Земля обетованная

После завтрака приезжает Вернер Хофбергер и везет их на своем “Рено” в Тюрингию. Ариана садится рядом с ним на переднее сиденье, Соломон остается на заднем вместе с Нани. Нани огорчается, что видит из своего автокресла только скучную спинку заднего сиденья, но вскоре успокаивается и начинает дремать — видимо, скольжение машины по автобану приходится ей по вкусу. Никто ни с кем не разговаривает, поэтому Ариана, чтобы нарушить тишину, задает отцу вопросы о самочувствии. Выясняется, что отец в полном порядке. Каждое утро он совершает длительную пробежку, чтобы держать ум в ясности, а тело в тонусе. После он молится. Вечерами они гуляли с матерью по деревне и лесу. Но это больше невозможно. Она не может надолго вставать и ей постоянно нужен кислород. На въезде в Лейпциг они останавливаются на заправке. Нани нужно подвигаться, а еще ее нужно покормить и переодеть. Соломон уходит с ней в пеленальную комнату, Ариана заказывает для всех бутерброды и кофе. На какое-то время они с отцом остаются наедине и, сидя на угловом диване в полупустом кафе, ждут Соломона. — Ариана, я хочу извиниться. Отец пристально и серьезно смотрит на нее. Ариана не понимает, почему он повторяется. — Но мы вчера поговорили об этом. Все в порядке. — Нет, я хочу извиниться за то письмо. — Извинения приняты. Не думай об этом. — Подожди, — отец упрямо встряхивает головой, — Нет. Это нельзя так быстро простить. Но я хочу, чтобы ты знала — я очень сожалею, что написал это. Я отказываюсь от каждого слова. Мне стыдно, что я назвал тебя так, как назвал. Я сегодня не спал всю ночь и думал об этом. — Непохоже на тебя, папа. — Очень даже похоже, — сердито говорит отец. — Наоборот, чем старше становишься и чем умнее себя считаешь, тем более ты категоричен. Не спорь со мной, я знаю, что оскорбил тебя. — Ладно. А что думала мама? Тогда и сейчас. — Я бы никогда не рассказал тебе этого раньше, но теперь, думаю, уже нет смысла скрывать. Она очень хотела, чтобы я написал то письмо. Выбрала формулировки. Но не злись на нее. Она скоро умрет. — Спасибо за честность. И все же Ариана не может не удивляться. Она поражена. Почему прежде всего именно мать решила назвать ее шлюхой. Стихи Бертольта Брехта. Нюрнбергские законы. Мари Зандерс. Неужели мать, как женщина, не могла ее понять? Неужели она не осознает, что связь двух людей невозможно свести до одного-единственного, плакативного и унизительного описания? Это, конечно, непросто — принять это, простить мать. Ведь Ариана думала, что за этими строками стоит в первую очередь отец. Мужчина. Тот, от кого она могла такое ждать. Но не от матери. — Я рад, что ты с герром Кроном, — добавляет отец. — Он хороший человек. У вас прекрасная дочь. Но почему у нее твоя фамилия? — Потому что я родила ее. У нее должна быть фамилия матери. — Я понимаю. А что говорит герр Крон? — Он не может ничего сказать, потому что у него нет права голоса в таких вещах. Ариана с удивлением слышит, как безжалостно звучат ее слова. А ведь она совсем не желала быть такой. Она лишь пыталась объяснить, что никогда не позволит даже самому близкому мужчине забрать то, что принадлежит ей по праву. Ее имя. И тут она вспоминает предложение Соломона. Свой отказ. И свое согласие. И то, что считала родительский брак холодным и неудачным. А теперь отец ушел на пенсию, чтобы заботиться о матери. Обманул, сказав, что болен сам. Все для того, чтобы защитить ее доброе имя. Возвращается Соломон. Нани в его руках, одетая в розовый костюмчик со звездами, издает радостные крики и вытягивает ручки перед собой. — Еще пара месяцев, и она тоже сможет дирижировать, — отец протягивает руки ей навстречу. — Дайте ее мне, пожалуйста. Соломон передает ему внучку. Они обедают и Ариана рассказывает о своем проекте, о том, что через полгода продирижирует “Немецкий реквием” в соборе Святого Иакова. Ариана заранее приглашает отца прийти. После обеда Соломон сменяет отца за рулем, и, хотя тот сначала отказывается, желание побыть рядом с внучкой побеждает и он пересаживается на заднее сиденье. Ариана слышит, как отец совершенно не свойственным для него ласковым тоном общается с Нани, и как та лепечет в ответ. Нани очень общительная и ей нравится, когда с ней болтают. Она счастливый ребенок, который уже сейчас обожает вести диалог со взрослыми и с видом ценителя слушать звон погремушки. Все благодаря Соломону. В Людендорф они прибывают под вечер и паркуются на заднем дворе отеля, больше похожего на старинный гастхаус. Хозяин сам встречает их у входа, и это уже о многом говорит. Все такое маленькое и уютное — полная противоположность суетливому устройству жизни в Берлине, — что Ариана чувствует резкий прилив ностальгии по детству. Из любой точки Людендорфа хорошо просматривается горизонт, на километры в обе стороны простираются поля, воздух кристально чист. Кафе в югендстиле, открытые только до четырех, напоминают своим видом о давно ушедшей эпохе кайзерских времен. “Волшебная гора” Томаса Манна. Все словно замерло. И только Нани на руках у Соломона издает громкий, полный силы крик новой жизни. Отец уезжает в магазин. Ариана умывается и переодевается после долгой дороги. Соломон возится с Нани; он снял пропахшую потом рубашку и сидит в одной нижней майке и серых брюках. В этом есть нечто такое давно знакомое, уместное и умиротворяющее, что Ариана подходит и прижимается щекой к его плечу. — Я возьму Нани. Ты можешь пойти помыться. Соломон передает ей девочку, раздевается и уходит в душ, пока Ариана пытается научиться разговаривать с дочерью так же естественно, как это делают ее отец или Соломон. У нее пока не очень выходит, но она знает, что научиться можно чему угодно. За двадцать минут, которые Соломон отсутствует, она добивается значительных успехов и даже разбирает сумку Нани. Все хорошо. Нани не смущает ее некоторое косноязычие, она все равно рада вниманию и вовсю улыбается. Ариана учит ее словам. Нани отвечает звуком, больше похожим на мычание коровы. Дом отца в десяти минутах ходьбы, поэтому Ариана пишет ему, что они доберутся пешком. Они выходят и идут по мостовой, по главной площади, по затихшему сонному парку. Нани показывает пальцем на синицу. Солнце уходит, начинает темнеть. Отец встречает их на пороге и ведет внутрь. Ариана осознает, что сейчас увидит мать. Ей становится не по себе. Она так хочет, чтобы они помирились. Боже, ей уже заранее так грустно. Ее начинает знобить. Ариана решает войти одна. Отец и Соломон с ребенком ждут за дверью. Комната матери большая и светлая, там старинные окна с деревянным переплетом и видом на сад и мирно потрескивающий электрический камин. Все, чтобы мать чувствовала себя по-домашнему. Сама Керстин Хофбергер полулежит на подушках и читает книгу, рядом с кроватью находится кислородный концентратор. — Мама, — зовет ее Ариана. — Ты ждала меня? — Я знала, что ты приедешь, — она откладывает книгу. — Вернер сказал мне, хотя я была против. — Ты не хочешь меня видеть? — Не особо. Мать медленно и тяжело дышит, ее бледный лоб мокрый от пота. Ариана даже на расстоянии двух метров слышит хрипы, с какими входит и выходит воздух из легких. Серые глаза матери кажутся какими-то расплывчатыми, кожа плотно облегает скулы, губы синеватые. Нехватка кислорода. Бедная мама! Отец сказал, у нее все время болит сердце. Ей так тяжело. — Мама, я хочу помириться. Давай поговорим. — Не думай, — с трудом произносит мать, — что из-за того, что я совсем расклеилась, будет легче уговорить меня. Я тебе уже давно все сказала. Если твой отец считает иначе, это его право. Он мягкотелый, мужчине это можно простить. Но я нет. — О чем ты, мама? — Ариана становится на колени у ее кровати, чтобы быть на уровне ее лица. — Почему ты злишься? — Как будто ты не знаешь. Как будто тебе неизвестно, что я перестала быть католичкой только потому, что считала евангелическую веру более правильной, более следующей букве закона. Только евангелический христианин, — она начинает кашлять и делает паузу, — может говорить о том, что по-настоящему верует в бога. — Это из-за того, что евангелическая церковь была церковью Третьего Рейха? — Ты сама прекрасно знаешь. Не строй из себя дурочку и не заставляй меня объяснять. У меня и так мало сил. — Прости, мама. Ариана совсем не злится. Не может злиться на умирающую. Она простит матери все что угодно, пусть только мама примет ее обратно. Признает за ней право быть дочерью, быть уважаемой, быть женщиной. — Я слышала, ты родила от него. — Да, я родила дочь. — И что, — мать смотрит ей в глаза, — тебе это нравится? Нравится раздвигать ноги перед евреем? Я не понимаю, как могла родить тебя. Почему именно у меня такая дочь. Я просто не понимаю. — Да, — отвечает Ариана. — Да, мне нравится. — Постыдилась бы говорить о таком. — Но ты сама спросила. — Я не жду ответа. Я и так знаю, что ты шлюха. Для тебя нет ничего святого. В Третьем Рейхе тебе бы обрили волосы и вывели в ночной рубашке на улицу. — Я знаю. Я все это знаю. Но мы не в Третьем Рейхе. — И очень жаль. — Возможно. Ты хочешь увидеть внучку? — Нет, — мать с хрипом вздыхает. — Пожалуйста, избавь меня от этого. — Ты уверена? — Да. — Ты простишь меня? — За что, за то, что ты опозорила меня? Разумеется, нет. Прошу тебя уйти отсюда. Ариана выходит. В кухне ее ждут отец и Соломон с ребенком. Они все видят по ее лицу. Отец встает и идет в комнату матери, Соломон, положив Нани на одеяло, подходит и обнимает Ариану. — Она выгнала меня, — Ариана чувствует, что по лицу течет слеза. — Она сказала мне уходить. Она не хочет видеть девочку. Соломон прижимает ее к себе. — Я думаю, — тихо говорит он, — тебе все же стоит попробовать еще раз. Она болеет, конечно, она злится. Это бывает у больных. Это психологическая защита. — Я понимаю. Но я не хочу, чтобы она оскорбила кого-то из вас. — Если так и будет, ничего страшного. Это не считается, когда человек болеет. Никто не пострадает от парочки плохих слов. Твой отец сказал мне, что врачи дают ей очень мало времени. Так что надо использовать его, даже если она против. — Ладно. — Ты справишься. И вот она во второй раз входит в комнату матери, на этот раз с Нани на руках. — Ладно, показывай, — говорит мать раздраженно, — раз уж твой отец так хочет. Ради этого мы все так старались долгие годы — чтобы ты принесла мне вот это. Ариана подносит девочку, крепко держит ее, и просто не может отпустить, не может передать частичку Соломона в руки матери. Но та и не горит желанием ее брать. Нани с опаской смотрит на нового человека. — Взгляни на нее. Какая она красивая. Это твоя внучка, ее зовут Нани Хофбергер. — Он что, даже не взял тебя в жены? — Пока нет. — А знаешь почему? Потому что ты не нужна ему. Подобное к подобному. Он взял тебя, потому что ты была молодой. А теперь он бросит тебя и ты останешься одна. С этим ребенком. Что ты и заслужила, — выплевывает мать. Ей необходима минута, чтобы подышать и прийти в себя. После каждой длинной фразы ей не хватает воздуха. — Это не так, — говорит Ариана, — это нет так. Она плачет, потому что слова матери попадают в самое сердце. Ей горько, ей так горько, что мать раздела ее, унизила, сделала грязной. В очередной раз. Ариане кажется, что ее собственное тело начинает издавать отвратительный смрад — чужое, жалкое, использованное. Она плачет, прижимая к себе ребенка. Как может ее мать так поступать с ней? Они сейчас здесь втроем — три женщины, связанные одной кровью. И мать не видит в них этого общего — их родства, их пола, их человечности. Мать умрет, и Ариана будет носить в себе это до конца. Она уходит. В молчании они собираются и возвращаются в отель. Вечер проходит за обычными делами — уход за дочерью и приготовление ко сну. Они не могут заставить себя поговорить ни о чем — ни о сегодняшнем, ни о вчерашнем днях. Просто не время. В шесть утра приходится встать, потому что Нани в очередной раз просыпается и больше не может уснуть. Ариане нужно побыть одной. Она уходит на долгую пробежку, за которую успевает несколько раз пересечь Людендорф и даже выбежать за границу города в лес. Она возвращается с прояснившимися мыслями, чувствуя себя намного лучше. Потом уходит на пробежку Соломон. Еще только восемь утра, но девочка уже поела и очень хочет заняться чем-нибудь интересным, поэтому Ариана расстилает на полу одеяло и кладет туда Нани, ложится рядом и учит ее переворачиваться, показывает представление с пальчиковыми плюшевыми утконосами и придумывает сказку о грустном Удо, уплывшем на кораблике далеко в открытое море и встретившего там “Летучий Голландец” с душами умерших композиторов. Чтобы представить каждого композитора, Ариана напевает их самые известные мелодии. Нани восторженно открывает рот и пускает слюну на утконоса. В кафе Нани сидит в автокресле, а Соломон возвращается от буфета с кофе, тостами и тарелкой фруктов. Очень приятно иметь маленький семейный завтрак среди всех неприятностей и забот. — Соломон, мы можем поговорить сейчас о том, что было? — спрашивает Ариана. — Ты про наш ужин? — Да. Он отставляет в сторону чашку с кофе. — Я разозлился на тебя, — ему явно тяжело собрать мысли воедино. — Я был зол, но я не мог это выразить. — И потому ты вырвал себе волосы? От злости на меня? — Да. Я не хотел пугать тебя, прости. Но мне нужно было что-то сделать, снять напряжение. Направить злость на себя, потому что больше некуда. — Это звучит нездорово. — Да, так и есть. Я не мог сказать тебе прямо. Но теперь понимаю, что надо. Так будет честнее для нас обоих, — Соломон замолкает, кашляет и начинает снова. — Ты сказала на выставке, что готова дать мне шанс. Ты прямо сказала, что мне стоит спросить еще раз. И потом ты отказываешь, говоришь, что дело в гормонах. Какие еще гормоны? — восклицает он. — Ты думаешь, я не знаю, что ты прекрасно умеешь контролировать себя? Может быть, тебе и не важен брак, но ты не можешь издеваться надо мной, быть такой легкомысленной, когда дело касается кого угодно, кроме тебя. Не надо путать силу и жестокость. А это именно то, как ты вела себя со мной — ты была жестокой. Ариана не может посмотреть ему в глаза. Когда он формулирует это так — четко и скупо — это похоже на пощечину. — Это еще не все, — Соломон распаляется. — Однажды я уложил Нани и она сразу уснула. Слава богу, потому что я так устал, что у меня шумело в ушах. Я проснулся ночью, как будто меня резко выдернуло из сна. Бросился к Нани — она не дышала. Я взял ее на руки, — его дыхание сбивается, — и подумал: боже, что я за дерьмовый отец, если даже не способен проследить за своим ребенком и не дать ей задохнуться? Я стоял и перебирал в голове все, что читал о синдроме внезапной детской смерти, и пытался понять, что делать. Собирался позвонить в скорую помощь, но мне было так плохо, что я не мог вспомнить номер. Я пошел на кухню с телефоном и нашел спичечный коробок — тот самый, где написаны эти шесть цифр. Они до сих пор стоят у меня перед глазами — один-один-шесть-один-один-семь. Я даже не мог понять, в какие числа они складываются. А у меня на руках был мертвый ребенок. И я не мог избавиться от мысли — ведь ты даже не заметишь, что она умерла. Ариана ощущает озноб. Нани рядом с ней жива и здорова, все в порядке. Но Ариана представляет, как Соломон стоит в кухне и на его вздрагивающей ладони лежит синий спичечный коробок. Крошечная связь с уходящей жизнью. — Тебе все это приснилось? — Я не знаю, — он откидывается на спинку стула. — В какой-то момент я очнулся и услышал ее дыхание. Она просто крепко спала. Возможно, мне это привиделось от усталости. Но в тот момент вся жизнь пронеслась перед моими глазами, и я думал только об одном — если бы ты помогала мне, Нани бы не умерла. Если бы ты чуть меньше внимания уделяла работе и чуть больше семье, она бы не задохнулась. И мне хотелось разбудить тебя и кричать в лицо, что я схожу из-за тебя с ума. — Ты злился на меня? — Боже мой, я чертовски злился, — Соломон от возмущения не может ровно нарезать яблоко и роняет нож. — Раньше я не представлял, как можно злиться и любить одновременно. Но теперь, кажется, начал понимать. Я все еще люблю тебя, но вместе с тем мне хочется вырвать с корнем дерево и уронить его на себя. Ариана сидит и смотрит в свою тарелку. Она не задумывалась обо всем этом. На самом деле она вообще никогда не думала, что Соломон может испытывать настолько мучительные переживания. Он был всегда так добр, так сдержан. Она была уверена в том, что его восприятие плохого вообще атрофировалось и отмерло за ненадобностью. Она не знала, что ему в принципе есть от чего переживать в отношениях, была слишком погружена в свои собственные горести. И она просит у Соломона прощения. Берет его большую ладонь в свои, сжимает и вглядывается в его осунувшееся лицо, и видит, как он постарел и истощился, какие седые у него виски. То, что Ариана принимала за свои личные границы, было границами Соломона. Она проломила их, растоптала нежные бутоны, растущие внутри, и ушла. — Прости, — шепчет она, целуя его ладонь. — Я обещаю, что буду помогать тебе. Пожалуйста, прости. Соломон медленно кивает. — Я постараюсь. Но я все еще злюсь. — Если я провинилась в чем-то еще, то лучше скажи сразу, — просит она. — Чтобы мы все прояснили. — Есть еще кое-что. Однажды ты случайно постирала мой любимый свитер вместе с полотенцами в кипятке и даже не извинилась. — Какой свитер? — спрашивает Ариана. Она об этом не помнит. — Мой красный кашемировый свитер от Гоби. Который после этого налезет разве что на нашу дочь. — Ну, так может пусть она его и носит? — Это не смешно, Ариана. Это был мой любимый свитер, — Соломон хмурится, но не выдерживает и фыркает. — Почему ты не сказал все это раньше? Он снова становится серьезным. — Знаешь, я, наверное, молчу, потому что не хочу разрушить то, что уже есть. — Ты не разрушишь, — говорит Ариана. — Я тебе обещаю. — Тогда давай вернемся к разговору в ванной, — охрипшим голосом спрашивает он. — То, что ты сказала, правда? Ты готова стать моей женой? — Да, Соломон. Да, конечно. Я буду рада выйти за тебя замуж. Она улыбается и ей хочется плакать. Наконец-то она может честно сказать ему это. Соломон открывает для нее объятия и она наклоняется, падает туда, чувствуя себя полностью прощенной. Потом Соломон вырезает из кусочка яблока кольцо и надевает ей на палец, после чего подносит ее ладонь ко рту и съедает его. Ариана смеется от этого зрелища. — Я даже не знаю, мило это или странно. — Зато ты теперь не забудешь этот момент. — Да я и так вроде не страдаю нарушениями памяти. — Страдаешь, ты забыла про мой свитер. Соломон вырезает из яблока браслет и надевает его на маленькую ручку Нани, чтобы та тоже чувствовала себя вовлеченной. Нани очень нравится это изысканное украшение, поэтому она тут же сбрасывает его на пол. Потом она, с удивлением смотря на собственную ладошку, издает тихий вопросительный звук, и тогда Соломон дает ей любимого плюшевого дракона. Они видятся с Вернером Хофбергером и тот решает отвезти их назад в Берлин, чтобы им не пришлось часами ехать с малышкой в поезде. Поздно вечером они прибывают на площадь Виктории Луизы и прощаются с отцом на пороге квартиры. А через неделю он сообщает, что мать умерла. —*— Проходит полгода. Снова осень. В день перед концертом Ариана волнуется. Стоя у фортепиано, она в очередной раз пролистывает ноты, чтобы охватить взглядом всю партитуру с начала и до конца. Ее преподавательница Роза Загитова называла это “ястребиным взглядом” — все потому, что теперь важны не мелочи, а расстилающееся внизу бескрайнее поле музыкальной материи. Полет. Рука Арианы поднимается, чтобы сделать сильное, рассекающее воздух движение, но она усилием воли опускает ее. Рядом с ней Соломон укладывает Нани в кроватку на дневной сон, а Нани вырывается из его рук и пытается поиграть в ладушки. Теперь это ее любимая игра, и ради возможности руководить папиными ладонями она готова даже прибегнуть к грубой силе, например, ухватить за бороду и дернуть. Она все еще бывает беспокойна, но спит уже крепче, и в короткие промежутки ее отдыха можно немного побыть в тишине. Все остальное время она хочет играть, гулять по комнате или плачет из-за боли в деснах. И все же, через пару минут после того, как Соломон накрывает ее одеялом, ее протестующее выражение лица сменяется покоем. — Уже спит? — спрашивает Ариана, проверяя вещи в сумке. — Да. Странно, что когда я пою колыбельную, она всегда засыпает дольше. — Так может, она потому и уснуть не может, что ты поешь. — Вполне возможно. Зато сегодня вечером она послушает настоящее пение на концерте. Может быть, ей понравится и она уснет. — Да, под “Немецкий реквием” Брамса. Музыка в самый раз для отхода ко сну. — Я был уверен, что ты скажешь: “в могилу”. — Ну я же не могу так шутить о нашей дочери. — Хочешь пообедать? — Да, лучше сейчас, потому что потом будет уже не до еды. Она идет в душ, пока Соломон разогревает вчерашнее картофельное рагу. Долго моется, стоит под горячей водой и резко трет мочалкой все тело. Ей нужно отвлечься. Занять руки. Раньше она постоянно выступала, но это было так давно. Прошло несколько лет, небольшое волнение простительно. Они обедают, Ариана собирается и уходит. Впереди еще несколько часов до начала, но у нее столько дел. Она едет в метро и старается не думать ни о чем. Просто расслабиться, ощутить приятное волнение в кончиках пальцев. Сцена все это время ждала ее, тянула к себе невидимой нитью. В день, когда родилась ее дочь, она решила вернуться. Подготовка заняла девять месяцев — столько же, сколько сейчас Нани. Два самых больших проекта Арианы, которые она учится совмещать между собой. Музыканты переодеваются в черную одежду. Как всегда, в такие моменты сглаживаются межполовые различия, артисты одной общей толпой стоят в очереди в туалет для инвалидов, потому что в обычном кто-то уже в течение получаса сидит запершись изнутри. На кухне, примыкающей к туалету, несколько человек срочно хотят выпить горячего и теперь пытаются вытряхнуть из чайника кофеварки последние капли кофе. Женщины из церковной общины предлагают всем желающим печенье. Трое теноров и один бас приносят обернутые в упаковочную бумагу букеты цветов — их после концерта подарят дирижеру, солистам и органисту Эрнсту Бойке. Ариана, взяв чехол с платьем, идет в комнату воскресной школы и не торопясь переодевается в одиночестве. Выходя, она слышит детский крик — и видит, как Соломон ставит коляску в углу комнаты, пока мимо него проходят Чарльз Лондон с шестилетним сыном и Кара Камински. Ариана машет солистам, приветствует маленького Джей Пи и поворачивается к Соломону. — Еще час. Уже кто-нибудь есть в зале? — Да, в основном пожилые. — Прихожане. Тут большая община, зал всегда забит под завязку. Нани тянет к ней ручки, и Ариана наклоняется, гладит ее по голове и целует в щеки. — Прости, я не буду поднимать тебя, чтобы ты случайно не помяла платье. — Иногда я поражаюсь твоей расчетливости, — с улыбкой реагирует Соломон. — Ничего подобного. Просто сегодня особый случай. У меня есть только одно платье и один вечер. — Кстати, это то, что ты носила в день нашего знакомства? Не думал, что ты его сохранила. — Мне дороги воспоминания. Ариана пытается накраситься, но рука немного дрожит, и она не может провести ровную линию карандашом для глаз. Соломон помогает ей — садится, берет карандаш и подводит ее глаза. Он в этом настоящий мастер — всю свою берлинскую молодость он пытался сделать из своего лица арт-объект и копировал то золотые двадцатые, то декаданс. Для этого он постоянно совершенствовался, покупал журналы о косметике и заводил приятелей среди гримеров. Те годы экспериментов канули в небытие, но навыки никуда не делись. — Вот так. Теперь все идеально. — Я бы поцеловала тебя, но… — Да, я знаю. Боишься смазать помаду, — лицо Соломона в отражении зеркала смеется. — Я желаю тебе удачи. Полчаса до начала. Нескончаемый поток людей заполняет церковь, устремляется в основной неф и разделяется на ручейки, текущие в обе стороны. Места на скамьях быстро занимают. Ариана проводит разминку — хористы тихо и синхронно проговаривают согласные, массируют щеки и шевелят губами. Оркестранты сидят в телефонах, перкуссионист Тор Штайнбрехер откусывает огромный кусок банана. Первая скрипка — Надя Иорданова — замечает Нани в коляске, подходит к Соломону и о чем-то расспрашивает его, потом протягивает Нани коробок с канифолью, и та тут же цепко хватает его, сопровождая это громким криком. Надя уже познакомилась с ними на одной из репетиций, куда Соломон приехал со спящей на его груди дочерью и сидел в зале, ожидая окончания. В перерыве Нани проснулась, и Соломон, придя на сцену, приподнял дочь над дирижерским пультом. Нани, увидев столько новых предметов, тут же начала махать ручками, а Надя Иорданова, еще сидящая на месте, взяла скрипку и наиграла бравурное вступление симфонии “Юпитер”. Сейчас Нани, быстро потеряв интерес к скучной канифоли, уже вовсю пытается потрогать смычок и негодует, что не может до него дотянуться. Шестилетний Джей Пи Лондон, набегавшись по церковным коридорам, подходит к коляске и внимательно рассматривает Нани. Нани так же пристально смотрит на него. — Как тебя зовут? — говорит он. — Дай, — отвечает Нани и хватает его за браслет на запястье. — Они как два аборигена из незнакомых друг другу племен, — комментирует это Хорст Фельдграм, на минуту прибежавший из зрительного зала. — Скоро начнут обмениваться тотемами и учить друг друга языку жестов. За деревянной раздвижной дверью, отделяющей зал от пристройки, становится шумно. Десять минут до начала. Чарльз Лондон в последний раз поправляет воротничок. Кара Камински в длинном платье без рукавов скользит по захламленной комнате, как видение между явью и сном. Ариана собирается. Вдыхает. Выдыхает. Осторожно выглядывает в зрительный зал. Где-то там должен быть ее отец. Точно, он сидит во втором ряду. В первом — круглая лысая голова Карстена Вайнгертнера. Неподалеку — старая профессор по дирижированию из Академии, Роза Загитова, — даже сидя в инвалидной коляске и на таком расстоянии она выглядит величественно, как в шестидесятые, когда впервые дирижировала для Караяна и произвела фурор. Не только потому, что была непревзойденной, но и потому, что была женщиной. Став профессором, она создала свой закрытый, только женский класс оркестровых дирижеров. Ариана думает об этом, смотря на нее из-за приоткрытой двери и вспоминая сводки старых газет об одной из первых международно известных женщин-дирижеров. Пять минут до начала. На сцену уходит оркестр, за ним следует хор. Шум в зале постепенно затихает. Над зрительскими сидениями выключается свет. Уходят солисты и Эрнст Бойке. Звучит тонкая, одинокая нота “ля” Нади Иордановой, которую вскоре окружают квинты струнных. Оркестр настраивается. Родственники исполнителей уже давно в зале, в покинутой всеми церковной пристройке находятся только Ариана, Нани и Соломон. Осталась минута. — Я буду с ней здесь, — говорит Соломон. — Если она заплачет, вынесу ее на задний двор. — На кладбище, — со смешком замечает Ариана. — Именно, — он сжимает ее плечо. — Ты потрясающая. Иди и покажи им это. Ариана отправляет ему воздушный поцелуй. Стирает с лица улыбку и поворачивается к выходу на сцену. Немецкий реквием. Она слышит его барабаны и валторны. Глас господень. Она укротит его, ухватит ладонью, как Прометей — божественный огонь, — и швырнет с небес на землю. Она выходит и открывает партитуру, которую знает наизусть. Поднимает руки, находит взглядом валторнистов и виолончелистов и дает вступление. Отсчет пошел. Теперь Ариана не думает ни о чем другом. Это как провал в памяти, как состояние аффекта, происходящее в четко очерченных рамках реальности. Везде лица, губы, руки, широко открытые глаза. Звуковая машина. Тор Штайнбрехер, надежный, как метроном, отбивает на большом барабане один и тот же ритм, предвестник трагического послания Петра. “Ибо всякая плоть, как трава”. Где-то глубоко в уме Арианы параллельно со звуковой дорожкой, контролем и координацией бежит мысль о том, что ее мать умерла. Засохла как цветок, о котором поет хор. Матери больше здесь нет и никогда не будет. Тон повествования сменяется, минор становится мажором. “Но слово Господне пребывает вовек”. Потому что, насколько бы ни было сложно двигаться дальше, просто невозможно остановиться на миноре. На балконе поет соло Чарльз Лондон. Его голос под сводами храма гремит как гром. Хор эхом повторяет его слова. “Господи, научи же меня”. Просьба. Льется высокий, нежный, словно блестящий голос Кары Камински. В нем сочувствие и обещание лучшего, еще не случившегося будущего. Он как будто оживает и умирает, провожает души в последний путь. “Блаженны мертвые. Да успокоятся они от трудов своих, и дела их идут вслед за ними”. Затихает последний аккорд. Тишина. Грохот аплодисментов. До Арианы все доходит, как до другой планеты — с запаздыванием в миллионы световых лет. Она пожимает руку Наде Иордановой, обнимает солистов, охватывает рукой пространство в направлении хора и оркестра. Они кланяются. Хористы приносят цветы. Все идет по заведенному порядку. Она видит в толпе зрителей отца, приподнимает уголки губ и кивает. Но все это остается на невидимом расстоянии. Она пока не осознала, что все позади. Она справилась. Роза Загитова медленно едет на инвалидной коляске в сторону сцены. Хорст Фельдграм, почти подпрыгивая на носочках, с бешеной скоростью аплодирует. Лениво хлопает безмятежно спокойный Карстен Вайнгертнер. Они все собрались здесь, чтобы увидеть ее работу. Она счастлива. Когда толпа расступается, она замечает Соломона. Тот стоит, возвышаясь над основной массой людей, в своем шерстяном костюме цвета антрацит и красной рубашке, маленький черноволосый ребенок в его руках спит, положив голову ему на плечо, и совсем не интересуется шумом вокруг. И только в этот момент Ариана окончательно понимает, что создала сразу два разных мира и за оба этих мира ответственна, что ее мать умерла, но она теперь сама — мать этого крошечного беззащитного ребенка. Она не получила от матери прощения, но в ее силах сделать так, чтобы ей самой не нужно было прощать дочь за непохожесть на себя. Ариана принимает ту боль, что причинила ее мать, но принимает и добро. В сердце Арины все-таки есть любовь. И теперь она готова ее выразить. Жизнь, в конце концов, продолжается.