Танцуй там, где тьма

Шок, шок, ужас, ужас,

неужто правда думал,

что взрослеть будет просто?

      Впервые я встретил его, когда мне было восемь лет.              Это случилось в начале апреля. Повсюду нежно-розовым цвели абрикосы. Их лепестки устилали все вокруг, в том числе и подъездную дорогу к больнице. Папа тогда бежал впереди меня, а я все смотрел, как они взлетали под его ботинками и вновь падали.              Мне было страшно, и я тяжело дышал от быстрого бега. В груди жгло, словно я залпом выпил чашку слишком горячего чая. На глаза наворачивались слезы, как вдруг кто-то схватил меня за руку и слабо потянул в сторону.              Я поднял голову: на меня смотрели огромные голубые глаза совсем как небо в этот ясный весенний день. Мальчик улыбался мне так широко и искренне, что я не мог не улыбнуться в ответ.              – Хэй, все обязательно будет хорошо.              Мне почему-то хотелось ему верить. Каждому его слову. Наверное, так и выглядит настоящая магия: умение подарить надежду там, где ее, казалось бы, нет. Но я все равно спросил:              – Как ты можешь это знать?              – Я просто знаю.              И снова эта широкая улыбка от уха до уха, а голубые глаза будто бы светились. Сильный порыв ветра нагнал на нас целую кучу лепестков, что лезли в глаза, рот, путались в растрепанных волосах. Словно мы оказались в окружении сотни бабочек. Прямо как в том ботаническом саду, куда папа нас однажды привел. Мама тогда все смеялась и смеялась. Она очень любит бабочек.              Наверное, моя улыбка стала немного грустной, ведь мальчик снова взял меня за руку и начал без остановки говорить, что все хорошо, что больницы – это не страшно, что врачи добрые и всем помогают, а у него и вовсе скоро братик появится.              – Алек, – к нам подлетел лысый мужчина, – хватит уже приставать к другим детям. Пошли, мама ждет.              – Не переживай, все правда будет хорошо, – он улыбнулся мне в последний раз и ушел.              А я все повторял его имя про себя, чтобы лучше запомнить. Алек. Такое странное. Встретимся ли мы с ним еще раз? Я бы хотел этого. Тогда я был бы точно уверен, что все будет хорошо. Как-нибудь да будет.              – Ради всего святого, Магнус, ты здесь!              Подбежавший ко мне папа был бледным, а в его глазах стояли слезы, что вот-вот должны были пролиться. Я уже знал, что это означало.              Он крепко обнял меня и произнес так тихо, что могло и показаться:              – Теперь нас лишь двое, – и еще тише, – Прости меня, Магнус.              Я обнял его в ответ так сильно, как только смог. Теперь наша жизнь изменится. Очень сильно изменится.              Я, казалось, повзрослел в один день.              

Ты от этой драмы захочешь спрятаться

и от двери ключ бросить в пропасть.

                    Мы переехали почти сразу после похорон.              Приняли это решение молча, общаясь в тот день лишь взглядами и короткими объятиями. Было сложно и дальше оставаться в этом доме: все вокруг напоминало о маме.              Фотографии на стенах и каминной полке. Мы там всегда улыбчивые или корчим смешные рожицы. По ним можно было отследить все наши путешествия: море, горы, океан, другие города, парки – где мы только ни были. И мама всегда либо в желтом, либо в красном. Яркая, солнечная, веселая. Папа иногда говорил, что в душе она так и осталась ребенком, немного наивным и искренним. Он почти никогда не выпускал ее руки из своей. Я же в основном сидел у него на шее и, расставив руки в стороны, ловил ветер.              Я отвернулся. И взгляд тут же зацепился за темное пятно на обоях. От чая, что его мама случайно пролила. Я этого не помню, но мне рассказывали, что я тогда на трехколесном велосипеде катался прямо по дому и чуть не сбил ее. В общем, чашка полетела в стену, а обои с того времени так никто и не переклеил.              Я еще раз отвел взгляд в сторону и теперь уже смотрел на плетеное кресло. Мамино, да. Мы купили его на какой-то барахолке. Она всегда в нем читала, мама вообще очень любила читать. Время от времени делала это вслух, а я сидел либо у нее на коленях, либо прямо на полу и внимательно слушал. Бывало, не понимал ни слова, но все равно слушал. У нее был такой красивый голос, тихий, но волшебный какой-то: закрыв глаза, можно было с легкостью представить все, о чем она говорила.              И я уже знал, что увижу следующим. Цветные пометки на дверной раме. Именно мама рисовала их, пока папа нас фотографировал. Это был обязательный ритуал, что повторялся каждые три месяца. Я распрямлял плечи, вскидывал голову так высоко, как только мог, и подходил к стене, где уже стояла мама с книгой и фломастером. Она измеряла мой рост и повторяла, что я обязательно вырасту большим и сильным.              На кухню я смотрел уже едва сдерживая слезы. Ей стало плохо именно здесь, на кухне, когда она резала яблоки на пирог. Папа в это время замешивал тесто, а я просто сидел за столом и наблюдал за ними. Яркие солнечные лучи пробирались сквозь тонкие занавески, монотонные удары ножа о деревянную доску, кисло-сладкий аромат свежих яблок. А потом ее болезненный вскрик, облако муки, что папа уронил ее на пол, и я по его указанию побежал звонить в скорую, по пути роняя вазу с цветами, сбивчиво пытался объяснить какой-то женщине на другом конце провода, что произошло и где мы живем…              Вытирая слезы рукавом, я побежал во двор. Попытался успокоиться, но все не мог прекратить плакать. Я не плакал ни по пути домой, ни на кладбище, ни в церкви, нигде. И вот теперь меня будто бы прорвало. Я опустился на землю, а слезы все текли из моих глаз, пока от этого не стало больно.              Все еще всхлипывая и мало что видя перед собой, я побрел на задний двор. Там росла огромная груша, и, когда мне было пять, папа смастерил на ней небольшой домик, где я мог играть с друзьями. Это был мой личный замок. Маленький, но только мой.              Здесь всегда пахнет деревом и книжной пылью, а сами книги стояли прямо на полу по обе стороны от старого маленького диванчика, на который я сейчас и упал. И почти сразу заснул.              Папа нашел меня уже вечером, когда стемнело. Потрепал по волосам, отвел в дом, накормил ужином и сказал, что рано утром мы уезжаем в солнечную Калифорнию.              

Прячься там, где твоё сердце не разобьют.

Страшно? Всё хорошо, хорошо...

                    Спустя четыре года мы все же вернулись в наш дом. Было все еще сложно, но воспоминания потихоньку притуплялись. Мы научились жить без мамы. Папа нашел себе новую работу, чтобы больше не задерживаться допоздна, а со мной время от времени сидела наша пожилая соседка. Летом мы все так же отправлялись путешествовать.              И этим летом мы поехали в Нью-Йорк, что был совсем недалеко от того города, где мы жили раньше. Слово за слово и вот мы уже вновь собираем вещи, заказываем грузовик и возвращаемся домой. Первым делом меня устроили в новую школу, а уже на следующий день начался ремонт.              Это немного грустно, но все же и весело. Музыка играла громко, почти вся мебель стояла во дворе, а мы с папой сдирали обои, дурачились и шутили. Он даже снова померил меня возле той дверной рамы.              Гостиную мы покрасили в ярко-желтый, как однажды это хотела сделать мама. Мою старую кровать пришлось сменить, да и вообще почти всю мебель. Дом преобразился удивительным образом.              За всем этим мы даже не заметили, как подкрался сентябрь. Оставалось лишь пару дней до того, как мне снова придется идти в школу. Папа все успокаивал меня, что нормально меня этот новый класс примет, ведь я Магнус – веселый, добрый, шумный, дети всегда ко мне тянулись. И он был прав, в Сакраменто* я сразу нашел себе друзей. Рагнора и Катарину, которым я пообещал писать, звонить и даже приехать к ним следующим летом.              – Может, ты хочешь снова записаться на борьбу? – папин голос вырвал меня из раздумий. – Здесь тоже есть спортивная школа.              В прошлой школе почти все мальчики ходили на вольную борьбу, вот и я решил от них не отставать. Не скажу, что мне как-то особо это нравилось, но было неплохо.              – Я сначала посмотрю, что там еще есть.              – Тогда скажешь, если понадобится моя помощь, – папа всегда и во всем меня поддерживал, чему я был просто невероятно благодарен.              Я доел свой завтрак и тут же вскочил с места, хватая рюкзак и выбегая на улицу. Я уже точно знал, куда хотел бы записаться на этот раз.              Как-то раз мы гуляли в парке, мне тогда десять или одиннадцать было, и там танцевала группа парней. Прямо так, на улице. Из небольшой колонки громко играла музыка. Они двигались так, словно их кости были резиновые, а вокруг никого нет: лишь они и музыка. Тогда-то я и понял, чем действительно хочу заниматься.              Но, по правде говоря, я и мысли не припустил, что это так сложно. Танцевальная школа была в том же здании, что и спортивная, просто у них разные выходы. Я заходил туда довольный и почти счастливый. А вышел, злобно пиная мелкие камушки.              Нет, меня приняли. С криками и почти истерикой, но приняли. Директриса – высокая женщина с такими же, как у меня, раскосыми глазами – несколько раз повторила, что мне уже поздно начинать заниматься танцами. Я все не унимался, поэтому она сдалась и с тяжелым вздохом записала меня в начальную группу. Напоследок она пообещала, что переведет меня к ученикам моего возраста, если я смогу нагнать их программу, но для этого мне придется заниматься куда больше.              Я был абсолютно не против пахать, как фермерская лошадь, оставаться долгими вечерами в пустом зале, окруженный лишь зеркалами и музыкой. Просто то, как миссис Пенхаллоу, так звали директрису, смотрела на меня… будто я уже провалился. Это был не злой взгляд, а какой-то жалеющий. Наверное, она не восприняла моих слов всерьез.              Ничего. Я еще покажу ей, кто такой Магнус Бейн!              Я с силой пнул очередной камень. И упал на колени, потеряв равновесие. Вот и показал. В груди клубилась обида, а я все продолжал сидеть на горячем асфальте, не обращая внимания на ноющую боль в ногах.              Не знаю, сколько бы еще я так просидел, но у меня перед лицом внезапно возникла чья-то ладонь.              – Вставай, асфальт же грязный, – сказал мне хозяин протянутой руки и старых потертых кед.              – А тебе ли не все равно? – я не хотел отвечать ему так грубо, но оно как-то само вышло.              Я поднялся, игнорируя предложенную мне помощь. Колени были нещадно сбиты и пульсировали, но боль была несильной. Или же я просто привык. Как-никак, кровь уже начала медленно течь по голеням.              – Твои раны надо обработать, – он все не унимался.              И я решил наконец-то посмотреть, кто же это тут такой заботливый.              Мальчишка был немного ниже меня, огромная футболка почти скрывала шорты, словно он и вовсе в платье был. Он все лепетал что-то о микробах, а ветер еще сильнее лохматил его черные волосы, что и без того торчали во все стороны. Наверное, я выглядел не лучше.              А потом он поднял на меня взгляд, и я замер. На меня смотрели огромные ярко-голубые глаза. Открыто и по-доброму. Я знал лишь одного человека с такими глазами.              Алек.              Кажется, я произнес это имя вслух: мальчишка удивленно взглянул на меня, наклонив голову к плечу. Немного прищурил свои озерца и сказал:              – Значит, это ты, – его улыбка стала шире. – Тот мальчик из больницы.              – Получается, да, – я протянул ему руку, как папа меня и учил. – Меня зовут Магнус.              – Алек, – его щеки слегка покраснели, а рука оказалась теплой, почти горячей. – Прости, ты уже знаешь.              Он все же притащил меня к себе домой и обработал мои ранки, попутно рассказывая о себе и расспрашивая обо мне. Мы гуляли до самого вечера, изучая округи. Этот город удивительно изменился за время, что нас с папой здесь не было. Но в то же время он остался прежним, просто деревья стали немного выше, дети подросли, кто-то уехал, кто-то приехал, установили новую спортплощадку.              На следующий день я пришел на свой первый в жизни урок танцев. Я был выше и старше всех, а мои колени были зелеными. Но я был счастлив. Я действительно был счастлив.