Земля обетованная

Двадцатого ноября через кесарево сечение рождается Нани Хофбергер. Утром Ариану тошнит от волнения, и она говорит Соломону, что не сядет в такси. Ей плохо от одной мысли о движении автомобиля. Кроме того, ей парадоксально кажется, что она не поместится на сиденье — такой огромный ее живот. Поэтому, выйдя из квартиры, они тут же спускаются в почти пустое в шесть утра метро и едут во Фридрихсхайн — это минимум полчаса пути. Ариана не спала всю ночь. Она кладет голову на плечо Соломону, видит перед собой сиденье нового вагона и стоящее на нем новое автокресло, в котором они повезут ребенка домой. Она не может поверить, что через несколько часов их будет уже трое. В больнице время словно начинает бежать быстрее. После встречи с врачом и капельницы она лежит на боку в операционной и пытается не думать о том, что сейчас в спину войдет игла. Всего мгновение — и операционное поле закрывают шторкой. Ариана вся в холодном поту. Если бояться, будет еще хуже, напоминает она себе, и все равно боится. Настоящего, но больше — будущего. В настоящем она все равно ничего не чувствует ниже пояса. Соломон рядом с ней заметно переживает, но старается не падать духом. Потом — так внезапно, что она не успевает запечатлеть момент, — над ней держат маленькое покрасневшее существо, в котором едва можно узнать человеческого ребенка. Она отвлеченно прислушивается к тому, как существо издает негромкие звуки, которые с трудом можно назвать криком. Это девочка. Ее кладут Ариане на грудь, и она лежит там так тихо и неподвижно, как будто сама еще не поняла, что ее вытащили и теперь ей придется делать все самой — дышать, есть и жить в этом мире. У нее опухшие глаза и едва заметные черные волоски на затылке. Ариана ничего не ощущает, кроме движения рук внутри тела — ей вычищают матку и накладывают швы. Нервные окончания заблокированы — все словно происходит не с ней. Нет боли, нет и эмоций. Ни облегчения, ни восторга. В этот момент Ариана в ужасе осознает, что не испытала прилива любви к ребенку. Ей снова становится страшно. И жалко себя и девочку. Ребенка уносят на столик, а после передают Соломону. Она видит, как бережно он держит ее, как изумленно смотрит — не может поверить, что держит на руках свою дочь. Или испытывает то же самое, что Ариана. Она отчаянно надеется, что это не так — хоть кто-то из них должен любить ребенка. Уже на пути в реанимацию она начинает засыпать, потому что наконец-то все позади. Можно ни о чем не думать. Медленно возвращается ощущение нижней части тела. Резкая боль в животе. Писк приборов. Но Ариане не снятся кошмары. Она идет по длинному коридору, заполненному собственными портретами, и, когда смотритель отодвигает штору перед последним, висящем по центру зала, она замечает свой стремительный темный силуэт на фоне сверкающей огнями сцены. Играет оркестр, а она им руководит. Ей хочется выпрыгнуть в раму картины и оказаться в том фантастическом мире — подальше от капельниц, больницы и детей. Ариану отвозят в палату. Периодически заглядывают медсестры и доктор, но она забывает их лица. Скоро принесут ребенка, и придется научиться правильно его держать и кормить. Ариана слишком слаба для этого. Слава богу, что она сразу отказалась кормить грудью. Сейчас ей хочется только одного — забыться мертвым сном. Мир вокруг нее словно в дымке. Но она видит Соломона — тот сидит на раскладном кресле у окна с книгой в руках — и реальность вокруг начинает приобретать очертания. — Что ты читаешь? — спрашивает Ариана. — Наша душа равна воде, с небес течет и в них восходит. И снова вниз к земле идет. В вечном движенье, — читает Соломон. — Гете, — шепчет она. — Да. Как ты себя чувствуешь? — Хорошо. Чем ты тут занимался? — Был рядом, пока ты спала. Ты меня не заметила? — Нет. Мне снился сон. — Хороший? — Да. — Что ты делала? — Я дирижировала, — Ариана облизывает пересохшие губы. — “Немецкий реквием”. — Я рад, что тебе снится музыка в это непростое время. — И я очень рада. Я устала. — Отдыхай, сколько тебе нужно, — он откладывает книгу и наклоняется вперед. — Я присмотрю за ней. Буду читать ей Гете. Ты уже придумала имя? Она, на самом деле, ни разу не думала об имени для ребенка. — Можешь выбрать сам, если хочешь. Но пусть у нее будет моя фамилия. Мне это важно. — Хорошо, — кивает Соломон. — Тогда я назову ее Нани. — Что это значит? — Я придумал это имя, когда рассматривал репродукции дадаиста Курта Швиттерса. Он был академистом, но создавал коллажи из старого хлама. По-моему, это неплохая метафора жизни: мы, люди, — высокоорганизованные организмы, но все, что мы делаем, — это создаем мусор. Учимся в академии, чтобы приклеивать пуговицы на холст, но никогда не станем подражать Тинторетто или Брейгелю. — Прости, я тебя не понимаю, — Ариана укутывается в одеяло, потому что ей холодно. — Боюсь, я сейчас не в состоянии мыслить абстрактно. — Я думал, что хотел бы увековечить эту мысль в нашей дочери. Чтобы когда-нибудь в будущем она взглянула на эти коллажи и посмеялась. Говорят, термин “дадаизм” мог пойти от “дада” — звуков, которые издает младенец. Но “дада”, по-моему, звучит слишком грубо. Поэтому я переделал это в “Нани”, — Соломон приподнимает брови и не сдерживает улыбки. — Теперь ты поняла? — Наверное, — она вздыхает. — Но это и не важно. Мне все нравится. Пусть так и будет. Ты уже сообщил Рут и Менахему о ребенке? — Да. Написал им час назад. Они поздравили нас. Мама передает тебе все самое лучшее. — Спасибо. Дай мне, пожалуйста, телефон. Ариана понимает, что ей необходимо отправить письмо отцу и матери. Что они сделают с полученной информацией — решат они сами, но она должна им сказать. Ариана с трудом фокусируется на экране, открывает гмейл и вводит старую отцовскую электронную почту. Он должен все еще ее проверять. “Сегодня, — пишет Ариана, — родилась дочь Соломона. Ее зовут Нани Хофбергер”, — и нажимает кнопку “отправить”. Позже в палату заносят девочку. У нее тонкие пушистые волосы и она одета в розовое и красное — всю одежду ей купил Соломон, а он сам носит только розовое и красное и, наверное, решил, что эти цвета прекрасно подойдут его ребенку. Ариана отдыхает, поэтому медсестра учит Соломона, как правильно держать ребенка и бутылочку. Они разговаривают, пока девочка без особого энтузиазма пытается сосать. Ночью Ариану впервые заставляют встать на ноги. От боли ей кажется, что она прокусит нижнюю губу, но она послушно поднимается, понимая, что от этого зависит, насколько быстро она вернется к работе. Она пьет антибиотики и обезболивающее, спит, все время чувствуя то озноб, то приступы жара. Проснувшись, берет дочь на руки и прижимает к себе, и та издает громкие и резкие звуки. Она плачет. “Я что-то делаю не так?” — спрашивает Ариана. “Нет, — говорит Соломон и забирает у нее ребенка. — Просто она устала и хочет спать”. Он ходит с ней на руках, пока она не успокаивается, и тогда укладывает в колыбель. Она быстро засыпает. На второй день их выписывают. Ариане лучше, но она бесконечно мерзнет и все мышцы ноют, словно ей всю ночь пришлось таскать камни. В голове отупляющая пустота, из которой она выбирается, вспоминая “Немецкий реквием”. Так странно, что она когда-то знала эту музыку, слушала ее, исполняла. Музыка — тонкая нить между раньше и сейчас, потому что теперь время разделилось на две части. Йохан Вольмайер, один из друзей Соломона, прибывает на машине, чтобы отвезти их домой. Пока они пытаются правильно зафиксировать автокресло на заднем сиденье, Йохан с интересом всматривается спящей Нани в лицо. — На кого она похожа? — обращается он к Ариане. Но ей сложно ответить на этот вопрос. Девочка слишком маленькая, чтобы делать выводы, и у нее слишком опухшее лицо. — Спроси Соломона, — наконец, говорит Ариана. — Соломон, что подсказывает тебе твой профессиональный взгляд? — По-моему, она похожа на мою мать. И на тебя. У нее твой нос и подбородок. — Ты уверен? — Да, это видно по структуре черепа. — Что ж, это исчерпывающий ответ. Соломон уходит в отпуск по уходу за ребенком. Ариана после двухнедельного больничного возвращается в школу. Из них двоих именно у нее стабильный заработок, и сейчас она особенно остро ощущает, что не хочет его терять, не хочет терять связь с жизнью, общение с коллегами и даже с учениками. Соломон все равно занят только диссертацией, и ему намного проще проводить анализ данных, сидя за столом в гостиной, чем если бы Ариана решила каким-то образом работать из дома. Но есть еще кое-что. Ариана не может принять ребенка. В первую же ночь дома Соломон берет Нани в другую комнату — все для того, чтобы Ариана могла выспаться, — и она, слушая сквозь сон приглушенный детский плач, испытывает счастье, что не ей приходится успокаивать кричащего младенца, не ей приходится часами ходить с ним по комнате, пока он не срыгнет, не ей нужно вникать в стерилизацию бутылочек. “Это потому, что я слишком устала, — говорит себе Ариана в надежде, что это успокоит совесть. — Как только мне станет лучше, я ее полюблю”. Внезапно ей хочется заниматься музыкой — делать что угодно, лишь бы появился повод не быть с ребенком. Ариана играет на фортепиано, а девочка лежит рядом в переносной люльке и смотрит из нее широко открытыми глазами. Глазами Соломона. Соломон, ссутулившись, сидит перед ноутбуком и читает научные статьи. Кажется, он хорошо сумел организовать новый быт — уход за дочерью не слишком мешает диссертации. По крайней мере, Соломон не жалуется. И слава богу, ведь если бы Ариана все это время была с Нани одна, она бы просто сошла с ума. Она чувствует, что частично вернулась в то тяжелое состояние прошлых месяцев, когда депрессия настолько изнуряла, что не хотелось ничего. Ариана не понимает, почему оказалась такой плохой матерью. Ведь она же хотела этого ребенка. Ведь она так мечтала о нем в последний месяц беременности, когда смогла принять себя и свое тело. Она помнит, как отрезвляюще на нее подействовал странный почитатель Соломона — человек, из-за которого еще не раз придется побывать в суде. Помнит, как в последующие дни рассматривала царапины на горле, и спрашивала себя, как так вышло, что месяцами ей снилось насилие, но, когда оно случилось на самом деле, Ариана даже ни на минуту не потеряла самообладания. Она, конечно, испугалась, но вместо нервного срыва наоборот, стала спокойнее. Наверное, потому что вероятность такого нападения один к миллиону. И оно произошло. И Ариана поняла, что сильнее, чем думала. Начинают бежать дни. Ариана рано уходит и поздно возвращается домой, носит любимую старую одежду, которая больше полугода ждала в шкафу. Стараясь выглядеть еще аккуратнее, еще более собранно, чем до беременности, Ариана пытается снова войти в прежний образ. Обрести хотя бы иллюзию неуязвимости, увериться, что она хозяйка своему телу. Никто больше не увидит ее беззащитной, не узнает, что она делила себя с другим существом. Что она дала жизнь еврейскому ребенку — ребенку, которого она стыдилась вынашивать и о котором боится вспоминать теперь. Нани лучше со своим отцом — тот заботится о ней и дает любовь за двоих. Иногда перед работой Ариана сталкивается с Соломоном. Они теперь не спят вместе, и эта утренняя минута — единственная, когда они видят друг друга до ужина. За окном светает, Соломон, зевая, разводит смесь и готовит кофе. Если же дочь, утомившись от ночного крика, спит, то он тоже предпочитает вернуться в постель. Несколько раз в неделю Ариана присматривает за Нани, пока Соломон занимается в спортзале. Он, смеясь, говорит, что теперь, поднимая штангу, отдыхает лучше всего. На выходных он продолжает писать, Ариана занимается музыкой. Под предлогом того, что устает за рабочую неделю, она предпочитает оставаться одна — запирается в комнате или находит занятия вне дома. Отвлечься от детского крика помогает лишь мысль, что есть другая, свободная от оков материнства жизнь. Ариана хочет вернуться к профессии дирижера. Решив организовать свой первый за годы музыкальный проект — “Немецкий реквием”, который ей приснился в больнице, — она рассылает сотне бывших однокурсников предложение поработать вместе еще раз. Многие, на удивление, соглашаются. Тогда Ариана посещает академию и вешает на доске объявлений плакат, где приглашает всех желающих принять участие в проекте. Она просит поддержки у директора гимназии Бельвиц — своего хорошего знакомого Рене Олберга, — который относится к той породе пожилых усатых немцев, живущих ради того, чтобы с кем-нибудь согласиться. Поэтому в школе и царит легкий бардак. Олберг позволяет Ариане использовать большой репетиционный зал, если она пригласит в проект учеников школы. Позже Ариана звонит в церковь Святого Якоба, бронирует зал для выступлений. Открыв старую студенческую партитуру, она мысленно проходит через весь “Реквием” и понимает, что многое еще помнит наизусть. В глубине души Ариана знает, что ушла с головой в работу для того, чтобы не сталкиваться лишний раз с ребенком. Теперь она общается с семьей только вечерами, и иногда ей кажется, что она даже видит скачки изменений своей дочери — то, как все внимательнее та смотрит, как начинает фиксировать взгляд на предметах, как растут ее тонкие, похожие на пух черные волосы. Но однажды, когда Ариана замечает, какие темные у Соломона мешки под глазами, ей становится неловко, и она забирает люльку с девочкой на ночь к себе. Моментально она осознает, как ужасно ночевать с младенцем, который все время просыпается и не может уснуть, у которого колики, голод, отрыжка и понос. Ариана сидит у стены, прижав колени к груди и положив сверху Нани, смотрит на ее маленькое, беззащитное лицо и ненавидит себя. Она хочет быть хорошей матерью, хочет испытывать безусловную любовь. Но у нее ничего не выходит. Даже от Соломона она отдаляется и начинает ревновать его к новорожденной дочери, потому что тот тратит на ребенка все время. В один из дней, когда ей совсем плохо, она даже собирается спросить, не сделал ли он это специально, чтобы она забеременела. Но это нонсенс. Поэтому она молчит. Она отвлекается музыкой, много времени проводит за фортепиано, посещает Вайнгертнера. Тот спрашивает, какие у нее отношения с собственной матерью. Ариана довольно резко отвечает, что никаких. Мать даже не поздравила ее с разрешением от бремени, не говоря уже про отца. Они оставили ее совершенно одну. Когда ребенку исполняется чуть больше двух месяцев, прилетают родители Соломона с младшими детьми — близнецами Теодором и Кэтрин. Рут обнимает и целует Ариану в обе щеки, даже Менахем бормочет поздравления. Соломон вместе с близнецами готовит большой обед, и сообщает, что у него теперь совсем нет сил заниматься искусством. Чтобы не скучать слишком сильно, он еще более творчески подходит к приготовлению еды, вырезает на разноцветных перцах рожицы, похожие на хэллоуинских монстров. Ариана проводит время с Нани, кормит ее и гуляет в парке вместе с Рут. Нани спит в коляске, укрытая одеялом с узором из греческого меандра, а Рут тут же, пока они наедине без мужчин, спрашивает о восстановлении после родов. Ариана не может ответить многого. Она чувствует себя хорошо: нет кровотечений и боли, живот благодаря окситоцину сильно уменьшился, даже шов и тот маленький. Она счастливый человек, воспользовавшийся достижениями цивилизованного общества, и ей стыдно за это, хотя она знает, что никогда не смогла бы родить ребенка естественным путем. “Мы так легко позволяем осуждению проникать внутрь нас, — отвечает Рут. — Так, что оно начинает поедать нас изнутри. Но, если бы я только была умнее, я бы поступила так же, как ты. Тогда бы я не мучилась несколько дней с близнецами”. Дома Теодор и Кэтрин с большим любопытством рассматривают Нани, Кэтрин даже берет ее на руки и пробует укачать. Близнецы ужасно похожи — они оба подростково угловатые и энергичные, не могут долго усидеть на месте и чуть что начинают друг друга задирать. Оба носят джинсовые комбинезоны и совершенно бесформенные кроссовки, у Теодора только начал ломаться голос, но у Кэтрин уже сейчас глубокое контральто, поэтому звучат они почти одинаково. Единственное отличие заключается в том, что Кэтрин отращивает волосы, а у Теодора модный андеркат. Соломон приходит к ним в комнату. Взяв дочь на руки, он спрашивает, как дела у его любимой маленькой девочки. Теодор выпучивает глаза. — Фу, — говорит он. — Боже, меня аж тошнит, как об этом подумаю. — Ты о чем? — Кэтрин толкает его в бок. — О детях? — Нет, — Теодор смотрит на нее страшным взглядом. — Об этом. Ну, секс. Последние слова он произносит зловещим шепотом. Ариана никак не успевает на это отреагировать, а Кэтрин уже поднимает руку и шлепает брата по стриженному затылку. — За что? — кричит он. — Считай, что это от папы. И вообще, Тео, может тебе просто, — она начинает хихикать, — мальчики нравятся? Как Еремайе. Теодор продолжает сверлить ее взглядом. Соломон, приподняв брови, приглашает всех за стол. —*— Соломон в восторге от Нани. Впервые купая ее в детской ванне, он долго рассматривает миниатюрные части тела — крошечные пальцы, ступни и ушные раковины — и с научным интересом поражается детализации формы. Нани так же совершенна, как мраморные скульптуры Бернини. Но, когда Соломон трогает ее ладонь, Нани хватает его за палец и серьезно смотрит ему в лицо, и тогда он понимает, что перед ним не скульптура, а его дочь. В следующие недели, когда он пишет диссертацию, Нани лежит рядом на кровати или на коврике на полу. Она довольно спокойна в течение дня, но часто просыпается ночью, кричит и затихает только у Соломона на руках. Он честно пытается не обращать внимания, стараясь приучить ее ко дню и ночи, но его никогда не хватает надолго. Он достает ее из кроватки и прижимает к себе, кормит и она отрыгивает на его бороду и футболку, но потом сразу засыпает. Соломону так не хватает отдыха, что по утрам, когда Ариана уже на работе, он едва успевает положить Нани в кроватку и тут же забывается мертвым сном. Пока он анализирует данные опросов и общается по скайпу с профессором психологии Анной Бронн, его единственным компаньоном становится дочь. Она слушает, как он зачитывает абзацы из диссертации, пытаясь понять, хорошо ли они воспринимаются на слух. Она реагирует все большим диапазоном звуков, когда он играет с ней разноцветными плюшевыми драконами. Она начинает узнавать его голос и лицо. Она плачет, когда он имитирует британский акцент. “Правильно, ты тоже считаешь, что у меня плоховато с языками?” — спрашивает он. Нани одаривает его философским молчанием. Однажды Соломону звонит человек, представившийся коллекционером современного искусства Рольфом Фрайбауэром. Выясняется, что герр Фрайбауэр видел сообщение “Шпигель-онлайн” о нападении на Ариану, и, заинтересовавшись, нашел в интернете сайт Соломона. Соломон прекрасно помнит эту несуразную статью — фотография Арианы десятилетней давности и подпись: “Беременная подруга автора член-камеры подверглась вооруженному нападению”. Но статья сработала как реклама — Герр Фрайбауэр, прочитав о член-камере, загорелся желанием купить упомянутый арт-объект. — Она не называется “член-камерой”, — поправляет Соломон. — Такое название, конечно, привлекает внимание, но на самом деле это всего лишь комната членов. И я вряд ли смогу ее продать. Она была моей выпускной работой на бакалавриат, с тех пор половина реквизита исчезла. Что-то разбилось, что-то унесли. — Вы хотите сказать, члены украли? — Я не говорил, что их украли. Возможно, их забрали для натюрмортов. Они же из гипса. — Ладно. В таком случае, давайте я куплю вашу крайнюю плоть. — Это невозможно, я обрезан. — Я имею в виду ваш проект. Прочитал о нем на сайте. — А, — вспоминает он. — Резиновая крайняя плоть Христа в чаше. Конечно. Сколько вы за нее дадите? На самом деле он не рассчитывает, что за кусочек резины в красной акриловой краске ему предложат хоть какие-нибудь деньги. Но Фрайбауэр называет цену в двадцать пять тысяч евро. Соломон думает, что стоило задрать планку повыше, но без спора соглашается. После уплаты налога у него останется двадцать тысяч. Не бог весть что, но хватит на годовую оплату квартиры и даже еще останется на краски. И на то, чтобы заплатить пошлину в пятьсот евро в датском ЗАГСе, если Ариана все-таки решится выйти за него замуж. Деньги приходят на счет, а чаша с плотью, завернутая в полиэтилен, отправляется к Рольфу Фрайбауэру в Гамбург. Нани тем временем продолжает расти. Соломону кажется, что он с каждым днем любит ее все сильнее. Он поражен тем, как ее маленькая личность постоянно обрисовывается все четче, как быстро она учится новым вещам, как она, подняв голову, начинает понемногу ему улыбаться. Когда ей исполняется около трех месяцев, она впервые издает звук, при должном воображении похожий на слово. — Ба, — говорит она. — Возможно, ты хочешь сказать "Бах"? — спрашивает Соломон. — Ба, — повторяет Нани. — Бетховен? Она делает резкое движение маленькой ручкой. — Баухаус? Только не говори мне, что это баухаус. Нани качает головой. — Тогда я знаю, это Готфрид Баммес. Нани пристально смотрит на него, как будто уже сейчас сообщает, что именно думает о его дурацких шутках. — Ладно, — вздыхает Соломон. Он который день остается совсем один, и ему, на самом деле, от этого тоскливо. У него уже в глазах троится от мелкого текста статей, которые он читает все свободное время, и он медленно начинает ненавидеть все, что связано со словами “психология зрителя”. Он знает, что долгая монотонная работа вполне может привести к выгоранию. Все нормально. Стоит взять перерыв. Как бы ни подгонял его научный руководитель, на самом деле торопиться некуда. Сроки соблюдены. Но есть еще одна, более важная проблема. Соломон так много работает, чтобы заставить себя не спать. Ему нельзя спать, потому что он ухаживает за ребенком совсем один. Ариана занялась работой и оставила его наедине с грудной дочерью, которая ночи напролет не спит и надрывается от крика. На просьбу помочь Ариана отвечает, что ей вставать в шесть утра, что она не хочет клевать носом на уроке, что у нее столько дел, что он себе даже не представляет, и знает ли он вообще, что значит работать с оркестром и учить партитуру наизусть? Соломон не знает. Но ему понятно одно: если бы Ариана захотела, она бы нашла время на дочь. Соломон знает о ее депрессии и не может злиться — никогда не мог — поэтому тяжесть на душе трансформирует в гнев на самого себя. Он думает, что, возможно, он никудышный партнер, но сам этого не замечает, и уверен, что все в порядке. Может, поэтому Ариана так и не принимает его предложение, которое он делает как минимум дважды в год — на ее день рождения и на Рождество. Возможно, ее смущает то, что он всегда перед этим немного выпивает, чтобы развязать себе язык, потому что трезвым он просто не может произнести эти слова вслух. Он так боится отвержения, что не может собраться. Но все равно раз за разом его отвергают. Ему нужно перестать придавать этому такое значение — конечно, его собственные родители женились очень рано, но это был брак по расчету, и потом, Европа — не Израиль и не Америка. Для Арианы брак просто не имеет той ценности, что и для него. И все же она сказала на открытии выставки, что готова дать ему шанс. Соломон собирался использовать его, подождав, пока Ариана восстановится после операции и они построят новый привычный уклад жизни, но он видит ее так редко, что вообще начинает сомневаться в прочности их отношений. Некстати вспоминается ему и старый сон — тот, в котором Ариана сказала ему, что в любой момент может оставить ребенка и уйти. Ему теперь понятно, насколько легко страхи из снов переходят в реальную жизнь — когда тело ослаблено, когда мозг постоянно находится в полудреме, кошмары проникают в него, как корни в землю. Наступает очередная бессонная ночь. У Нани колики и она кричит на руках Соломона, а он гладит ее по спине и смотрит, как в темноте хлопает ткань балконного навеса на ветру. Соломон чувствует себя таким нежеланным, что у него наворачиваются слезы. Он хочет спать — бросить все и лечь в кровать. Но не может. И он никогда не разбудит Ариану, ведь ей скоро вставать. Но ему так хотелось бы, чтобы вечером, когда они ужинают все вместе, она сказала ему, что благодарна. Что ценит то, что он делает. Хотя никто не должен благодарить его за то, что он ухаживает за собственной дочерью и готовит еду, которую сам же и ест, но ему так нужна поддержка, что он почти готов ее попросить. Но ведь он уже просил, и она отказала. Он должен молчать. Ему кажется, что скоро он не сможет выдержать это одиночество. Его плечо мокрое от слез и слюны Нани, он вытирает ее лицо краем простыни и смотрит в ее темные, отчаявшиеся глаза. — Не плачь, — шепчет он. — Твой старый отец с тобой. Под утро, уложив Нани, он засыпает, как только его голова касается подушки, но просыпается уже укрытый одеялом. Ариана заходила к ним в комнату. Она проверяла, все ли у них в порядке. За завтраком Соломон пьет кофе, а Нани — смесь. Соломон цитирует стихи Гете, потому что, к его удивлению, он больше ничего не помнит наизусть. Чтобы сделать Гете более увлекательным, Соломон зачитывает его смешным голосом, а в пассажи про страдания и смерть добавляет кряканье утки. Нани следит за ним из переносной люльки, с интересом дергает висящие перед ней игрушки. Потом она показывает пальцем в сторону тарелки Соломона, где на бутерброде лежат кусочки красного и зеленого перца. — Это дополнительные цвета, — говорит Соломон. — Краплак красный и травяной. Ты тоже считаешь, что это красиво? Нани реагирует на это целым потоком звуков. В этот момент раздается звонок в дверь. Это почтальон или кто-нибудь из соседей. Или хаусмайстер. Возможно, Соломон случайно выкинул стеклянную бутылку в обычный мусор. Это может случиться, если ты почти не спишь. Или, может, наконец привезли детскую одежду, которую он заказал на заландо. Соломон смотрит в дверной глазок. Сначала он ничего не видит, но потом замечает внизу знакомую фигуру. Под дверью стоит отец Арианы. Соломон открывает. Из кухни кричит Нани. — Добрый день, герр Крон, — говорит Вернер Хофбергер. — Я приехал, чтобы вас увидеть. С этими словами он протягивает Соломону руку. —*— Однажды Ариане снится сон. Не похожий на все предыдущие, он очень реалистичный и простой, и не содержит в себе ни сложных визуальных решений, ни метафор, ни возвращения к прошлому. В этом сне Соломон умирает. Не от ножа или злой силы — просто переходит улицу, и его сбивает едущий на большой скорости автомобиль. Соломон чуть старше, чем Ариана его помнит, у него седые пряди в волосах, а на лице — большие квадратные очки в оправе, похожей на роговую. Соломон прижимает к себе одной рукой сумку с продуктами и выглядит погруженным в себя. Он слегка улыбается. Видимо, он так занят мыслями, что не успевает посмотреть направо и остановиться. Его отбрасывает назад, он падает на затылок и попадает под колеса. Когда приезжает скорая помощь, он уже не дышит. Яблоки, перец и кабачки разных цветов разбросаны по проезжей части. Ариане, конечно, не составляет труда опознать тело, хотя лицо Соломона и похоже на продырявленный мешок из кожи и костей. Ариана лежит в пустой постели. Простыни еще пахнут терпким запахом Соломона. Сам Соломон в это время находится в морге. Через неделю, когда подойдет его очередь, его сожгут и предадут земле. Туда, откуда он вышел. В дверь спальни стучат. Ариана хочет сказать: “войдите”, но понимает, что это может быть только ее дочь. Тогда она встает и открывает дверь. На пороге стоит девочка в ярко-красной пижаме, черные кудрявые волосы разбросаны по плечам. Ей четыре года. Она стоит, сжимая игрушку, и молча смотрит на Ариану, и когда она спрашивает, где папа, в ее голосе слышится английский акцент. — Он уехал, — говорит Ариана и протягивает руки. — Иди сюда. Дочь не сразу идет в объятия, но все же одиночество заставляет ее искать утешения у матери. Ариана поднимает дочь на руки и несет в постель, ложится рядом и укрывает их обеих одеялом. — Где он? — шепотом спрашивает Нани. — Куда он исчез? Ее трясет от рыданий. Ариана хочет сказать что-нибудь душеспасительное, воспользоваться христианской догмой и заявить, что ее отец в другом мире, где ему сейчас хорошо, он следит за Нани сверху и любит ее ничуть не меньше. Но она сама не верит в бога и не верит в загробный мир. Она знает, что в момент, когда сломалась шея Соломона, он прекратил свое существование. Его знания, навыки, чувства — все рассыпалось в прах. Его тело перестало снабжаться кислородом и начало разлагаться. Его руки, которые Ариана когда-то целовала, теперь просто мертвая плоть. Еще один homo перестал занимать место внутри берлинского кольца и слез с плечей социального государства. Ничего особенного. Ариана смотрит в темноту и ее глаза полностью сухие. Плач не выходит наружу. Нани рядом с ней затихает и забывается сном. Ее отец, с которым она провела предыдущие четыре года, которому поверяла свои детские заботы, который знал все ее радости и страхи, больше не пойдет с ней на прогулку. Он не будет нести кулек первоклассника и не отвезет дочь на каникулах к Большому каньону. Ей придется его забыть. Ариана переносится куда-то назад и видит Соломона в мастерской в одном из старых кварталов Шенеберга. Он сидит поверх раскатанного наружной стороной вниз рулона обоев и рисует эскизы сцены, на другом конце рулона Нани вовсю мазюкает вокруг себя гуашью. Соломон одет в брюки с подтяжками и нижнюю майку, его руки в засохшей масляной краске. Ариана даже не знала, что Соломон все еще продолжает носить подтяжки. Из колонки играет джаз. Соломон поднимается, отряхивает колени и подходит к Ариане, следит за ее скептическим взглядом. — Не удивляйся, считай, что это моя рабочая форма. — Ладно. — Как дела на работе? — Все как обычно. Соломон хочет положить руки на ее поясницу. — Давай потанцуем. — Не запачкай мое платье. Тогда Соломон дает ей свою рубашку — на Ариане она сидит как рабочий халат. Они танцуют, Нани, когда видит это, бросает кисть и начинает прыгать на одном месте и смеяться, выражая таким образом свой восторг. Она тоже хочет танцевать, и Соломон берет ее на руки и пытается двигаться в ритме вальса под джазовую импровизацию, что у него не очень получается. — Как насчет вечера в ресторане? — спрашивает Соломон, поставив девочку на пол и повернувшись к Ариане. — С ребенком? — Почему бы и нет? Тут полно ресторанов, куда можно с детьми. А потом, — Соломон обнимает ее и касается губами ее уха, — уложим ее спать и уединимся. Мы так давно этого не делали. — Соломон, я бы и рада, но мне нужно готовиться к урокам и рано вставать. Извини. Он отпускает ее и смотрит на нее сверху вниз своими похожими на две спелые ягоды глазами. Он хочет что-то сказать, но молчит. — Ладно, — наконец произносит он. — Даже не хочешь прогуляться до дома? — У меня много дел. Она идет домой одна, работает почти до полуночи, а, когда выходит из комнаты, в квартире уже тихо. Нани спит в бывшей гостиной, которая теперь превращена в детскую. Соломон, обняв себя руками, прямо в брюках и нижней майке спит в мастерской на футоне. Его ноги прямо под столом в окружении холстов, голова находится почти у входа в комнату, и во сне он странным образом выглядит очень старым. Ариана выключает свет в коридоре. В этом сне в их отношениях было не все так гладко. В выдуманной, прерывающейся материи непрожитой жизни Ариана видит их историю как на ладони. Она свободно перемещается между прошлым и будущим и наблюдает за последствиями своих решений. Вот она снова в первой части сна, где Соломона с ней уже нет. Оказывается, вскоре после рождения дочери они поссорились, и Ариана сказала ему убираться к черту. Забрав с собой Нани, Соломон уехал на год в Вермонт. Теперь Рут передает Ариане какие-то его вещи, детские игрушки и дневники — нехитрое наследство, на которое она теперь может претендовать, став вдовой. Показывает Рут и письма — те, которые Соломон писал Ариане в год после ссоры. Он так их ей никогда и не отправил. Они были по его понятиям слишком откровенные, он слишком прямо выражал там свои чувства — писал, что ему ее не хватает, что он плачет, как мальчишка, потому что он и есть мальчишка, который надеялся, что в ее руках обретет покой. Писал, что так ждал своего первого ребенка, потому что хотел иметь счастливую семью, как и его отец. Ему жаль, что Ариана этого не хотела. Ему жаль, что он заставил ее выносить ребенка, когда она была в депрессии, и что забыл о предохранении, хотя она ему совершенно ясно сказала следить за этим. Соломон пишет об успехах Нани, о том, что она произнесла первую фразу, и что эта фраза — “хватит петь”. О том, что ему следовало бы выйти из этих отношений и начать строить новую жизнь, но он не может, он живет прошлым и думает о тех счастливых часах, что у них были в предыдущие десять лет. Соломон даже пишет эротические письма, и они такие старомодные, что Ариана бы рассмеялась, если бы Соломон в этот момент не был мертв. Он пишет, как любил лежать у нее на груди, как верил в то, что она его любит. Как мечтает снова ощутить ее вкус. На этом моменте Ариана все же краснеет. Наверное, потому что автор этих строк мертв. В сонной дымке Ариана находит и тот момент, когда они встречаются снова. Тогда, после годичного расставания, она все же впускает Соломона обратно — не в последнюю очередь потому, что он хороший любовник, и он знает ее тело как никто, и у нее просто нет сил и желания пытаться найти себе кого-нибудь другого. Она отвечает на очередной звонок Соломона и говорит, что тот может вернуться. Соломон прилетает первым самолетом. Нани дичится Арианы. Она ничего не понимает по-немецки. В первую же ночь Ариана зовет Соломона в свою комнату, раздевает и с раздражением смотрит, как он медленно целует ее шею, грудь, бедра. Ей опостылела его покладистость, вечное желание услужить, цивилизованность и какое-то безусловное обожание, которым он ее одаривает, как бы она его ни оскорбляла. Ей хочется, чтобы он наконец закончил с петтингом и воспользовался тем, что ему дала природа. Единственным, что ему дала природа. Он так бесполезен. Он только и способен на это. Как большое, послушное животное. Она хочет, чтобы он заставил ее кончить. Пока она обо всем не забудет. От одного его запаха она чувствует себя пустым сосудом, который нужно заполнить. Она привлекает Соломона к себе, гладит кожу его головы — как он любит — все для того, чтобы он поскорее завелся. Она знает, что ему нравится. Она говорит, что ждала его. Что представляла его широкие пальцы вместо своих. Это отчасти так, она хочет его тело. Но не его душу, на эту душу ей наплевать. Она делает вид, что любит его, чтобы он был рядом с ней. Удобный. Тихий. Незаменимый. Настолько поврежденный своим прошлым человек, что даже не замечает, как его используют. “Иди сюда, Соломон, — шепчет она, нащупывая его рукой и направляя в себя. — И постарайся не кончить сразу же, как в наш первый раз, потому что мне это не понравится”.