас угощаю. — Я стараюсь не пить крепкие напитки. — И все же позвольте. За вашу замечательную выставку. — Так и быть. Спасибо. Они мешают ром с соком и выпивают. Тяжелый, приятный вкус. Соломон наливает себе снова. — Как назывался город, откуда вы родом? — Эдем. Новая Англия. — Эдем. Прекрасное название. Вы по нему скучаете? — Иногда. Ариана переходит на двадцатый ноктюрн. Чистая печальная мелодия, как траурные поля Аида, как течение реки Лета. Смены мажора и минора. Полные неизбывной муки трели. Бесконечность. Барбадос согревает Соломону пищевод и желудок. — А ваша жена откуда? — Она немка. — Она бывала в Эдеме? — Да, я ее туда возил. — Вы совершали с ней паломничество по местам вашей жизни? — Я показывал ей город, если вы об этом. — Простите, у меня личный вопрос. — Пожалуйста, — Соломон любуется золотистым цветом в бокале. Янтарь. Кадмий желтый. Охра. — Как же вы ведете такую активную профессиональную деятельность, если вы больны шизофренией? — Я пью рисперидон. Одна таблетка четыре раза в день. — Это большая доза. — Мне столько необходимо. Иначе я начинаю сходить с ума и испытываю желание немного… превысить мои полномочия. Соломона смешит собственная шутка. Похоже, он легко ввел фокус-группу в заблуждение на показе — и теперь он не намерен испортить эффект случайным признанием в том, что история фильма нереальна. Очень важно оставаться в образе. Приближается третий опрос. Так что пусть зрители достаточно прогреются — тем более что у этого посетителя в эксперименте участвует сразу вся семья. — И вы совмещаете такое сильное лекарство с алкоголем? — Ну… иногда я галлюцинирую. Это помогает мне в творчестве. — Не боитесь умереть? — Не знаю. — Понятно. А не боитесь, что ваш ребенок получит от вас ген шизофрении? — Никогда не думал об этом, — признается Соломон. Он идет и садится на одно из кресел в углу подиума. У него немного кружится голова, он засыпает и ему снится невероятно подробный сон. —*— Десять вечера. Соломон думает, что можно уже и уйти с мероприятия, все же изначально он и не собирался быть здесь после девяти. Полуночные зрители могут остаться, художественный квартал Роттир работает до последнего посетителя в ресторане на внутреннем дворе, то есть как минимум до полуночи. Они с Арианой прощаются со знакомыми и выходят в коридор. Никого нет. Кое-где даже не горит свет — вахтер прошел по опустевшему зданию и именем всей немецкой нации распространил экономящей ресурсы дланью орднунг. Соломона пробивает на смех. И почему только его так развозит от выпивки. Так быстро, что он не успевает досчитать до ста. Хотя Соломон всегда очень быстро пьянеет. Поэтому он старается не пить. Но сегодня исключительный случай. Важное мероприятие. Он заслужил. — Пойдем? — спрашивает он Ариану, наклонившись прямо к ее уху. — Мне надо в туалет, — вполголоса говорит она. — Не могу сейчас долго терпеть. — Пойдем. По дороге он берет ее за руку. В его голове шумит далекий прибой. Ему легко и хорошо. — Ты собираешься идти со мной? — спрашивает Ариана, когда замечает, что Соломон придерживает за ней дверь. — Почему бы и нет? — В женский туалет? — Там никого нет. Во всем крыле никого нет. Ариана закрывает за собой дверь кабинки. Соломон становится перед старым деревянным переплетом, открывает окно. Снаружи — черная ночь, внутри горит слабый свет. Самое подходящее время, чтобы слушать ноктюрны. Ариана моет руки. Соломон смотрит на ее пальцы и вспоминает, как они прикасались к клавиатуре. Нежно. Страстно. О боже. Он подходит к ней сзади. Обнимает ее за талию и прижимает к себе. Так, чтобы она чувствовала линию его тела. Перед их лицами обшарпанное зеркало. — Посмотри на нас, — шепчет Соломон ей в ухо, смеясь. — Посмотри на нас, мы в хорошей одежде, мы выглядим, как приличные люди. И все равно я возьму тебя, как дикарь. Все то же самое. То же простое действие. Боже, я хочу тебя. Откройся мне. Ариана отклоняется назад, кладет голову на его грудь. — Ты пьян, Соломон, — говорит она. — Но тебе повезло, что чем больше срок, тем больше я тебя хочу. — Тебе это не нравится? — Я совру, если скажу “нет”. — Что? — моргает Соломон. Он потерял нить в бесконечной цепочке немецких отрицаний. Что за сложный язык. Ничего не понятно. — Ничего, Соломон. Закрой дверь. Это добротное немецкое здание, построенное Вильгельмом Четвертым и отреставрированное во времена ФРГ. На входных дверях туалетов есть защелки. Соломон закрывает обе двери — входную и дверь в комнату с окном, где находятся они с Арианой. Он снова подходит к ней, его руки скользят по ее бедрам, поднимают подол ее платья вверх. Все его тело напряжено, как тело дикого животного перед броском. Потому что он знает, что совсем скоро пружина выстрелит. Совсем скоро. Еще совсем чуть-чуть. Ариана позволяет его рукам бродить, опуститься на низ ее живота и сдвинуть в сторону ее белье. — Чего ты хочешь? — спрашивает ее Соломон. — Хочешь, я встану перед тобой на колени? Хочешь, я сделаю так, чтобы ты кончила на моих пальцах? Сколько раз ты хочешь кончить? Скажи мне. Он смакует это слово, произнося его несколько раз. Обычно он немногословен, даже сдержан, воспитание не позволяет ему быть вульгарным. Его мать называет это унижением женщины. Сейчас алкоголь развязывает ему язык, Соломон опускается на колени, целует Ариану во внутреннюю сторону бедра, смотрит, как на его глазах она становится все более влажной. — Это потому, что я с тобой? — спрашивает он. — Или потому что мы здесь? Или потому что ты беременна? Ариана смотрит ему в глаза. Она красива. Она улыбается и ласкает кожу его головы. Она знает, как ему нравится. Соломон стонет. — Ариана, — говорит он, — ты выйдешь за меня замуж? Пожалуйста. Сколько ты еще будешь отказывать мне? — То, что я ношу твоего ребенка, еще не значит, что я буду твоей женой, Соломон. Она прижимает его голову к себе, он целует покрытую растяжками кожу живота, касается пальцами и ведет ими вниз, до тех пор, пока они не попадают в ее лоно. — Двенадцать евро — полный билет, а для студентов — восемь, — смеясь, шепчет Соломон, потому что ему кажется, что это просто очаровательная шутка, глубокомысленная и совершенно безобидная. Ариана моментально понимает, о чем он говорит. Она с трудом наклоняется и бьет его по щеке. У него гудит в ушах. — Для тебя — бесплатно, — говорит она, — не для того, чтобы ты меня оскорблял. Соломон молчит. Он явно сказал какую-то глупость, но ему не очень понятно, что именно ее оскорбило. Он двигает пальцами, смотрит, как они начинают блестеть в тусклом свете, он знает, под каким углом их повернуть, чтобы ее мышцы спазматически сжались. Он готовит место для себя. Чтобы она смогла принять как можно больше, хотя он все равно никогда не сможет войти целиком. Она слишком миниатюрная. А он слишком большой. Но он заботится о ней. Соломон думает об этом с гордостью. Она вздрагивает, откидывает голову назад и стонет. Стало так просто, думает он, заставить ее кончить, с тех пор, как она вошла в третий триместр. Возможно, ему стоило раньше подумать о ребенке. Не предохраняться, сделать так, чтобы она вечно вынашивала его детей. Когда он успел в нее кончить? Это было в тот единственный раз, когда она застала его врасплох, вырвала из сна, чтобы удовлетворить себя. Он признался ей в любви. Уже в который раз. А она не говорила, что любит его. Никогда. Возможно, ей нужен лишь секс. Друзья с привилегиями. Соломон смеется. В чем заключается его привилегия? В том, что он теперь может не использовать презерватив. Он поднимается, расстегивает брюки, которые пошил на заказ в ателье. Его новые брюки. Потому что старые куда-то делись. Куда они могли деться? Унзинн. Соломон задирает бархатное платье Арианы до уровня бюстгальтера, он хочет видеть ее, когда будет в нее кончать. — Пожалуйста, не усердствуй особо, — шепчет ему Ариана, смотря на него совершенно темными глазами. — У меня поясница болит из-за ребенка. И не толкай меня в стену. Будь ласковым. Она говорит это по-английски. Она знает его так хорошо. Он закрывает окно и помогает ей встать на колени на широкий подоконник, спроектированный Фридрихом Августом Штюлером. Всего один шаг. Он берет себя в руку. Подходит ближе и хватает ее за изящное, белокожее бедро. Он совершает движение вперед и со стоном погружается в нее, она такая горячая и так послушно расслабляется, чтобы он мог прижаться паховыми волосами к ее ягодицам. Musculus gluteus. Красота женской анатомии. Скоро ребенка достанут. Его вырежут через живот, а это все останется для него. Нетронутое. Он движется. Он начинает плакать от того, как хорошо ему в ней без презерватива. “Кондом, — думает он. — Это английское или немецкое слово?” Неважно. Важно ее тело. Он выходит и входит снова, и падает, и падает, и падает. Она сказала ему не усердствовать. Но она так стонет, когда он себя не сдерживает. Ему нравится, как она стонет. Она стонет, потому что она его… его… что-то блокирует его мозг, и он не может подумать слово. Его шлюха. Он кончает, кусает ее за шею, чувствуя, как толчками семя покидает его тело и попадает в нее. Ее место тут. Под ним. Они вдвоем дрожат. Соломон прижимает ее к себе и держит за живот, не давая отстраниться. Ариана громко дышит, и он ощущает, как со вдохом и выдохом движется под рукой ее тело. — Соломон, — говорит Ариана. — Мне тяжело. Он продолжает ее держать. В итоге она пытается его столкнуть, ударяет локтем в грудь и он наконец ее отпускает. На ее шее краснеет укус. Она прижимается головой к стене. Соломон вытирается салфеткой. — Не хочешь меня почистить? — спрашивает она. — От своей спермы, Соломон. И от слюны. Или, может быть, хочешь помочь мне спустится вниз? Соломон подает ей руку. Его мозг работает медленно. Он не может сделать оценку событий. Как все прошло? Он проявил себя хорошо? Ариана приводит себя в порядок. Соломон стоит, не шевелясь, и смотрит, как она вытирает с бедер светлую полупрозрачную жидкость. Его семя. Ариана моет руки и лицо. Долго очищает нижнюю часть тела. В конце она опускает платье, разглаживает ткань и проверяет, нет ли на ней пятен. — Твой фильм изменил тебя, Соломон, — говорит она. — Я такой, как был. — Может быть, но ты ведешь себя иначе. Ты показываешь свою плохую сторону. Я понимаю, что у каждого человека есть вторая сторона. Даже у тебя. Но раньше ты хорошо проводил границу между тем, что можно, и что нельзя. — Прости, но мне нужно поспать, чтобы я понимал, о чем ты говоришь. — Я понимаю, что ты ничего не запомнишь. И поверь, я никогда не обманывалась по поводу мужской натуры. Но я хочу только того мужчину, который уважает то, что имеет. Соломон просто смотрит на ее отражение. Ариана распускает длинные волосы и переделывает прическу, зачесывает их пальцами назад и фиксирует в тугой узел. Она всегда хочет быть опрятной. Даже сейчас. — Что ты пытаешься мне сказать? — Ты никогда больше не будешь напиваться так, чтобы я не чувствовала себя в безопасности рядом с тобой. Если ты это сделаешь еще раз, — Ариана ловит взгляд его глаз, — я от тебя уйду. — Ты серьезно? — Абсолютно. Я оставлю тебе ребенка и уйду. Я хотела иметь его только потому, что любила тебя. Но если ты будешь играть моим телом, насиловать меня, как сейчас, если ты будешь шутить о том, что ты входишь в меня, потому что из нас двоих только у тебя есть член, а я создана тебя принимать — я тебя никогда не прощу. Я заставлю себя прекратить любить мужчину, который так себя со мной ведет, ты понял? Соломон смотрит в сторону. Ариана берет его за подбородок и поворачивает его лицо к себе, заставляет смотреть ей в глаза. — Ты можешь бриться сколько хочешь, Соломон, сколько тебе угодно. Но если ты насильник — оно у тебя внутри. Если ты делаешь мне больно — то грош тебе цена. Соломон открывает двери. Ариана держится от него поодаль. Он видит, что она плачет. Он не знает, что ему делать. Она наверняка не захочет, чтобы он ее трогал. — Почему ты расстроена? — спрашивает он. — Потому что ты выставил мое обнаженное тело всем на обозрение, а теперь над ним надругался. — Ты сама согласилась, — беспомощно говорит он. От его триумфа не осталось и следа. — Ты согласилась и на выставку, и на секс. — Потому что я думала, что ты будешь беречь меня. Тем более сейчас, — она останавливается, — когда я уже восемь месяцев вынашиваю твоего чертового ребенка, из-за которого я не могу нормально спать, полноценно дышать и стоять прямо. Сходить в туалет это чертов квест. Наклониться и встать обратно это путешествие в один конец. Потому что я не могу встать обратно. Тебе не понять этого, Соломон. Ты можешь только думать о том, что ты размножаешься, как чертов Иаков, рассыпая по всей Западной Европе свои непритязательные семена, в то время как на самом деле все, что ты делаешь, — это несколько неловких движений, на которые ты только и способен, когда пьян. Ты думаешь, что если владеешь языком и пальцами чуть лучше, чем полено — у которого, между прочим, даже нет никаких языков и пальцев, — то это служит тебе индульгенцией за всю твою грубость? Ты даже не понимаешь, что если я говорю тебе быть нежнее, это не кокетство и не эротическая игра, это значит, что я прошу тебя быть нежнее, мать твою, Соломон, потому что иначе я чувствую себя плохо. Ты просто жалкий любитель поговорить о великом, пока твои ноги стоят в дерьме. Соломон никогда не слышал, чтобы Ариана так много ругалась. Он вообще редко слышал, чтобы она ругалась. Она воспитана пастором и учительницей, такой язык не в ее натуре. Соломон не может собраться, чтобы подумать о том, что произошло. Он только понимает, что сделал ей больно. Он тянется к ее плащу, чтобы помочь ей одеться, но Ариана окидывает его таким взглядом, что он отшатывается. В здании тихо. Из окон коридора видны горящие во внутреннем дворике квартала фонари. Ариана не может идти так быстро, как раньше. Она двигается осторожнее, и Соломону необходимо подстраиваться по ее шаг. — Я думал, тебя устраивают мои пальцы, — отвечает он. Его мысли уплывают. Он чувствует приятную истому. — Я помню твой взгляд, когда они в тебе. Ариана выглядит усталой. — Перестань. Не говори этого. Достаточно уже, что мое тело видела целая толпа народа. — Тут никого нет, — он оборачивается, разводит руками. — Пусто. — Мне некомфортно от этого. Соломон умолкает. На улице нет ни души, только под светом фонаря стоят рядами прикованные к металлической стойке велосипеды. Тепло. В этом году выдалась поздняя осень, поэтому Соломон не носит куртки, Ариана же застегивает свой длинный осенний плащ. Шею она закрывает светло-розовым шелковым платком. Его подарок. Почему она злится, думает Соломон, когда он внутри и снаружи нее. Неужели она не понимает, что не сможет просто так его забыть. Он пророс в ее сердце, она только что сказала, что любит его. Как она сможет забыть его, когда она ночами вдыхает его запах вот уже десять лет. Они идут к метро. Вокруг кучкуются одноэтажные бараки Кройцберга. Трейлеры, стоящие прямо под окнами Роттира. Анархия. Соприкосновение Западного и Восточного Берлина. Свобода. Ветер легко шевелит листья деревьев, и они шепчут Соломону, шепчут, что мир прекрасен. У Соломона все еще дрожат ноги, когда он вспоминает, как прижимал к себе Ариану напротив кабины женского туалета. — Скажи мне, — спрашивает он, — почему ты не хочешь выйти за меня замуж? Я недостаточно хорош для тебя? — Я не собираюсь серьезно говорить об этом с пьяным. Ариана смотрит вперед, каблуки ее туфель стучат по мостовой. — Я знаю, в чем дело. Дело в твоих родителях, да? В твоем отце, который назвал тебя шлюхой, — Соломон сам не верит, что произнес это слово вслух. И ничего не произошло — мир не обрушился на него. — А знаешь почему? — Я знаю почему, Соломон. — Что ты знаешь? Ариана останавливается, поворачивается, и ее глаза блестят в свете фонарей, ее ровные правильной формы брови разделяет первая крошечная морщина. — Я знаю, что ты собираешься оскорбить меня. Я знаю, что ты скажешь. Пожалуйста, лучше тебе этого не делать. Потому что это будет конец. Она говорит это почти умоляюще. Она протягивает руку, обнимает его неловкую ладонь, сжимает ее и не отводит от него глаз. Что-то решается в этот момент. Он не очень понимает, что. — Правильно, — наконец отвечает он. — А знаешь, что я хотел сказать? Что твой отец прав. Ты шлюха и понесла от еврея, возможно тебе стоило сделать аборт и съехать к какому-нибудь немецкому мальчику, бледнолицему и малокровному. Такому же, как ты. Ариана разжимает руки. Она вздыхает и по ее лицу течет слеза. Светло-розовый шейный платок быстро темнеет. Слезы текут из ее глаз потоком, она отворачивается, потому что ее начинают душить рыдания. Она не хочет рыдать при нем. — Уходи от меня, Соломон, — говорит она. — Уходи навсегда. — Когда мне собрать вещи? — спрашивает он, испытывая злорадство. Он сумел сделать ей больно. А ведь он думал, что на это неспособен. — Когда хочешь. — Ты действительно готова отдать мне ребенка? Она колеблется. Она плачет. Она ему ничего не отвечает. — Ты знаешь его пол? — Да, — шепчет она. — Это девочка. — Тебе незачем так плакать, ведь это же ты меня прогоняешь. — Я лучше буду плакать сейчас, чем когда ты снова признаешься мне в любви, а потом унизишь. — Готов поспорить, твои бедра все еще в моей сперме, — говорит Соломон. — Она течет из тебя. Кап-кап. Ариана дрожащей рукой дает ему пощечину. Вторую за этот вечер. Он наклоняется к ней и медленно поднимает руку. —*— Соломон просыпается от прикосновения к щеке. Он заснул на кресле в углу подиума. Пытаясь понять, где находится, он трет глаза. Его окружает бесконечный вихрь карандашных портретов. Ариана стоит перед ним, немного наклонившись, и держит теплую ладонь у его виска. — Который час? — Уже почти полночь, — Ариана присаживается на широкий подлокотник. — Ты так крепко спал. Почти все ушли. — Я напился, как черт. Она принюхивается. — Странный запах. Вы разве заказывали что-то кроме шампанского? — Нет, но один из посетителей угостил меня ромом. И я прилично выпил. — Как ты себя чувствуешь? — В голове туман. Но мы можем идти домой. — Хорошо. Потому что мне нужно прилечь. Соломон поднимается. Он весь в холодном поту, влажная рубашка прилипла к спине. Ему нечто приснилось. Нечто ужасное. Ему приснилось, что он повел себя, как кто-то чужой. Неужели это кошмары из-за фильма? Они теперь все время будут преследовать его? Соломон расстегивает воротничок, пьет воду и прохаживается по подиуму, чтобы немного привести себя в тонус. Он проспал в сидячем положении около двух часов. Ариана закрывает рояль, не торопясь повязывает шейный платок. Соломон обнимает ее за пояс, когда она проходит мимо. — Разреши предложить тебе пальто. — Пожалуйста. Он подает Ариане плащ, придерживает рукава, пока она продевает руки. — Ты не злишься на меня? — Нет, отчего? — Из-за чего-нибудь. — Если ты спрашиваешь из-за рома, то все в порядке. У тебя же открытие выставки. Если бы ты был очень нужен, я бы тебя растолкала. — Можно тебя кое о чем спросить? — его голос звучит неуверенно. — Конечно. — Если бы я сделал тебе предложение, ты бы снова отказалась? Ариана приподнимает брови. Подумав, она берет у него из рук бутылку воды, отпивает и возвращает обратно. — Ну… возможно, тебе просто стоит попробовать еще раз? Соломон улыбается ей. Он осматривает зал. В нем всего несколько человек — наверное, заглянули из ресторана. Смотрителей из Роттира уже нет. Теперь редкие посетители могут войти внутрь бесплатно. — Пойдем? — Да. Только, — Ариана понижает голос, — мне нужно зайти в туалет. — Подождать тебя здесь? — Как пожелаешь. Ариана уходит. Соломон берет книгу отзывов и начинает листать ее, не особо вглядываясь в текст — на самом деле ему нужно подумать. Он видел жуткий сон. С чего бы? Соломон спрашивает себя, неужели он настолько неуверен в себе, что его подсознательное желание самоутвердиться выливается в такую мерзость. Неужели он настолько жалок, что единственное, за что цепляется его мозг — это фантазии, в которых он ломает все, что ему дорого. Неужели он такой? Просто имитация нормального человека, скрытый психопат? Соломон пытается сохранять холодный рассудок. Как-то Ариана сказала ему, что мысли еще ничего не значат. Она верит в него. Он раскрывает журнал на первой попавшейся странице. Там нарисован жирный плюс и написано: “Спасибо, я теперь ваш должник”. Соломон усмехается. Кто-то настолько впечатлился обнаженной натурой, что решил оставить отзыв. Он вспоминает премьеру фильма. Краткая презентация, показ, послесловие, опрос. Когда пошли титры и он вышел на сцену, никто не аплодировал. Все смотрели на него молча — с ужасом, отвращением или равнодушием. Одна пожилая женщина не могла подняться с сидения и ей пришлось помочь уйти. Он слышал, что ее потом вырвало за дверью. Не каждый может смотреть на фотографии искалеченного мертвого тела, не каждый может слышать подробное описание убийства. Люди вспоминают своих жен, сестер, дочерей. Делают перенос. Пожилая пара, которая так восхищалась творчеством Соломона в прошлом году в Роттире, выглядит совершенно убитой. Они смотрят с опаской, мужчина в очках будто окостенел, его лицо — бледная маска. Его жена облизывает пересохший рот. Они приняли это близко к сердцу. Они знали, что в фильме будет высокий рейтинг за счет графических сцен, но не знали, что речь пойдет о самом Соломоне. Их сын — незнакомец с ромом — выглядит более спокойным, даже заинтересованным. Что же, он из другого поколения. Наверняка видел много подобного в интернете. — Мы понятия не имели, что у вас такая тяжелая судьба, герр Крон, — первой говорит мать семейства. — Мы понятия не имели. Нам жаль. Отец ничего не говорит, он молча кивает, отводит взгляд, словно боится заразиться безумием, подталкивает жену и сына в проход и уходит. Соломон переключает внимание на других людей. До него доносится возбужденный разговор студентов из второго ряда — один из них возмущается, что опасных для общества людей не держат взаперти. “Америка готовит себе собственную смерть, — слышит Соломон, — выпуская таких мудаков, как он. А теперь он еще и здесь. Высматривает новых жертв. Государство ему, небось, еще и пособие платит”. Соломон отключает лишние эмоции. Он знает, что если будет воспринимать такие слова близко к сердцу, то не сможет работать в сфере искусства. Все что ему надо — это результаты опроса. Зрителей разделяют на группы и в разных помещениях просят честно прокомментировать на камеру впечатления от увиденного. Соломон еще не успел просмотреть все записи, так что его ждет много интересных откровений. Соломон вынимает телефон. С того момента, как ушла Ариана, прошло больше десяти минут. Может быть, у нее проблемы? Может, ей стало плохо в туалете? Нет, скорее всего, ей просто нужно чуть больше времени. Но все равно Соломон набирает ее номер. Она не отвечает. Соломон на всякий случай оглядывается в поисках ее сумки, хотя помнит, что она взяла вещи с собой. Он решает проверить. Выйдя из зала, он стучится в дверь туалета. Закрыто. Наверное, дирекция Роттира пытается таким образом бороться с неаккуратностью туристов, закрыв ближайший к главному входу туалет на замок. Что за глупость, думает Соломон. Любимое занятие потомственных немцев — в любых ситуациях маниакально тестировать педагогические методики на случайных людях. Теперь они решили посмотреть, куда заведет любознательных путников требующий освобождения мочевой пузырь. Соломон проходит через холл и сворачивает влево, на ходу снова набирая номер Арианы. В самом конце левого крыла должна быть еще одна женская уборная. Звук шагов гулко разносится по широким вильгельмовским коридорам. Соломон идет быстрее — в нем пробуждается беспокойство, в желудке появляется странное сосущее ощущение. Во рту тошнотворный привкус барбадоса. Еще издалека Соломон слышит тихий звук, похожий на жужжание осы. Звук становится все громче. Первая симфония Бетховена. Телефон Арианы. Расстояние доносит только высокие частоты, но Соломон моментально узнает музыку. Он подходит, глубоко вдыхает и распахивает дверь. — Спасибо, герр Крон, — говорит ему светловолосый молодой человек у окна. — Я ваш должник. Это незнакомец с барбадосом. Перед ним, замерев, стоит Ариана. Ее плащ расстегнут, открытая сумка лежит на полу в куче старых проводов-инсталляций. Оттуда доносятся звуки первой симфонии. Звонок заканчивается и затихает. Тишина. Незнакомец держит левую руку на затылке Арианы, правой как будто приобнимает ее спереди за шею. Пальцев не видно под шейным платком. — Что происходит? — спрашивает Соломон. Его голос тут же осипает. — Ариана, пойдем. — Она не пойдет, — говорит человек. — Ей незачем уходить. Позвольте представиться. Меня зовут Гюнтер Рот. В свете лампы тускло блестит металл: краешек лезвия ножа в правой руке Гюнтера Рота. Ариана резко и поверхностно дышит. Она сглатывает, и Соломон понимает, что в этот момент нож под платком прикасается к ее коже. Соломон трезвеет. Дымовая завеса в его голове рассеивается, и он начинает мыслить с потрясающей ясностью, но тело превращается в камень. Его мышцы слабеют и перестают слушаться. У этого человека нож. В любой момент он может совершить надрез. Что делать. Рука Соломона не поднимается. Ариана не отводит от него взгляда. У нее большие, спокойные, грустные глаза. Возможно, она понимает, что это может быть последний раз, когда она его видит. — Что вам надо? — Я хотел поблагодарить вас, герр Крон, — Гюнтер Рот приветливо улыбается. — За ваш фильм. За вашу честность. За то, что раскрыли мне себя. Я сам шизофреник, и всю жизнь мучился, разделяя себя и болезнь. Но вы помогли мне понять — этого можно не делать. Я и есть болезнь. Соломон не может сказать ни слова. Что он наделал. Что. От улыбки Рота, от его рук на шее Арианы ему так страшно, что он почти не может себя контролировать. По телу бежит холодная волна, в животе крутит от волнения. Его сейчас вырвет. Только не сейчас. Боже, только не сейчас. Соломона рвет на пол. Он чувствует запах рвоты, видит следы на своем пиджаке. Его рвет, пока его беременная девушка стоит под лезвием ножа. Это худший кошмар Соломона. Гюнтер Рот вежливо пережидает, позволяя Соломону выпрямиться и вытереть рот, и только потом начинает говорить снова. — Знаете, герр Крон, вы, наверное, моя ролевая модель. Вы такой, каким бы я хотел быть. Шизофрения не мешает вам заниматься любимым делом, вы, наоборот, используете ее во благо искусства. Увидев вас, я подумал, — благообразное лицо Гюнтера Рота осеняется улыбкой, — а что, так можно было? Вы открыли для меня мир. Меня всегда пытались вылечить, скрывали от знакомых мой диагноз. А вы ничего не боитесь. Вы гордо говорите миру, что с вами нужно считаться. Скажите, — спрашивает он, кивая на Ариану, — в нее вы тоже вставляли руку? Скажите, это правда, что вагина женщины такая тесная и горячая, что кулак совсем не хочется доставать? — Это не правда, — говорит Соломон. — Я не шизофреник. Это все фикция. Проект. Пожалуйста, отпустите ее. Я прошу. — Я не верю. Вы ведете себя, как шизофреник. Это ни с чем не спутаешь. — Это фильм. Игра. Я копировал клинические видео. Это актерство. — Нет. Я имею в виду — сейчас. Я следил за вами. Это все правда, — Гюнтер Рот понимающе, даже по-доброму смотрит на него. “Чего я жду? — думает Соломон. — Я должен ударить его. Это всего лишь секунда. Он ничего не успеет. Перерезать шею не так уж и просто. Я должен ударить. Давай”. Он хочет напрячь тело, попытаться просчитать траекторию броска и удара, встать в нужную позицию. Все просто — как в спортзале. Но он не может. Все его расслабленные мышцы просто висят на нем мертвым весом. — Я подумал, — немного мечтательно продолжает Гюнтер Рот, — как я могу отблагодарить его? Я у него в долгу. Сначала я подумал, герр Крон — я принесу вам ром и переправлю вас в чудесный Эдем. Вы сделаете глоток и отправитесь туда — я же знал, что вы принимаете лекарства, а они плохо сочетаются с этанолом. Но вы живы. Да это и неважно: когда я увидел вашу жену, то решил начать с нее. Я так долго мечтал убить кого-то. Видеть, как выходит кровь. Слышать последний вздох. Скажите, это приятно, когда отнимаешь чью-то жизнь? Это даже звучит здорово. Отнять жизнь. Отправить на небеса. В Эдем. Навсегда. Переместить душу. Трансфер. Как Харон через реку Стикс. Я даже придумал забавную деталь — я буду класть в рот моим душам по одному евро. У вас найдутся монеты? Ничего страшного, у меня есть какая-то мелочь. Соломон напрягает руки. Он так концентрируется, что чувствует, как у него лопаются сосуды в глазах. — Простите, фрау Крон, — говорит он Ариане, — если нож будет немного тупой. Вы понимаете, это было спонтанное решение. Я сегодня впервые узнал о вашем существовании. Вы покорили меня. Я хочу увидеть, как вы истекаете кровью. Вы позволите мне вырезать ваше дитя? Это должно быть очень красиво, я уже предвкушаю. Посмотрите, у меня дрожит от нетерпения рука. Его рука действительно дрожит. — Я не мог отвести от вас взгляд. Я представлял, как вы сидите в Эдеме — вокруг вас девственно белая комната — и играете на рояле Шопена. Без конца. Вечно. Разве это не лучше, чем ходить по этим темным коридорам? А ваше прелестное дитя будет сидеть рядом с вами, как маленький Иисус. Согласитесь, звучит очень поэтично. Я зашел в ресторан, заказал себе стейк. Средняя прожарка, сочное мясо. Я забрал с собой нож. Резал стейк и представлял, как проведу ножом по вашей нежной коже. Боже, — говорит он, — кажется, у меня эрекция. Он стоит сзади Арианы, трется об нее, и Соломон закусывает губу, пытаясь болью вернуть себе силу контролировать мышцы. Но он не может. Он ни разу в жизни не ударил человека. От одной мысли об этом у него захватывает дыхание. Он вспоминает себя в семнадцать лет, видит нависшее над ним грозное лицо отца. Отец смотрит на него, как на чужого. Еремайе в этот момент оперируют ладонь и предплечье. “Я же сказал тебе следить за братьями, — от гнева у его отца пропадает голос. — Я же сказал тебе, потому что ты старший. А где ты был, Соломон, где ты был?” И его отец, его добрый отец, который ни разу не тронул его и пальцем, наматывает его длинные волосы на кулак и бьет, раз за разом бьет его затылком о стену пристройки, пока у Соломона глаза не закатываются от боли. Он видит в руках отца клок вырванных с корнем черных волос. По лбу течет кровь. Соломон, втянув голову в плечи, бредет домой, поднимается по задней лестнице в свою комнату и долго смотрит на себя в зеркало. Вынимает ножницы и состригает волосы, наблюдая, как они падают на пол. Ему так плохо из-за того, что отец ударил его, что он решает уехать далеко-далеко. За океан. Навсегда. Он не может смотреть отцу в глаза. Он не может смотреть в прекрасные глаза матери, зная, что рано или поздно она прочтет в его взгляде, кто это с ним сделал. Соломон закрывается в себе. Все падает у него из рук. Он не может больше рисовать. Он не может завершить ни один проект. Его отец, его кумир оказался обычным озлобленным человеком. Его семья — это не прибежище от всех невзгод. Соломон хочет найти кого-то, кто будет любить его так, как мать любила отца, он хочет, чтобы его голову не вытрясали, как ведро с мусором, чтобы его кожу не разрывали, как тонкий лист, чтобы в чьих-то руках он чувствовал себя защищенным. Навсегда. После окончания школы Соломон садится в самолет и улетает в Берлин. — Я не шизофреник, — повторяет он, и холодный ужас отдаляет его от тела, оглушает и снова делает семнадцатилетним, избитым, потерявшим дар речи, прижавшимся окровавленным лбом к стене в ванной подростком. — Пожалуйста, отпустите ее. Я прошу вас, я умоляю. Гюнтер Рот непонимающе смотрит на него. Он приподнимает брови и вопросительно хмыкает, его правая рука движется под платком, Ариана закусывает нижнюю губу. Капли крови. Рот разрезал кожу. Красный. Соломона начинает трясти. Он слышит, как стучат его зубы. Он не может пошевелиться. — Но как же так, герр Крон? — удивленно спрашивает Рот. — Я вас не понимаю. В чем дело? Вы же убили двадцать три девушки. Вы резали их, получали удовольствие. Я хочу тоже. Почему мне нельзя? Или, может быть, вы хотите, чтобы я начал с ребенка? Хотите сами вытащить матку? Я вам позволю. Вы же мой идеал. — Герр Рот, — впервые говорит Ариана, — вы ошиблись. Я знаю моего мужа десять лет. Он никогда не болел шизофренией. Он не убил ни одного человека. Он вас обманул. Позвольте мне уйти. Она старается говорить спокойно, но тон ее голоса повышается в конце каждой фразы. Она едва держится. Она ответственна сразу за двух человек. — Так вы тоже не знали? — спрашивает Рот. — Он и от вас сумел скрыть? Я восхищен. Рот отпускает затылок Арианы, тянет пальцы к ее уху и дергает за серьгу с аквамарином — подарок на совершеннолетие от ее матери. Серьга разрывает мочку уха. — Вот так, — завороженно смотрит Рот. — Я устал ждать. Первая кровь. — Соломон, — Ариана зовет его. — Сделай что-нибудь. Действуй. Я люблю тебя, Соломон. Я в тебя верю. Он медленно совершает три шага вперед. Она назвала его мужем. Это значит, она считает его достойным человеком. Она хочет быть с ним до конца. Несмотря на всю его слабость, глупость и неуверенность в себе. Ее отец презирает его. Соломон считал, что Ариана относится к нему так же. Теперь он осознает, что всегда так думал. Годами он искал проявлений ее любви, слов о том, как он хорош для нее, подтверждения, что его усилия ценят и что он, наконец, заслужил право называться мужем. Он считал, что ее беременность как-то подтверждает его мужское начало. Но он ошибался. Она и так любила его все это время. С самого первого дня, когда она улыбнулась ему во время прогулки, когда ответила на его поцелуй, когда пришла к нему домой и они впервые вместе приготовили ужин. Когда играла ему ночью Шопена. Когда держала его голову на своей груди и пропускала через пальцы его длинные волосы, когда сказала, что он по-библейски красив. Она любила его все эти десять лет, а он ждал, когда разверзнутся небеса и нарекут его тем, кем он и так являлся. Ждал поворотного момента. Этот момент происходит сейчас. Соломон подходит к Гюнтеру Роту, замахивается и одним ударом в лицо отправляет его в нокаут. —*— Ариана, к своему удивлению, не переживает так, как могла от себя ожидать в подобной ситуации. Она мыслит четко и ясно, видит кровь на пальцах, но сами раны совершенно не чувствует — выброс адреналина не дает потерять самообладание. Соломон вытаскивает Рота на маленький открытый балкон и закрывает дверь. Его руки так трясутся, что ему не с первого раза удается привести ручку в исходное положение. — Не боишься, что он спрыгнет? — спрашивает Ариана. — Я боюсь, что он останется с тобой в одном здании. Ты как? — На удивление, нормально. Ариана ждет, когда осознание ситуации обрушится на нее, но пока что этого не происходит. Она не чувствует никакого страха, наоборот, ей почему-то любопытно, что будет дальше, и хочется смеяться. “Наверное, начинается истерика”, — с деловой заинтересованностью думает она. Но у нее не сбивается дыхание, руки прекрасно слушаются ее, поэтому она подносит их к шее, развязывает узел тонкого шелкового платка и снимает его. Разглядывает ткань на просвет — ей не хочется, чтобы на шелке остались порезы от ножа. Но все в порядке, там лишь несколько капель крови. Ариана аккуратно складывает платок и убирает в карман плаща. Соломон звонит в полицию, а после в скорую. Он говорит, что должен позвать вахтера, но Ариана задерживает его. Она берет салфетки и очищает пиджак Соломона от следов рвоты, пальцами вымывает их из его бороды. Набрав в бутылку ледяной воды из-под крана, она заставляет Соломона выпить, пока он, сгорбившись, стоит рядом с раковиной, не сдвигаясь с места. Она прикладывает мокрую салфетку к своему раненому уху, чувствует приятный покалывающий холод воды. После они вместе возвращаются в холл, Соломон стучится в комнату охраны и просит скучающего, недовольного беспокойством пожилого мужчину пройти с ними в женский туалет в левом крыле. Когда вахтер узнает, что скоро здесь окажется полиция, то становится еще более недовольным, понимая, что придется задержаться после полуночи. Но он идет в левое крыло, и слышит, как за деревянной балконной дверью Гюнтер Рот спрашивает, нельзя ли вернуться внутрь — ему нужно помочиться. Приезжает целая толпа народу. Врач в красной униформе документирует порезы на шее Арианы, ее ухо обрабатывают спиртовым раствором. Ей нужно в больницу, где ей смогут наложить швы. Она ничего не чувствует, но кивает — конечно, она поедет. Нет повода для волнений, все хорошо. Социальный работник и женщина-врач отводят ее в сторону и говорят с ней о психологической помощи жертвам, спрашивают, все ли в порядке. Они имеют в виду ребенка. Но Ариана не замечает, чтобы в ней что-то изменилось. У нее ничего не болит и нет спазмов, на самом деле, она осознает себя странно полноценной. Впервые у нее нет ни процента диссоциации — больше всего ей хочется вернуться домой и уснуть рядом с Соломоном. Это был длинный день. Гюнтера Рота забирает полиция. Он на прощанье улыбается, пытаясь кивнуть Ариане. “Приятно было с вами познакомиться, фрау Крон”, — бросает он, стоя между двух полицейских на пороге. Вырванную серьгу забирают вместе с ножом, как и книгу отзывов Соломона, где стоит отзыв Рота и жирный крест. Туалет опечатывают. Ариане немного жаль посетителей Роттира, которые теперь будут вынуждены делить три покрытых налетом писсуара в мужской уборной на втором этаже. Ее везут в пункт неотложной помощи в Шарите. Соломон широко раскрытыми глазами смотрит, как за ней закрывается дверь операционной. После их сопровождают до полицейского отделения Фридрихштрассе. Они не спят всю ночь. Под утро у Арианы мучительно тянет в пояснице, она уже не помнит, что рассказывала полицейским и как именно подписала заявление. Она просто хочет лечь в постель. Именно это она и делает — придя домой, умывается, снимает одежду и сразу же ныряет под одеяло. Она подумает обо всем завтра. Когда отдохнет. Занимается рассвет. Лежа в постели, она слышит тяжелые шаги Соломона: кровать прогибается под его телом, от него пахнет потом и остатками парфюма. И она вспоминает. В полусне к ней приходит яркое, потрясающе реалистичное воспоминание. Ариана возвращается с работы. Вокруг ни души. Подошвы ее туфель стучат по мостовой. Звонят церковные колокола. Вдруг на другой стороне улицы она видит нечто, что приковывает ее внимание. Ариана машинально поднимает глаза. Напротив нее, прямо у церковного входа, стоит ее отец. Она изумленно приглядывается, пытаясь понять, не могла ли она его с кем-нибудь перепутать. Она не видела его вот уже шесть лет. Но нет, это несомненно он. Невысокий мужчина с седеющими пепельными волосами, тонкими чертами лица и пронзительным взглядом светлых глаз — Ариана смотрит на него, как в свое зеркальное отражение. Это Вернер Хофбергер. Что он тут делает? Следит за ней? Она хочет подойти к нему, торопится перейти через дорогу. Но отец замечает это, поворачивается и исчезает за колоннадой — он не хочет с ней говорить. Ладно. Ариана возвращается на дорогу и идет домой. Надо позвонить матери, спросить, что отец делает в Берлине. Она не хочет быть жертвой сталкинга, даже со стороны родителей. Прошлое в прошлом. Они изгнали ее из семьи — так пусть придерживаются своего слова. Старая обида поднимается. Ариана изо всех сил пытается ее подавить. Выкинуть мысли о родителях из головы. Навсегда. В ванной ее квартиры горит свет. Что за чертовщина. Ариана точно помнит, что выключала все лампы. Она входит внутрь, и до нее доносится странный запах. Матовая ширма задвинута, и за ней она видит большой темный силуэт. Ариана отдергивает ширму в сторону. В ванне лежит Соломон. Он мертвецки пьян, его голова откинута назад, так, что кажется, что его шея сломана в том месте, где выступает кадык. На полу видны следы рвоты. Они же есть и в раковине рядом. Ими же покрыт и сам Соломон от воротничка рубашки до низа выходных брюк. Наверное, его безостановочно рвало, пока он шел по коридору до ванной комнаты, пока стоял, наклонившись над раковиной, пока принимал внутри ванны позу эмбриона. Пахнет мартини. Это так отвратительно, так мерзко. Соломон похож на собственный труп — желтоватый оттенок лица, глаза, глубоко запавшие в глазницы, неестественная поза, в которой он застыл прямо в выходной одежде — в костюме, вполне пригодном и для похорон. Его волосы спутаны, в бороде застывшая кашица — содержимое его желудка. Ариана садится на пол. С парализующим страхом касается шеи над воротничком — слава богу, кожа теплая. Ариана никогда не видела Соломона в таком состоянии. Он быстро пьянел, поэтому старался не пить вообще — ничего, кроме редкого бокала вина за семейным ужином. Но сегодня у него презентация проекта. Наверное, было много его бывших однокурсников, которые уговорили его выпить за компанию. — Соломон, — зовет Ариана. Ее голос звучит жалобно и почти отчаянно. — Соломон. Дорогой. Это я. Конечно, он ее не слышит. Он спит. Ариана чувствует такую беззащитность, как в тот год, когда отец написал ей письмо. Тогда Соломон сказал ей, что будет защищать ее. Что всегда будет на ее стороне. Конечно, он сдержал обещание. Это опьянение всего лишь мелочь, случившаяся впервые за много лет. Но это неважно. Нечто в Ариане меняется, преображается и делает ее страшно уязвимой. Ей нужна поддержка родителей. Ей нужно, чтобы они были в ее жизни, и чтобы она всегда могла к ним обратиться. Ей нужно немного безусловной любви. Она звонит в родительский дом. Мать тут же поднимает трубку. — Мама, — говорит Ариана. — Это я. Ее мать молчит. — Что тебе надо? — наконец говорит она. — Я видела папу. Сегодня в Берлине. Он следил за мной. Зачем? — Это не твое дело. — Мама, — говорит Ариана, и ее голос прерывается, становится выше. — Мама, мне нужна помощь. — Что с тобой? — Я чувствую себя плохо. Мне нужна поддержка. — Что такое? — Дело в Соломоне. Вернее, не в нем, а во мне. Вернее… — А ведь я говорила тебе, что так будет, — перебивает мать, — что ему на тебя наплевать. Он использует тебя и выбросит — такова еврейская натура. Ты сама виновата в этом всем, а ведь я пыталась тебя предупредить, а ведь я тебе говорила. Ариана кладет трубку. В ее ушах эхом звучит последняя фраза: “говорила, говорила, говорила”. Она сама виновата. Раздев Соломона до нижнего белья, она чистит его ботинки и складывает все остальные вещи в мусорный пакет, желая поскорее избавиться от них — потому что не выдержит, если ей придется нести их в химчистку. Она набирает для Соломона ванну, включая воду прямо поверх его ног, и моет его голову, лицо, грудь и руки. Она хочет избавиться от запаха опьянения навсегда, смыть его в канализацию, чтобы он не стоял у нее в носу как напоминание, что иллюзии оказались разрушены. Не бывает идеальных людей — Ариана знает, что должна быть благодарна миру уже за то, что ей достался человек, единственное прегрешение которого — напиться и уснуть в ванне. Но все равно, она оказалась к этому не готова. Она слишком много мечтала. Она вытирает Соломона, долго промакивает полотенцем его густые кудри. Выносит мешок с одеждой на улицу, открывает ключом мусорный контейнер и смотрит, как он медленно погружается обратно в землю, скрывая внутри себя свидетельства ее падения. Она моет раковину и пол. Разбудив Соломона, помогает ему лечь в кровать, достает из ушей материнские сережки и убирает их в сейф — с глаз долой. Закрывшись в гостиной, она ложится на старый футон рядом с фортепиано и укрывается одеялом. Она думает, что никогда этого не забудет. Но на следующее утро она не может вспомнить ничего, что случилось предыдущей ночью.