Земля обетованная

В хор Арианы записалось шестьдесят человек. Каждому из них за два часа репетиции обязательно необходимо достать бутерброд, пошуршать фольгой, потерять под сидениями бутылку, громко налить чай из термоса и посетить туалет. Это — реальность жизни руководителя. Ариана понимает, что за годы стала намного мягче. Общение с Соломоном привело к тому, что она стала слишком довольной жизнью, слишком спокойной, у нее просто исчезла необходимость кому-то что-то доказывать. Та движущая сила, которая вела ее через всю учебу. Теперь ее внутренней силой стала уверенность в себе. Ариана любит протяженность музыки Брамса в пространстве, его длинные хоровые ноты, отдаленно похожие на русскую музыку, драматичную и напевную, например, Танеева. Она слышит там отголоски народной песни. Извечная грусть тягучих усталых голосов. “Блаженны плачущие, ибо они утешатся”. “Ибо всякая плоть — как трава. И вся человеческая красота — как цветок, и так же увядает”. От смен гармоний, от мажора, словно зажигающего лампаду утешения в минорной глади, у нее по спине бегут мурашки. Она нанимает для соло баритона своего бывшего приятеля Чарльза Лондона — невысокого, осанистого, как и все вокалисты, коренастого человека, который все еще выглядит так, как будто ему восемнадцать. По телефону они с Чарльзом вспоминают былые деньки, смеются, когда Чарльз говорит, что раньше она ему за такую же работу ничего не платила. Соло сопрано поет студенческая подруга Арианы Кара Камински, которая сначала отказывается от гонорара, но, узнав, что деньги будут выделены Академией, принимает их. У Кары чудесный тембр, на высоких нотах ее голос как будто золотится. Кара признается, что именно из-за этих резковатых ноток ее не приняли в Райнсбергскую капеллу, но Ариана, к сожалению, наслышана, что женщины, отвергающие приставания пожилых дирижеров, вообще реже получают должность. Вернувшись домой, Ариана входит в гостиную. Там тихо, Соломон печатает, девочка в слинге спит у его груди. По кровати разбросаны игрушки, в комнате пахнет чем-то таким, что сразу понятно — здесь живет грудной ребенок. Сладковатый запах смеси, кондиционера для детской одежды и подгузников. Ариана кладет прохладные ладони на горячие виски Соломона. Он тут же закрывает глаза. — Я устал, — говорит он. — А ты как? — Хорошо. Что ты делаешь? — Пишу кое-что для научной работы. — Это срочно? — Нет, нет. Я делаю это, чтобы не уснуть. Он закрывает ноутбук, она садится рядом на край постели. Соломон поворачивается, несколько раз медленно моргает и наклоняется, чтобы приобнять Ариану за плечо. — Как твои швы? Болят? — Почти нет. — А от резких движений? — Тоже нет. — А твой живот? — Ты о растяжках? Не волнуйся, ты даже не заметишь разницы. — Я замечу разницу. Я, может, и не самый умный, но и не идиот. Ариана приподнимает брови. — Прости. Я просто не выспался, — он трет глаза рукой. — Ты злишься на меня? Соломон качает головой. — Просто ты, видимо, считаешь, что я тебя спрашиваю, потому что жду от тебя секса. Ты же это все время говоришь, когда мы ссоримся. Но это не так. Я спрашиваю, потому что волнуюсь за тебя. Если на то пошло, у меня теперь вообще нет эрекции, потому что я не высыпаюсь. — Извини, я не это имела в виду. Почему ты не спишь? — Потому что Нани тяжело уложить. У нее колики, и она постоянно просыпается и плачет: приходится носить на руках. Сегодня ей тоже не спалось. — Может, дать ей поплакать, и рано или поздно она уснет? Соломон косо смотрит на Ариану. — Я бы и рад, но она часами плачет. А я просто не могу спокойно за этим наблюдать. Знаешь, существует синдром внезапной детской смерти. Ты оставляешь ребенка в люльке одного, и он умирает. Я все время об этом думаю. Боюсь, что усну, а она задохнется. Поэтому я вечно просыпаюсь от страха, даже когда все хорошо. Мне уже мерещится, что она постоянно кричит. — Давай я возьму ее к себе. А ты поспишь. — А твоя работа завтра? — Возьму отгул. Соломон, не споря, относит люльку в комнату Арианы. Достает проснувшуюся Нани из слинга и укладывает ее внутрь. Уходит обратно и, даже не заходя в ванную, прямо в джинсах ложится на кровать лицом вниз. Ариана закрывает за ним дверь, переодевается и готовится ко сну. После она сидит рядом с люлькой, а Нани рассматривает ее лицо. Ариана видит, как сильно та изменилась с момента рождения. У нее копна коротких, но густых темных волос. Очень непривычно для ребенка ее возраста. Еще у Нани пухлые щечки и она, на самом деле, очень красивая. Как и говорил Соломон, в ней есть что-то от них обоих. На первый взгляд она похожа на Кронов, но Ариана уже сейчас видит, что у нее никогда не будет непропорциональных, грубых черт лица Соломона. — Привет, дорогая, — говорит Ариана, и это ее самое первое обращение к своему ребенку. Нани выплевывает изо рта пустышку. — Ты удивлена? — она вынимает Нани из кроватки, надеясь, что та не заплачет, и прижимает к себе. Нани издает несколько странных звуков, но в остальном молчит. — Прости меня. Ариана целует ее в лоб и гладит по голове. Это странное чувство — впервые поцеловать свою дочь. Плоть от плоти. Дочь Соломона. Зачата под покровом февральской ночи всего за минуту. Это происходит так быстро, что Соломон засыпает прежде, чем Ариана успевает понять, что они только что сделали. Он спит рядом, а она кладет ладонь поверх его сердца и считает удары. Оно работает как часы. Кровь течет по венам. Горячая кожа. Он жив. Этот акт подтверждения жизни приводит к тому, что Ариана держит сейчас в руках Нани. Та тоже вполне себе жива и пытается ткнуть Ариану пальцем в глаз. — Эй, это вообще-то мое лицо. Она осторожно отводит ручку ребенка в сторону. Нани с любопытством смотрит на нее, а потом кладет голову ей на грудь и закрывает глаза. Она хочет спать. Она устала не меньше, чем ее отец. Ариана какое-то время продолжает держать дочь на руках, не зная, как лучше поступить, и одновременно привыкая к ее новому весу, запаху и ощущению маленького тела рядом. Так странно, что Ариана сама произвела этого человека на свет. Это тяжело охватить разумом. Во время беременности она не воспринимала ребенка, как отдельную от себя жизнь. Из-за его расположения она слишком поздно почувствовала, как он толкается. Она не знала его пол до самого рождения. Не хотела видеть дочь после. А теперь Нани стала маленькой личностью. И Ариана упустила момент между. Ариана кладет спящую девочку в люльку. Сама она долгое время лежит без сна и, повернувшись на бок, наблюдает за безмятежным выражением детского лица. —*— — Она спит? — спрашивает утром Соломон, выйдя из душа. — Пока еще да. Разбудить? — Пусть поспит, ей не помешает. Соломон выглядит лучше, чем прошлой ночью, хотя у него все еще мешки под глазами и слишком заторможенные движения. Он наливает себе большую чашку кофе и садится за стол. Его борода отросла и выглядит неаккуратной, мокрые волосы убраны в пучок на затылке. Он замечает взгляд Арианы и улыбается, пожимая плечами. — Да, я знаю, что мне не помешало бы привести себя в порядок. Я займусь этим, как только хорошенько высплюсь. — Это неважно, ты хорошо выглядишь. — Ну, я привык быть опрятным. Слушай, я должен сказать тебе кое-что. Прости, вчера был совсем не в состоянии. Твой отец приходил. — Что? — Ариана думает, что ослышалась. — Ты шутишь? — Нет, в самом деле. И он, кажется, был даже рад, что тебя не было дома. Сейчас он в отеле, сказал, что хочет зайти еще раз. Поговорить с тобой о кое-чем важном. — Ты спросил, о чем? — Конечно, но он даже не ответил. Только посмотрел на меня, — Соломон нахмуривает брови, — вот так. Но он был очень доброжелательным. Я имею в виду, для твоего отца. — Что он хотел? — Сказал, что хочет увидеть внучку. Пожал мне руку, я пригласил его на кухню. Угостил чаем, и в это время он расспрашивал, как мы с тобой живем. Ну, ничего личного, но пытался, видимо, выяснить, не обижаю ли я тебя. Хороший ли я человек. Все такое. Он мне показался даже симпатичным, если честно. Не заводил свою старую шарманку о евреях, взял девочку на руки, она на него отрыгнула. В общем, полная гармония. — Это очень странно. — Знаешь, — Соломон отставляет чашку, — мне тоже так показалось. Прости, но получается, что единственный способ добиться уважения твоего отца — заняться незащищенным сексом. Да и чего он ждал? Если у тебя есть взрослые дети, логично, что могут появиться и внуки. Это, наверное, тяжело — понимать, что тебе приходится сдавать позиции, потому что желание видеть родственников побеждает. Но я все равно рад, что он смягчился. Пусть и таким образом. — Я знаю. Для тебя это важно. И для меня. — По правде сказать, да. Это хорошо, когда семья не враждует. — Когда он придет снова? — Не знаю, он взял у меня номер телефона и оставил свой. Попросил написать, когда ему можно будет прийти. Сказать, что мы сегодня дома? — Да, напиши, чтобы пришел вечером. Соломон вытаскивает телефон и набирает сообщение. Ариана тем временем размышляет об отце и понимает, что изумлена меньше, чем думала. Она не боится встречи с отцом, наоборот, жаждет ее. Хочет взглянуть ему в глаза, чтобы он понял, что она выносила ребенка еврея, но отец все равно ее любит, потому что не может разлюбить родную дочь. Более того, он любит и внучку, хотя в ней нет ничего арийского. И тут Ариана понимает, почему ее саму так зовут. И на секунду ее передергивает от омерзения к себе, к своим генам, к убеждениям своих родителей. Внезапно ей хочется почувствовать себя любимой и желанной несмотря ни на что. Она берет ладонь Соломона и подносит к губам, не отпуская, и закрывает глаза. Соломон не спрашивает ни о чем, наклоняется и невесомо целует Ариану в уголок рта. Его борода щекочет кожу. Они слышат, что в комнате проснулась их дочь. Соломон приносит ее из кроватки, моет, меняет подгузник и готовит смесь. Нани издает громкие звуки и пытается привлечь внимание хаотичными взмахами рук и ног. Соломон играет с ней плюшевым динозавром, потом прижимает к себе одной рукой и кормит из бутылочки, пока Нани то и дело пытается отвлечься, схватить его за бороду или ухо. — На меня она вчера так шумно не реагировала, — замечает Ариана. — Она, наверное, слишком сильно устала, чтобы хотеть играть, — Соломон вытирает салфеткой смесь с подбородка Нани. — Но вообще с детьми надо побольше общаться, говорить с ними, читать или петь. Тогда они реагируют. Она просто не привыкла, что ты тоже умеешь разговаривать. — О, — Ариана не знает, что сказать. Это все звучит довольно грустно. — Не волнуйся, она к тебе быстро привыкнет, если будешь проводить с ней время. И потом, я же с ней почти всегда разговариваю только по-английски. Она еще не очень отличает звучание немецкой речи. Думает, наверное, что это какое-то потустороннее наречие. Звуки ада. И знаешь, — Соломон начинает смеяться, — я тоже долго так думал. Ариана впервые за долгое время слышит его смех. Она так по нему скучала. — Ты хочешь сказать, что мы все тут звучим, как в аду? — Ну, все, разумеется, кроме тебя. — Спасибо и на этом. — Ты звучишь, как кто-то у ворот ада. А твой отец — как самый главный демон. — Мой отец вообще-то пастор. — Так в этом и заключается юмор. В общем, — Соломон похлопывает Нани по спине, пока та отрыгивает воздух, — на немецком я читаю ей Гете. Дети любят ритмичные звуки, поэтому стихи лучше всего. Ей нравится, когда я изображаю лесного царя. — Очень символично. Ты действительно читаешь ей Гете? — Еще Гейне. Ну и вообще что вспомню. На английском это обычно стихи про колбаски. — Сразу чувствуется разница в менталитете. — Разве это не у немцев колбаски — важная часть культурного наследия? — Но у нас нет стихов про колбаски. — О, я уверен, Гейне что-нибудь такое писал. “Любовь поэта” это на самом деле цикл о любви к колбаскам с картофелем. — Соломон, я играла “Любовь поэта” и прекрасно знаю, что это о любви к женщине. — Я знаю, что ты знаешь, и просто шучу над тобой, — Соломон тыкает ее пальцем в бок. — Думаешь, я когда-нибудь смогу забыть о любви к женщине? Он улыбается, закрывает глаза и касается ее губ своими. Они стоят совсем близко друг к другу, и Нани оказывается зажата между их телами. “Как кот в фильме “Завтрак у Тиффани”, — думает Ариана. Ей тоже, как Соломону, приходят в голову глупые шутки в минуты волнения. Она привлекает Соломона к себе, соприкасается с его щеками, носом, лбом. Не двигается, желая продлить момент, пока Нани не решает выдуть ей в лицо пузырь слюны. — Соломон, — Ариана кладет руку ему на плечо. — Прости меня за то, что я не помогала. Я поступила плохо. Соломон окидывает ее серьезным взглядом, а потом притягивает к себе, так, что лицо Нани оказывается совсем рядом с ее. — Я скучал по тебе. Пойдешь с нами прогуляться в парке? — Да, конечно. Я буду рада. Они собираются и выходят. Незаметно быстро пролетела зима, и совсем скоро начнется апрель. Снова теплеет. Нани одета в бордовую шапочку и комбинезон, Соломон несет ее в эрго-рюкзаке и с высоты его роста она с любопытством косится на проходящих мимо людей. — Ты всегда ее носишь. Это тяжело? — Ну, она же совсем крошка. Весит семь килограмм. Правда, если долго так ходить, вечером все равно болит спина. — Может быть, тогда мне ее взять? — Только если хочешь. Вообще, мне кажется, тебе не стоит пока носить тяжести. — Но, Соломон, я себя уже хорошо чувствую. Прошло больше трех месяцев. Он хмурится. — Я знаю, что не имею права ничего тебе запрещать, но мне это действительно ничего не стоит. А вот тебе будет стоить. Ты уже относила ее девять месяцев, теперь моя очередь. — Но почему ты так переживаешь? Соломон молчит, раздумывая, вынимает край бороды из кулачка Нани и медленно говорит: — Это отчасти связано с моей матерью. Три дня она мучилась и не могла родить близнецов, а отец делал вид, что все в порядке. Только потом, наконец, отвез ее в больницу. Ее и детей едва успели спасти. После тоже не все было гладко. Ей приходилось заботится о Тео и Кэтрин полностью в одиночку, готовить, убирать, кормить грудью. У нее было выпадение матки. Мне было так ее жаль — я старался помогать, чем мог. У них с отцом в отношениях жуткая иерархия — мать никогда не скажет слова против, но, по-моему, ее очень измучило то, что отец не воспринимал эти проблемы всерьез. А я чувствовал себя таким бессильным. — Неужели он совсем не помогал? — Он много работал. Обычно она тоже занималась фермой, а теперь ему пришлось делать все за двоих. Оно и понятно, тяжело вести бухгалтерию и трудиться в поле одновременно. Но он даже не захотел нанять уборщиков или няню. Сказал матери, что та сама со всем справится. А как-то пришел к ней и заявил, что девочку можно было родить и пораньше, — Соломон нервно усмехается. — В общем, ужасно. Он хотел еще больше детей — все время ссорился с ней из-за этого — и я знаю, что она беременела намного чаще, чем рожала. Однажды я возил ее в клинику в Берлингтоне, где ей сделали аборт. Ариана долго молчит. — Кошмар, — наконец говорит она. Сложно представить себе это — жизнь, где даже за твое тело принимает решение другой человек. — Я бы и не подумала. Они кажутся… ну, ты знаешь, образцовой парой. — Отчасти так и есть, — слегка запнувшись, соглашается Соломон. — Или я предпочитаю в это верить. В то, что они любят друг друга. В то, что у них крепкая семья. Потому что если это не так — боюсь, это меня бы подкосило. Ариана размышляет о том, что даже очевидное — не то, чем кажется на первый взгляд. Она теперь лучше понимает источник внутренней боли Соломона, беспокойства, разрушающего его изнутри. Для Соломона семья — часть идентификации, для него важны отец и мать, та любовь, что есть между ними. Как он может уважать себя, если отцовская фигура перестает иметь цену, если он может ассоциировать себя только с кем-то, кто без всякой эмпатии заставлял женщину нести тяжелую ношу, коей она не желала. Не просто женщину, а мать, с которой Соломона связывают нежные, полные недосказанности и непереданной любви отношения. Она вдруг вспоминает, что несколько лет назад Соломон уже рассказывал ей об этом. Выпив, он признался, что в раннем детстве отец запирал его одного в спальне, и что он, от страха боясь пошевелиться, ночами сидел в полной темноте и слушал, как поскрипывают ветви старого дуба за окном, как издалека доносятся крики его младших братьев — двухлетнего Джона и годовалого Еремайи. Все детство он подслушивал родительские разговоры — приглушенные споры, отчаянные попытки матери защититься, доказать отцу, что она не может каждый год производить на свет нового ребенка в надежде, что родится желанная девочка. "Мать пыталась быть обходительной, не сделать ему больно, — Соломон тогда так тоскливо смеется, что у Арианы ноет сердце, — но как-то не выдержала и предложила ему засунуть член в мусоросжигатель — там ему самое и место. А я стоял под дверью и слушал, и мне было всего шесть. Я спрятался в пристройке, спустил джинсы. Смотрел на себя и думал — неужели в этом все дело, неужели из-за этого горохового стручка страдает моя мать? Неужели она меня не хотела? Терпит меня, потому что папа ее заставил. А я причинил ей боль. Все из-за этого. Я хотел оторвать свой член, так ненавидел себя, что у меня слезы лились как из ведра. Тянул за него, пока не стало больно, а потом струсил и убежал в дом, — Соломон шмыгает носом. — Даже тут я оказался трусом". Тогда Ариана, тоже немного выпившая, но не потерявшая ясности сознания, как Соломон, отводит его в комнату, и они долго сидят там, прижавшись друг другу. Ариана просит Соломона не испытывать чувства вины, любить себя, как — она не добавляет этого вслух — она любит его. Она гладит его по спине и целует лицо, а после опускается на колени и, расстегнув его брюки, долго сидит и смотрит на его самый обычный член, и ей кажется, что это самое прекрасное зрелище на свете. Она берет его в руку и хочет коснуться губами, но Соломон удерживает ее, положив ладони на ее плечи. — Нет, — его лицо бледнеет. — Не сейчас. Пожалуйста, не сейчас. — Прости, — шепчет Ариана. Она поправляет его нижнее белье, застегивает брюки и ремень — убирает следы своего вторжения. — Ты злишься на меня? — нечетко произносит Соломон. — Не злись. Я сам слишком зол на себя. Он роняет голову ей на плечо, и она обнимает ее, держит ладони на его висках. — Конечно я не злюсь. За что мне злиться? — За мою слабость. Она вздыхает: — Я не злюсь на тебя за то, что ты слаб. Он краснеет, облизывает губы и кажется, несмотря на то, что ему тогда всего двадцать пять, очень измотанным жизнью. — Ударь меня по лицу, — просит он, отводя взгляд. — Ударь меня так, чтобы пошла кровь. — Зачем? — Я хочу, чтобы у меня звенело в ушах. — Я не хочу, чтобы у тебя звенело в ушах, — он пьян, она может сказать это. — Я хочу любить тебя. Потому что я... — она замирает и продолжает беззвучно, — потому что я уже люблю тебя. Соломон бессмысленно смотрит на нее, сглатывает и недоуменно качает головой. — Лучше бы ты ударила меня. Вскоре он засыпает, тяжело обрушившись поперек двуспальной кровати и подтянув колени к груди, и от него пахнет тошнотворным, терпким запахом алкоголя. Сейчас Ариана думает об этом, наблюдая за ним — человеком, на первый взгляд похожим на медведя, — и за своей крошечной дочерью на его груди. — Странно, что твой отец так ждал именно девочку, — она возвращается к старому разговору. — Разве он не радовался, что у него столько сыновей? — Мне сложно его понять. Он всегда был таким молчаливым. Человек-тайна. Может, ему опротивели постоянные мальчишки. А может он, как иудей, все еще хотел соблюдать их законы. Хотел, чтобы девочка родила ему стопроцентных еврейских внуков. Или просто мечтал о своей Йегудит. В любом случае, Кэтрин он балует намного больше, чем нас. Соломон замолкает, задумывается и, положив ладонь на маленькую голову Нани, целует ее в затылок. Нани реагирует на это негромким радостным звуком. Ариане становится от этого очень тепло на сердце. — Спасибо, что ты заботишься о ней. — А как иначе, она моя дочь. — Ты хотел раньше иметь детей? — Да, — признается Соломон. — То есть я никогда об этом не думал. Потому что ты закрыла тему еще в самом начале. И я был готов к любому решению. Но я был рад, что ты решила ее оставить. Я всегда ждал ее. — Я не знала, что ты такой семьянин. Соломон отвечает не сразу. — Я тоже не знал. Можно спросить тебя кое о чем? Ариана кивает. — Ты не очень-то хочешь видеть Нани. Жалеешь о своем решении? — Нет. Не жалею. Прости, что я так себя вела. Мне кажется, я снова вернулась в депрессию. Боялась не справиться. Стать плохой матерью. Не полюбить Нани. Поэтому решила даже не пытаться. Но я передумала. Я хочу, чтобы мы были родителями вместе. — Ты обо всем этом молчала. Я даже думал, что я тебе слегка поднадоел, — Соломон отводит глаза. Ариана знает, как сложно ему в этом признаваться. — Я бросила тебя одного. Ты вполне имел право так думать. Но это не так. — Что ж… хорошо. Они находят свободную скамейку. Соломон отстегивает шлейки рюкзака и кладет Нани себе на колени, она тут же использует эту возможность, чтобы ударить его рукой в лицо. — Ей нужно немного подвигаться. Да, дорогая? Нани улыбается в ответ и отшвыривает пустышку куда-то в кусты. Она хочет играть. Соломон достает из рюкзака игрушечного фламинго и дает его Ариане. — Можешь поиграть с ней. Расскажи ей какую-нибудь историю. — Какую? — Любую. Можешь зачитать свой диплом. Только повеселее. — Я чувствую себя странно, — признается Ариана. — Не уверена, как правильно говорить с ребенком. — Ну ладно, я покажу тебе. Соломон берет крошечные ручки Нани в свои и начинает водить ими из стороны в сторону, нежным голосом цитируя “Вопль” Аллена Гинзберга. Нани приходит от этого в полный восторг и радостно кричит. — Карл Соломон — это друг Гинзберга, который сидел в психушке, — объясняет Соломон Нани, подхватив ее под мышками и прижав к себе. — А еще меня так зовут. — Соломон, я не уверена, что она понимает суть поэзии битников. — Я тоже ее еще не до конца понял. — Я до сих пор не знаю, как реагировать на твои шутки. — Можешь, например, меня поцеловать. Это всегда работает. Можно даже и без шуток. А вообще, Ариана, — добавляет Соломон уже серьезно, — ты должна говорить с ней по-немецки. Если хочешь, чтобы она потом на нем говорила. Потому что билингвальные дети должны привязывать каждый язык к одному из родителей. Я не могу учить ее обоим языкам, это плохо для ее развития. — Я попробую. Соломон передает ей девочку. Ариана берет ее на руки. — Ты знаешь, кто я? Я твоя мама. — Ма, — повторяет Нани. — Ма. Ариана изумленно смотрит на Соломона. — Она что, говорит? — Мне кажется, это шок от встречи с носителем немецкого. Ну там, знаешь, язык Гете и Шиллера, великое наследие западноевропейской культуры. Лютер, Моцарт, Каспар Давид Фридрих. А вообще, по-моему, она только что сказала первое слово. Или произнесла очень похожие на него звуки. — Это принято как-то праздновать? — Можем устроить торжественный ужин. Чего бы ты хотела? — Раз уж мы сегодня говорили о колбасе, то, может быть, вайсвурст? — Немного вина, раз уж ты не пьешь пиво? — Да, у нас где-то оставалась бутылка красного. Подойдет? — Если по цвету, то да. И по вкусу тоже. — Когда придет мой отец? — В семь вечера. — Давай тогда поужинаем до него. Они заходят в “Реве” и покупают сладкую горчицу и вайсвурст. Ариана кладет в бумажный пакет несколько щелочных булочек, пока Соломон показывает заинтересованной Нани лук-порей. По дороге домой Нани в третий раз за прогулку засыпает. Ариана раскладывает покупки, Соломон укладывает девочку в кровать. К счастью, она не просыпается. Они готовят еду — нарезают зелень и заливают кипятком вайсвурст, Ариана находит бутылку “Георга Бройера” и выкладывает хлеб в корзинку. Соломон моет верхнюю часть тела и лицо под краном в ванной и возвращается уже в свежей рубашке. — Мне тоже переодеться? — улыбнувшись, спрашивает Ариана. — Раз уж у нас праздник. — По-моему, у тебя все отлично. Оставайся как есть. — Как скажешь. Соломон наливает вино в бокалы. — Оно такое густо-красное, как кровь. — Я бы сказал, как кармин. — Понятно, кто из нас художник. — А ты что, в свободное время людей расчленяешь? — Нет, но я достаточно регулярно вижу собственную кровь. Соломон поднимает бокал. — Ладно, выпьем за плоть и кровь. За нашу дочь, которая сегодня сказала первое слово. За детей и за родителей. — Аминь. Они пьют и едят, Соломон доливает им вина в бокалы. После третьего он замирает с кусочком вайсвурст, наколотым на вилку, и внимательно следит за его круглой формой. — Ариана, — он откладывает вилку и нож, — будь моей женой. Если ты этого хочешь. — Почему тебе это так важно? — Потому что я хочу быть твоим мужем. — Почему? — Потому что, — Соломон задумчиво смотрит на ее ладони, — это важно. Вот так. Я не могу объяснить. Мне хочется быть частью чего-то. Стать… причастным. — Но ты и так часть чего-то. Ты всегда был частью нашей с тобой семьи. — Человеческая психология не всегда так просто устроена, Ариана. Я знаю, что ты из другого теста. Но я такой, какой есть. Я буду спрашивать тебя всегда. Пока ты мне не скажешь, чтобы я больше тебя не спрашивал. — То есть ты хочешь, чтобы я дала тебе окончательный отказ? — Да, если ты так хочешь. Руки Соломона абсолютно спокойно лежат по обеим сторонам от его тарелки, только его пальцы на секунду приходят в движение, как будто он хочет потянуться за бокалом. Или это дрожь. — И что будет, если я тебе окончательно откажу? — Это начинает звучать, как допрос, — Соломон приподнимает уголок рта и снова его опускает. — На самом деле я переживу, конечно. Ничего страшного. Прости, не хотел на тебя давить. Я только думал, ты ждешь какого-то удобного момента. Ты мне сказала тогда на выставке, чтобы я попытался еще раз. Я думал, ты дала мне шанс. — Соломон, но я была беременна, когда это сказала. Тем более, это был тот короткий период, когда я хорошо себя чувствовала и у нас постоянно был секс. Конечно, я могла сказать тебе что угодно из-за гормонов. — Ладно, — Соломон переводит взгляд на свои ладони. — Я все понял. Прости, мне нужна минутка. Он встает и уходит в туалет, а Ариана продолжает сидеть. Она видит, как за его сгорбленной спиной закрывается дверь, слышит, как открывается окно. Соломон, наверное, перегнулся через подоконник, чтобы подышать прохладным вечерним воздухом. Включается и выключается вода в кране. И тут Ариана спрашивает себя, почему отказала, зачем мучила Соломона вопросами. Она же прекрасно знает, что для него это имеет значение, что он американец, что у него достаточно традиционная семья, что у него всегда были определенные понятия в том, что касается порядков жизни. Ему нужны ритуалы, привычки и условности, чтобы чувствовать себя на своем месте. Он хочет подтверждения на бумаге, что ему есть, что терять. Хочет иметь кольцо на безымянном пальце левой руки. Хочет принадлежать. Во время учебы в Академии Ариана часто играла и пела ему немецкие романсы. Она пела ему “Любовь женщины”, она пела ему “Любовь поэта”. Соломон сидел рядом и слушал, а потом сказал, что эта музыка — то, как он представляет себе свою жизнь. Простой, безыскусной, наполненной тихими мыслями и разговорами. Жить и заботиться о ком-то, быть хорошим человеком, иметь обязательства и их выполнять. Ариана же в это время совершенно легка. У нее нет корней, она не чувствует принадлежности к чему-либо. Она свободна и одновременно бесприютна. Единственное, через кого она связана с миром, это Соломон. Ради него она борется с внутренними демонами и пытается стать лучше. У нее перед глазами есть его пример. Почему же она не может дать ему согласие, несмотря на всю свою любовь? Ведь он добрый и скромный человек, который всегда держит слово, который заботится о ней и ребенке, который неизменно привлекает Ариану душевно и телесно. Почему она не может согласиться из уважения к нему, пойти на компромисс в том, что ему так важно? И тут ее осеняет. “Неужели, — думает Ариана, — я отказываю ему из-за моих родителей? Все для того, чтобы не стать такими, как они. Чужими друг другу, холодными пришельцами с разных планет, которых связывает только подпись на бумаге. Я боюсь этого”. Она понимает, что в этом и есть причина. Ей становится холодно и жарко, ее плечи передергиваются, на минуту она закрывает глаза и убирает ладони со стола, чтобы не видеть, как они трясутся. На самом деле, она совсем не против принадлежать. Она и так принадлежит. Но не хочет называть вещи своими именами, желая разделить родителей и Соломона, равнодушие и то, что сама считает любовью. То, что раньше называла партнерскими отношениями — фразой, которая действительно лучше будет смотреться на коробке с домашней техникой. Ариана обидела Соломона, потому что даже не попыталась заглянуть внутрь себя и открыть, что скрывает ее психика в том темном углу, где находятся ее родители. Даже сейчас они держат ее душу мертвой хваткой. Ариана встает и стучится в дверь ванной. — Можно войти? — Конечно. Она открывает дверь. Соломон, положив руки на колени, сидит на краю ванны. У него застывшее, как маска, побледневшее лицо. Его огромное сгорбленное тело кажется очень несуразным в маленькой комнатке. — Извини, что устроил сцену, — тихо говорит Соломон. — Я просто идиот, который не понимает того, что ему прямо сказали. Я не знаю, как теперь тебе в глаза смотреть. — Можно тебя коснуться? — Если хочешь. Ариана подходит и прижимает его голову к своей груди. Ей так горько от того, что произошло, что больше всего на свете хочется повернуть мгновение вспять. Но это невозможно. Она должна набраться смелости и сама исправить то, что натворила. — Прости меня, Соломон, — шепчет она. — Я передумала. Я ошибалась. Конечно, я выйду за тебя замуж. — Не надо соглашаться из жалости. — Я соглашаюсь не из жалости. Я серьезно. И кроме того, — она понимает, что нужно прояснить кое-что еще, — я обманула тебя, сказав, что дала тебе тогда шанс только из-за гормонов. Это не правда. — А что тогда правда? — Что я отказывала тебе из страха. Потому что не хотела повторить путь моих родителей. — А теперь ты говоришь правду? — Да. — Мне надо немного подумать, Ариана. Я не могу уследить за тобой. Я не знаю, смогу ли я постоянно проглатывать эмоции и делать вид, что все хорошо. — Ты злишься на меня. И правильно делаешь. — Да, — с трудом признается Соломон. — Похоже, я действительно злюсь. Никогда бы не подумал. — Пожалуйста, злись на меня. Только не молчи. Если хочешь, ударь меня. — Ты что, издеваешься? Мне и так не очень, а ты предлагаешь мне заняться рукоприкладством, чтобы я чувствовал себя еще хуже? — Я только хочу, чтобы ты как-то выразил злость. — Подожди. Соломон выпутывается из ее объятия, грузно встает и подходит к зеркалу. Там он берет прядь своих волос у самых корней, наматывает их на пальцы и что есть силы дергает. Волосы не поддаются и он, сжав зубы, дергает еще сильнее. — Соломон, не надо. Ариане страшно. Соломон закрывает глаза и снова прилагает усилие. Он держит густую прядь своих черных, кудрявых волос на ладони, а линия над правой частью его лба становится все более красной. Он вырвал волосы вместе с кожей. — Соломон. Она никогда не видела его таким. Он никогда не был импульсивным. Теперь он стоит перед зеркалом, глубоко вдыхает и вытирает пальцами стекающую в глаза кровь. Ариана боится его, но она должна помочь. — Нужно обработать рану, — говорит она. — Соломон, пожалуйста, пойдем на кухню. Он не двигается, но потом поворачивается, выходит из ванной и выкидывает волосы в мусор. Садится на один из кухонных стульев, шумно выдыхает и закрывает глаза. — Тебе стало легче? — Да, полегче, — соглашается он. Ариана прикладывает к его ране бинт с хлоргексидином и ждет, пока остановится кровь. Потом она меняет бинт. — Ты испугалась? — Немного. — Я тоже. Давай поговорим завтра? — Да. — Девочка спит? — Думаю, да. Все тихо. Звонят в дверь. — Это твой отец, Ариана. — Я открою. — Стой, — Соломон крепко сжимает ее плечо. — Давай пока сделаем вид, что ничего не было. Если что, ты можешь на меня положиться. Я могу контролировать себя. — Спасибо. Она через дверь просит отца подождать, возвращается к Соломону и заклеивает его рану пластырем телесного цвета. Смочив салфетку, вытирает всю кровь. И только после этого открывает отцу дверь. Отец входит внутрь. Не торопясь что-либо говорить, он по обыкновению осматривает стены и пол, бросает взгляд на дверь гостиной. — Где моя внучка? — первым делом спрашивает он. — Можно ее увидеть? — Она спит. Пойдем, выпьешь с нами чаю и поговоришь, о чем хотел. Потом ты к ней заглянешь, может, она как раз проснется. За время этого короткого разговора Соломон успевает убрать все тарелки в посудомоечную машину, поэтому, когда Ариана с отцом входят на кухню, на столе ничего нет. Никаких свидетельств их родительского триумфа и последующей маленькой трагедии. Хофбергер пожимает Соломону руку, Ариана ставит чайник и достает чашки. Ее приятное головокружение после двух бокалов уже давно выветрилось. — Мне уйти? — говорит Соломон. — Нет, оставайтесь. Я хочу сказать кое-что очень важное. Они все садятся за стол. — Твоя мать, Ариана, сильно больна. У нее был инфаркт два года назад. Когда ты нас посещала, она еще крепилась. Но теперь она сильно сдала и почти не ходит. Врачи говорят, в любой момент у нее может быть второй инфаркт, который она не перенесет. Отец сообщает это очень ровно. Он держит спину прямо и смыкает узловатые руки в замок. Он такой худой, что его лицо выглядит как череп, обтянутый желтоватым пергаментом. Бледные губы и прозрачная радужка, бесцветные зачесанные назад волосы. Ариане кажется, что его слова не проникают внутрь нее. Они как будто из другого мира. Ее мозг не воспринимает то, что где-то далеко-далеко ее мать лежит при смерти. — Прости, я не понимаю. Раз она выжила после инфаркта, почему ей стало настолько хуже? — У нее много осложнений. Приобретенный порок сердца. Она долгое время провела в больнице, но это тот случай, когда уже ничего нельзя сделать. Конечно, она пьет лекарства. Но у нее сердечная недостаточность, отеки и постоянные боли. Ей тяжело ходить и дышать. Я даже уволился с работы, чтобы быть с ней побольше и помогать, но, видишь ли, некоторые вещи невозможно остановить. Доктор назначил ей поддерживающую терапию, и это единственное, почему она еще жива. — Вот как. Но разве ты не говорил, что уволился из-за своего инфаркта? Отец поджимает губы. — Нет, инфаркт был у нее. Я уволился, чтобы помогать. Я скрыл это от тебя во благо. Она не хотела, чтобы ты видела позор ее болезни. Ариана понимает. Понимает намного больше, чем думала. Это так похоже на мать. Так похоже на отца. Воспринимать болезни как слабость, скрывать это даже от родной дочери, особенно после того, как они решили отречься от нее. Они не могут взять и попросить прощения, написать, что хотят восстановить семью. Вернуть дочь к себе. Что время торопится, годы пролетают, а у них осталась только ненависть. Они хотят покоя на старости лет, хотят семейный очаг и тепло родных. Но мать не готова ее простить. Отец рассказывает дальше — о том, как тайно ездил в Берлин и наблюдал за Арианой, о том, как хотел подойти к ней и предложить мир. Но мать не хотела. Она сказала ему держаться подальше от дочери, не пытаться идти на контакт, и отец, как добрый муж, делал это. Назвался больным, чтобы сохранить лицо матери, потому что семья — это священный союз, скрепленный на небесах. Один встает за другого, и вместе они несут общую долю. “Потому оставит человек отца своего и мать свою и прилепится к жене своей; и будут одна плоть”. И когда Ариана оставляет их, выбрав Соломона, отец в глубине души не может гневаться на нее, ибо она поступает так, как говорится в Библии. Не может пойти он и против жены. Она строго-настрого запрещает Вернеру сообщать о болезни. Но теперь она умирает. Вернер Хофбергер мечтает, чтобы мать с дочерью все-таки воссоединились, чтобы перед смертью жена увидела свою первую внучку. Может быть, это растрогает ее и она сдастся. — Ты хочешь, чтобы мы приехали к ней проститься? — спрашивает Ариана. — Соломон тоже поедет. — Разумеется, герр Крон должен сопровождать тебя и дочь. — Я удивлена тому, как быстро ты поменял свое мнение. — Не быстро. Но, когда умирает человек, с которым ты прожил жизнь, ты внезапно видишь вещи иначе. Я понял, — отец морщится и начинает выглядеть чуть более человечно, — что я не могу ставить твою порядочность выше счастья. И для меня больше не играет роли, откуда родом герр Крон. Кроме того, он теперь отец моей замечательной внучки. — Надо же, — только и говорит Ариана. — Поверить не могу. А как же все эти рассуждения о падших женщинах и храме тела, которые ты мне отослал в письме? — Я пока что не отказывался от слов, — сухо замечает отец, — просто теперь мне это неважно. — Может, еще и камнем в меня бросишь? — Это излишне, мы все-таки не в библейские времена живем. — Когда ты хочешь, чтобы мы навестили мать? — Когда вам удобно, но лучше поскорее. Она очень плоха. — Сегодня пятница, мы в принципе могли бы поехать на выходные, — Ариана поворачивается к Соломону. — Для тебя это не слишком срочно? — Нет, конечно, мы должны ехать. — А девочка? — Думаю, у нас есть все необходимое для дороги. Возьмем ее складную люльку. Отец оплатит им отель, потому что знает, что его жена не будет рада таким гостям. Поскольку она и так все время лежит и нуждается в спокойствии, он не хочет лишний раз тревожить ее. Ариана может это понять. Ночевать в одном доме с двумя евреями. Мать будет против такого, даже лежа в гробу. После переезда родители живут в Людендорфе, и этот городок такой маленький, что его можно пешком пройти насквозь за двадцать минут. Они смогут быстро добраться от главной площади и отеля до Хофбергеров. Раз они едут уже завтра, отец отвезет их на машине. После разговора отец заходит в гостиную. Там спит Нани, но она тут же просыпается, когда Соломон достает ее из кроватки. Ей нужно сменить подгузник, и Соломон несет ее в ванную, и только потом передает Вернеру Хофбергеру. Нани не узнает дедушку, но на всякий случай решает шлепнуть его ладошкой по щеке. Вернер отводит ее ладонь на безопасное расстояние, но все равно продолжает улыбаться и даже не смущается, когда Нани обслюнявливает его воротник. — Ты тоже станешь музыкантом, правда? — говорит он. Нани соглашается или, наоборот, выражает протест протяжным криком, похожим одновременно на колоратурный пассаж Царицы ночи и на стон. Ей очень нравятся очки Вернера, и она пытается ухватить их за дужку или хотя бы оставить на стекле отпечатки пальцев. — Она такое чудо, — говорит Вернер почему-то Соломону. — Знаешь, я тоже там присутствовала. — Где? — При зачатии. — Я догадываюсь, Ариана. Но разве, — он, взяв Нани за бока, поворачивает ее, — можно не восхищаться, когда она так тебе улыбается? Ты в этом возрасте только хмурилась и не обращала внимания ни на кого. Поэтому я и похвалил герра Крона за небольшой вклад. — Спасибо, конечно, — Соломон принимает протянутого ему ребенка. — Я рад, что у нее будет дедушка тут поблизости. Мои родители живут далеко отсюда. — Возможно, мне стоит купить дом в Берлине, когда,.. — Вернер тихо добавляет, — я похороню жену. — Папа, мне так жаль. В порыве эмоций Ариана обнимает его, впервые обнимает его с тех пор, как… она не помнит. Они обнимались на ее выпуске из школы, и тогда Вернер подарил ей скупой поцелуй в щеку, похожий на звук, с каким открываются пивные бутылки. Они обнимались после концерта, где шестилетняя Ариана, запутавшись в платье и упав на ступеньках по дороге на сцену, триумфально сыграла прелюдию и фугу Баха до-мажор. Отец обнял ее, когда ей было четыре года и они вместе сидели на скамейке в церкви. Теперь Ариана обнимает шестидесятипятилетнего отца и хочет ему сказать, что, несмотря ни на что, она всегда будет ему рада. Это ее отец и она прощает его, и ее глаза становятся влажными, потому что она постепенно осознает слова о болезни матери. — Если ты переедешь, мы могли бы иногда оставлять с тобой Нани. — Я еще даже ничего не решил, а вы уже собираетесь сбросить на меня ваши родительские обязанности, — бормочет Вернер, но он смеется и его веки краснеют. — Знаешь, иногда все же нужна помощь. Любому из нас. — Я знаю. —*— Хофбергер уходит, Соломон играет с Нани на ковре в гостиной, потому что надеется, что тщетные попытки перевернуться утомят ее, и она будет крепче спать ночью. Когда он поворачивает ее на бочок, она смотрит на него так, как будто он предатель, и с отчаянным звуком остается лежать на боку. — Дорогая, тебе нужно перевернуться. Смотри. Соломон отвлекает ее погремушкой и она все же шлепается на животик. Нани довольно пухленькая, но Соломон слышал, что такое бывает на искусственном вскармливании, так что ему остается только заниматься с ней физкультурой, даже если физкультура заключается в том, что Нани хочет засунуть в рот его волосы, пока он делает ей массаж. Приходит Ариана. Она закутана в черный халат-кимоно, такой длинный, что он закрывает щиколотки, и Соломон видит только ее матово-белое лицо, ключицы и худые ладони, которыми она обнимает себя за пояс. Ее мокрые волосы спадают по плечам. Соломон вспоминает, чем закончился разговор перед приходом Хофбергера. Столько всего произошло за один день. Нани, увидев Ариану, лепечет и тянет к ней ладошки. — Она по тебе скучала. Ариана берет девочку на руки. Та уже утомлена и кладет голову ей на плечо, слюнявит ухо и после, когда Ариана поднимает ее выше, хочет прижаться открытым ртом к ее носу. — Она меня укусила? — Возможно, поцеловала. — О. Я не подумала. Спасибо, малышка. Ариана кладет дочь на левую руку и, поддерживая голову правой, аккуратно целует ее в лоб. Она выглядит, как Мадонна с младенцем, и Соломон думает, что должен нарисовать ее маслом — в этом длинном черном одеянии и с распущенными волосами, одновременно опираясь на античные каноны и схватывая реалистическую ясность. О первом будут напоминать поза и опущенные веки. Для второго он воспользуется лепкой свето-тени в духе художников-передвижников, смелым, живым мазком как у Левитана. Если, конечно, Соломон когда-нибудь сможет овладеть подобным мастерством. В искусстве для него скрыто много эмоций, через рисунок и живопись он выражает свое самое сокровенное, самое интимное, то, что никогда не сможет высказать вслух. Соломон должен выкупать Нани, и Ариана идет в ванную вместе с ним, смотрит, как он поливает дочь водой, и спрашивает, можно ли попробовать и ей. Соломон показывает, как лучше переворачивать ребенка и держать головку. Он демонстрирует, как промакивать уши и тело, и вскоре Нани, уже не особо желая ни с кем общаться, сонно выглядывает из пеленки. — Она устала. Надеюсь, хоть сегодня она будет хорошо спать. Я уложу ее и сам тоже лягу, если ты не против. — Заберешь ее к себе? — Ариана как будто хочет предложить помощь. — Ну, ты уже была с ней вчера. — Подожди, Соломон. Давай сегодня спать вместе. Пожалуйста. Я встану ее покормить. Ариана выглядит такой одинокой. Ей нужна поддержка. Соломон осознает, что она не только узнала сегодня ужасные известия о матери, но и видела, как он в припадке гнева вырывает из себя кусок кожи. — Конечно. Я сейчас перенесу люльку. Они спят на старой двуспальной кровати впервые после перерыва в несколько месяцев. Ариана не снимает халат, и Соломон думает, что она, наверное, не хочет, чтобы он видел ее почти обнаженной. Может быть, ей все еще тяжело принять себя после родов. Может быть, она чувствует себя нежеланной. А возможно, она боится его и таким образом хочет защититься. Он ведь снова пытался сделать ей предложение, а она ему отказала. И хотя она потом забрала свои слова назад, он больше не верит. Ему больно. Но ей больнее. Он должен забыть обиды, пока она нуждается в помощи. Он нужен ей, она попросила его вернуться. Ей нужно что-то привычное в этом водовороте изменений. А ему нужна она. Соломон сглатывает и напрягает мышцы шеи и плеч, чтобы заставить себя отрешиться от всего плохого. Он не будет перетягивать на себя внимание, которое нужно двум другим членам его семьи. Ариана засыпает, лежа на боку и подтянув колени к груди. Соломон смотрит в ее лицо. Ему грустно. Во сне она выглядит почти так же, как десять лет назад, юная и спокойная. Но какие-то мелочи выдают, что ей уже не двадцать. Ее кожа как будто истончилась и стала более уязвимой, появились едва заметные первые морщины. Она постарела рядом с ним. Они провели треть жизни вместе. Он должен быть благодарен за это. Их светлые, тихие вечера и поездки на Остзее. Прогулки по опустевшим прохладным пляжам, бурные студенческие годы и друзья юности, которые часто приходили к ним в квартиру выпить и поболтать. Бесконечная череда радости. Если были недоговоренности, если Соломону было плохо, он никогда не рассказывал об этом, счастливый, что у него уже есть так много хорошего. Думая, что ему просто не может быть плохо. Не понимая, как можно отделить друг от друга любовь и злость на одного и того же человека. Он очень утомлен, но все же долго не может уснуть. В итоге он встает и идет в мастерскую, по возможности тихо начинает наводить порядок в ящиках стола. Работа всегда успокаивает его. Он перебирает коробки с карандашами koh-i-noor. Раз уж он не спит, можно и заточить некоторые из них. Соломон ищет скальпели, выбирает самый острый. “Что будет, — думает он, — если ударить себя им?” Рассечь кожу, мышцы. Сможет ли острая, очищающая боль помочь проявить чувства? Открыть тело и душу. Пусть вся грязь выйдет наружу. Если Соломон смог вырвать клок волос, он, наверное, сможет и это. Он замечает потемневшие ластики с полувытертыми силуэтами слонов. Нани. Соломон думает о Нани. О ее улыбке. О плюшевых слонах. Что вообще пришло ему в голову, неужели он в самом деле решил поранить себя? Но для чего, выплеснуть давно скопившуюся злость? Карстен Вайнгертнер говорил, что он должен не забывать выражать агрессию. Сразу говорить о ней, злиться, можно даже повышать голос. Это нормально, это по-человечески. Хуже, если все это остается внутри. Соломон никогда не мог понять, на кого он зол. Злится ли он вообще. Он водит скальпелем в миллиметре от предплечья, с интересом наблюдая, как лезвие одним прикосновением срезает волоски. Зрелище завораживает его. Он слышит, как тихо приоткрывается дверь спальни. Через секунду на пороге мастерской стоит Ариана. — Девочка проснулась? — Нет. Что ты делаешь? — шепотом спрашивает она, кивая на скальпель. — Решил заточить карандаши. — Ночью? — Да, мне не спится. — Но ты же устал. — Да. Но слишком много мыслей. — Пойдем. Положи скальпель. Она берет его за руку и ведет в постель. Там она притягивает его к себе, и он кладет голову ей на грудь поверх черной ткани льняного кимоно. Она массирует его плечи и шею, пропускает волосы через пальцы. — Ты весь как каменный. Попробуй расслабиться. Он старается глубоко и медленно дышать, и постепенно ему становится чуть легче. Напряжение уходит из мышц. Голова больше не кажется сжатой тисками. — Мы с тобой поговорим обо всем. Завтра. А пока постарайся уснуть. И он начинает засыпать. Его глаза слипаются, под веками сгущается темнота и множатся отдаленные вспышки искр, временные промежутки между тем, как он возвращается в реальность, становятся все длиннее. В какой-то момент он чувствует, как Ариана помогает ему лечь обратно на подушку. Он спит и видит, как далеко-далеко, в недостижимой реальности, брызгами белого акрила по густо-синему акварельному фону загорается таинственный, прекрасный, как сказка, похожий на застывшую декорацию млечный путь.