Идейный посыл "Шах-Намэ" Фирдоуси

      Многие люди, интересующие исторической и культурной традицией Ближнего Востока, наслышаны о "Шах-Намэ" ("Книге Царей") - произведении знаменитого иранского поэта Абулкасима Фирдоуси (годы жизни — 935-1020 нашей эры), посвященном легендарным (Пишдадидам и Кейянидам) и историческим (Аршакидам и Сасанидам) царям доисламского Ирана. В своей статье я хотел бы поместить «Шах-Намэ» в исторический контекст эпохи, в которую жил Фирдоуси — и высказать некоторые предположения о политическом подтексте этого произведения.       После торжества ислама — завоевания Ирана арабами в 30-50-ых годах VII века — иранцы оказались в положении порабощенного народа. Зороастрийцы были обложены победителями специальным налогом на немусульман — джизьей, и даже те иранцы, что приняли религию завоевателей, стали людьми второго сорта — «клиентами» (мавали) арабов. Неполноправие иранцев-мавали вызывало у них закономерное недовольство, тем более что сам основатель ислама, Мухаммед, проповедовал равенство мусульман, независимо от национальных различий (среди его соратников были эфиоп Билал ибн Рабах, иудей Каб аль-Ахбар и перс Салман аль-Фариси). В этой связи многие иранцы поддерживали хариджитов и шиитов (к слову, именно шиитом был сам Фирдоуси), а также ещё более радикальные секты (т.н. «гулат»), отрицавшие существующий социальный порядок — религиозные движения, враждебные правящей в Халифате с 661 года династии Омейядов, поддерживавшей господство арабов.       После битвы на реке Большой Заб в январе 750 года режим Омейядов — непопулярный не только среди иранцев, но и среди самих же арабов из-за свойственных ему жестокости, коррупции и безнравственности — был свергнут другой арабской династией, Аббасидами. Важную роль в произошедшей революции, сыграли иранцы — центром восстания Аббасидов был Хорасан, регион на северо-востоке Ирана (кстати, родина Фирдоуси) — сражавшиеся под началом Абу Муслима, полководца на службе Аббасидов (надо заметить, что в его армии была распространена вера в переселение душ, а также прочие идеи, плохо согласующиеся с официальным исламом). С этого момента Халифат становится из арабского государства общемусульманским, и роль не-арабских элементов возрастает.       Неравноправие и антагонизм арабов и иранцев-мавали постепенно сменяются сотрудничеством. Иранцы активно проникают в государственный аппарат, благо арабы, государство у которых сложилось исторически недолго, были заинтересованы в услугах иранцев с их несравненно более древней государственной традицией. Важную роль в управлении Халифатом при Аббасидах играет иранское по происхождению семейство Бармакидов, представители которого часто назначались на высшие должности в государстве. В 813 году произошло символическое событие — Абдуллах аль-Мамун, сын халифа Харуна ар-Рашида от иранской рабыни, опираясь на иранские регионы Халифата, захватил Багдад и, узурпировав власть, низложил своего брата, прежнего халифа аль-Амина.       Вместе с тем, не стоит думать, что сосуществование арабов с иранцами стало равноправным и беспроблемным. Арабы по-прежнему стремились оттеснить иранцев от власти, пуская в ход и политическую интригу — так,  тот же Абу Муслим, сокрушивший Омейядов и других соперников Аббасидов на пути к единоличной власти, в 755 году был убит по приказу халифа аль-Мансура. Использовалисьи религиозные обвинения — арабы утверждали, что иранцы принимают ислам неискренне, с целью сделать карьеру при дворе халифа — и едва ли все эти обвинения носили ложный характер. Род Бармакидов обвиняли в неверии (куфр) и иранском национализме (аджамийа); про них была сочинена следующая поговорка: «Когда в каком-либо собрании говорится что-нибудь безбожное, то лица Бармакидов сияют; если при них читают стих Корана, то они рассказывают истории из книги Марвака». В правление халифа Харуна ар-Рашида Бармакиды на время впали в немилость — в 803 году многие из них были казнены, а их собственность конфискована. Прославленный полководец Хайдар ибн Кавус по прозвищу Афшин, родом иранизированный тюрк, разгромивший во главе армии Халифата византийцев в Малой Азии и хуррамитов[1] в Азербайджане, в 841 году был обвинен в иранском национализме и тайном зороастризме и казнен буквально спустя несколько лет после казни побежденного им вождя хуррамитской революции, Бабека.       Но со временем позиции арабов слабели. Со второй половины IX века аббасидский Халифат слабеет, его монархи становятся марионетками в руках тюркских гвардейцев-гулямов. Окраинные провинции отпадают от него, и этот процесс, само собой, затрагивает и Иран (особенно восточную его часть), где в эпоху, известную как «Иранское интермеццо» (IX-XI века) возникают де-факто независимые государства, хотя де-юре нередко признающие верховную власть халифа, во главе с такими династиями, как Тахириды, Саффариды, Саманиды, Буиды и Газневиды (именно к ней, как нетрудно догадаться, принадлежал султан Махмуд Газневи, чьим покровительством Фирдоуси одно время пользовался и которому номинально посвящено «Шах-Намэ»). Не все эти династии имели иранское происхождение  — Газневиды были тюрками, а этническая принадлежность Саффаридов неясна — но, правя в иранских землях, они были в любом случае вынуждены обращаться к иранскому культурному наследию (не случайно именно эта эпоха становится временем расцвета иранской поэзии). Так, Буиды, завладевшие юго-западным Ираном (а на пике своих успехов — и нижней Месопотамией с Багдадом) носили титул шахиншахов, Саманиды сочинили себе родословную от сасанидского полководца Бахрама Чубина[2], а Саффариды, как мы увидим ниже, в антиаббасидской пропаганде апеллировали к сюжетам из зороастрийской мифологии.       Применительно к Фирдоуси я хочу сразу оговорить, что, хотя несомненен его иранский национализм и симпатия к былым свершениям зороастрийских царей, сам он почти наверняка был верующим мусульманином (тем паче Иран уже был прочно исламизирован, зороастрийцы являлись маргинализованным меньшинством, и даже народные выступления против властей с определенного момента шли преимущественно под мусульманскими, пусть и «еретическими» с точки зрения ортодоксии лозунгами) — во всяком случае, ничто в тексте «Шах-намэ» не демонстрирует обратного, и даже его «вольнодумные» высказывания[3], на которые любили обращать внимание советские комментаторы, выглядят довольно умеренно по меркам интеллектуальной атмосферы тогдашнего исламского мира, где Омар Хайям сочинял стихи о жестокости и несправедливости Бога, поскольку Фирдоуси критикует отдельных религиозных авторитетов, а не религию в целом (не говоря уж о Боге). И в то же время невозможно не заметить в «Шах-намэ» откровенно антиарабские по своему посылу сюжеты.       Один из самых ярких тому примеров — то, как Фирдоуси обыграл традиционную иранскую легенду о Заххаке (Ажи-Дахаке), царе-драконе или тиране, превратившемся в дракона вследствие службы силам зла (Ариману в зороастрийской традиции, Иблису — в исламской). В версии Фирдоуси Заххак — арабский царь, продавший душу Иблису в обмен на власть над миром. В ранней зороастрийской литературе (а, описывая доисламскую историю Ирана, Фирдоуси, как и иные исламские авторы, опирался на зороастрийскую традицию за отсутствием иных источников) арабское происхождение Заххака не фигурирует — сюжет о Заххаке-арабе в зороастрийской литературе появляется уже после арабского завоевания Ирана, а «тысячелетнее царство зла», установленное Заххаком ассоциировалось с мусульманским владычеством. Не разделяя религиозные оценки зороастрийцев, Фирдоуси вполне мог разделять их отношение к политическому господству арабов. Рассмотрим в этом контексте описание состояние Ирана в конце правления предшественника Заххака, царя Джамшида (Йимы):

Вопль несся над ширью иранской земли; Меж знатными распри кровавые шли. Над краем зловещая тьма разлилась, С Джемшидом расторглась народная связь. Божественный свет над владыкой померк, Он кривде предался и правду отверг. Князья восставали один за другим, И каждый, враждою к соседу палим, Войска снарядив, лил в сражениях кровь. Иссякла в сердцах к властелину любовь.

      Что это, как не описание состояния Ирана на момент арабского завоевания? От свержения и убийства царя Хосрова II Парвиза в 628 году до восшествия в 632 году на трон Ирана Йездигерда III  на троне Ирана сменилось множество недолговечных и даже не всегда принадлежавших к правящей династии правителей[4] (историки до сих пор спорят о их числе и точной идентификации). Йездигерд, последний сасанидский царь Ирана, также не показал себя способным правителем, спасаясь бегством от победоносных армий Халифата и скитаясь от одного князя к другому, без особого успеха пытаясь выпросить у них помощь против арабов. Во время этих скитаний он и был убит из-за козней одного из таких своих не слишком лояльных «подданных», мервским марзбаном (наместником) Махуйе — сравним бесславный конец реально-исторического Йездигерда (в "Шах-Намэ" его образ, как последнего владыки Ирана, сильно идеализирован) со столь же бесславной смертью Джамшида по «Шах-Намэ»:

Престол и венец его отнял Зохак. Джемшида никто с той поры не видал; Сто лет он вдали от людей пропадал. На сотом году где-то на море Чин Нашелся Ирана былой властелин. Настиг его злобный Зохак на бегу И страшную казнь уготовил врагу: Велел беглеца распилить пополам.

      «Море Чин» в иранской традиции — синоним «края мира», но одновременно «Чин» — это конкретное место, а именно Китай. Интересно, что именно в танский Китай бежали многие знатные иранцы, включая представителей династии Сасанидов. Но, согласно легендам доисламского Ирана, потомок Джемшида Феридун в итоге сумел низвергнуть тиранию Заххака. Это наводит на мысль о том, что параллель Джемшида с Йездигердом III у Фирдоуси носит намеренный характер — особенно с учетом некоторых деталей обличительной речи, обращенной к Махуйе, вложенной в уста одного из персонажей, отговаривающего его от умысла на цареубийство:

О ты, что и дикого зверя лютей, Тебе ль восседать на престоле царей! Как Джам от набега Зохакова пал, Свод неба не раз еще круг совершал, И стал уж Зохак всей земли властелин. Но время пришло, и пришел Абитин. На свет Фаридун, отпрыск ветви благой, Родился и стала держава другой. Ты слышал, должно быть, какая беда Злодея Зохака постигла тогда.

      Едва ли случайностью является тот факт, что описание правления Заххака, данное автором от собственного  имени, созвучно описанию последствий арабского завоевания Ирана, данного осторожным автором уже не от от своего лица, а уже устами своих героев —  полководца Рустама, сына Фаррух-Хурмузда (не путать с Рустамом, сыном Сама) и царя Йездигерда III. Вот описание того, чем сопровождалось владычество Заххака:

Мир под его ярмом стремился вспять,

И годы было тяжело считать.

Деянья мудрецов оделись мглою,

Безумных воля правила землею.

Волшба – в чести, отваге нет дорог,

Сокрылась правда, явным стал порок.

Все видели, как дивы зло творили,

Но о добре лишь тайно говорили…

      А вот как описываются последствия арабского завоевания Ирана:

В презренье будут верность, справедливость, Возвысятся ущербность, зло и лживость… Рвать будут друг у друга, расхищать... На все падет проклятия печать. Всеобщей злобой души развратятся, И, как гранит, сердца ожесточатся. Пойдет грабеж, бесчинства; вновь и вновь Из-за имущества польется кровь. И зло распространится по вселенной; Вред будет явным, благо — сокровенно. В кишваре каждом сядет свой тиран, И миром овладеет Ахриман. Ночь наступает в мире — явно это, Тьма воцарится, и не будет света.

      Эти рассуждения, бесспорно, отмечены печатью определенного сожаления о погибшем сасанидском Иране — автор (устами своего героя) сокрушается, что в будущем исламском Иране окажутся под запретом алкоголь и музыка: «на пир весны на принесут вина // не зазвучат ни флейта, ни струна». Мир, говорит он, веселился в дни Бахрама Гура — сасанидского царя V века, известного своей любовью к охоте, попойкам и гаремным удовольствиям — но в будущем, под властью арабов, всё «горестно и хмуро». Говоря о грядущем господстве арабов, Фирдоуси упоминает о том, что «будет этих пришлых часть одна // в одежды черные облачена» — прямой выпад против всё ещё номинально правящей (хотя уже не контролирующей ни Иран, ни многие другие земли Халифата) на момент написания «Шах-Намэ» династии Аббасидов с её черным знаменем, что подтверждает, что все эти инвективы сочинены им, как принято говорить, «на злобу дня».       Нельзя не отметить, что к мифу о Заххаке ещё до Фирдоуси обращались некоторые иранские правители, которые боролись с правлением арабов-Аббасидов. По легенде, Феридун, возглавив восстание против Заххака, сделал своим знаменем Деравш Кавиани, «кавеянскую звезду». Возможно, когда Фирдоуси посвятил «Шах-Намэ» наиболее могущественному владыке тогдашнего Ирана — Махмуду Газневи (правил в 997-1030 годах) — он руководствовался не только желанием найти влиятельного покровителя (тем более, что он был более-менее материально обеспечен - скажем, когда после смерти Фирдоуси его тело отказались хоронить на исламском кладбище, его в итоге захоронили на принадлежащем ему земельном участке), но и надеждой на то, что Махмуд объединит под своей властью иранские земли — в то время как итоговый конфликт поэта с Газневи мог быть связан с тем, что вместо этого покровитель Фирдоуси направил силы на джихад в Индии.       Вместе с тем, посыл Фирдоуси на самом деле не может быть сведен к чисто-националистическому. Хотя арабы, напавшие на Иран, и характеризуются как «разбойный сброд», как «змееды с мордой Ахриманьей», у которых «ни чести, ни добра, ни знаний», вопросы крови для него в действительности не обладают абсолютным приоритетом. Богатырь Рустам, сын Сама, по женской линии является потомком того самого злодея Заххака, но изображен в «Шах-Намэ» как отважный и добродетельный герой. Другой герой, царь Ирана Кей-Хосров, как и его отец Сиявуш, по материнской линии принадлежит к заклятым врагам Ирана — туранцам, борьбе с которыми посвящена значительная часть «Шах-Намэ». Таким образом, причины неприязни Фирдоуси к арабам не стоит искать исключительно в национальной плоскости. В поисках ответов необходимо обратиться к взглядам Фирдоуси на идеальное устройство общества, изложенным в «Шах-Намэ», и сравнить их с социальными изменениями, произошедшими после арабского завоевания Ирана, но уже абстрагировавшись от религиозного и национального аспектов этого события.       Если вкратце характеризовать политический идеал Фирдоуси, то это монархический легитимизм: он считает, что царская власть должна принадлежать законному владыке правильного происхождения, возводящему свой род к древним царям. Фирдоуси не считает, что царский статус априори наделает человека добродетелью: наоборот, он в «Шах-Намэ» показывает примеры неправильного поведения даже самих лучших царей: Джамшид из-за своего нечестия теряет милость Бога и утрачивает власть, а  Кей-Кавус по отношению к подданным и даже к собственному сыну Сиявушу ведет себя как жестокий самодур (доводя последнего до перехода на сторону врагов Ирана — туранцев). Царь Кавад, руководствуясь стремлением к справедливости и заботой о народе, следует за «еретиком» Маздаком, призывающему к уравнительному преобразованию общества, к которому Фирдоуси с его глубоко аристократическим мировоззрением не мог относиться с симпатией[5]. Но вместе с тем свержение и тем более убийство царя Фирдоуси не одобряются: так, восстав против Джамшида, иранцы возвели на трон ещё более недостойного Заххака.       Идеальное устройство общества Фирдоуси видит в духе средневековой концепции гармонии сословий — бедные и незнатные обязаны подчиняться богатым и знатным, но те должны следовать справедливости в обращении с ними[6]. Как и в случае с образом монархической власти в «Шах-Намэ», Фирдоуси не считает, что власть имущие неизменно лучше нижестоящих — скажем, в сюжете о тирании Заххака знатные иранские вельможи униженно пресмыкаются перед тираном, одобряя его нечестивое правление, в то время как народ на восстание на помощь Феридуну поднимает простолюдин, кузнец Каве (от имени которого и пошло название Деравш Кавиани). Но вместе с тем в картине мира Фирдоуси, безусловно, знатный должен главенствовать над незнатным — вместе с тем уважая и его права. Эта идея содержится в речи Иреджа, праведного сына Феридуна, убитого своими братьями:

Не тронь и букашки под ношей зерна: Ведь жизнью своей дорожит и она.

      Что произошло в ходе арабского завоевания? Иран не просто оказался под властью чужеземцев — оказался разрушен весь существовавший до того социальный порядок, в эпоху Сасанидов имевший черты сходства с европейским феодализмом (пусть и с более высокой степенью централизации), что парадоксальным образом ударило и по высшим, и по низшим классам. Старая сасанидская знать — даже та, что из конънюнктурных соображений приняла ислам - оказалась в значительной степени не у дел, поскольку при Омейядах власть безоговорочно принадлежала арабам, и даже при Аббасидах былые сасанидские родовые счета ничего не значили, уже не давая сами по себе карьерных преимуществ. Исламский мир на раннем этапе своей истории отличался высокой социальной мобильностью, и правителями нередко становились люди, поднявшиеся буквально «из грязи в князи», как бывший медник Якуб ибн Лейс, или многочисленные тюркские наемники-гулямы (из которых происходила, например, династия Газневидов), нередко попадавшие в Халифат первоначально в качестве рабов — недаром Фирдоуси устами Рустама, сына Фаррух-Хурмузда, сокрушается, что в будущем, при арабах:

Взамен былых прославленных мужей Презренные воссядут на коней. Величьем недостойный завладеет, Родов старинных древо оскудеет... Владыкой станет раб, и в поношенье Нам будет знатное происхожденье.

      Впрочем, высшей знати в некоторых случаях удалось сохранить позиции — например, отдельные князьки Средней Азии, такие как Саманиды и правящая династия Уструшаны, из которой вышел упоминавшийся ранее полководец Афшин, за счет перехода в ислам и службы Халифату. На прикаспийском побережье, в труднодоступных для арабов власти северных горах Мазендарана, отдельные региональные аристократы, такие как Бавандиды и Карениды, долгое время правили как полунезависимые владетели, оставаясь даже до IX века неприкрытыми зороастрийцами. Гораздо хуже было положение крестьянства и связанного с ними промежуточного слоя между крестьянством и аристократией — т.н. «азатов» («свободных») и «декхан» («землевладельцев»), которые в сасанидское время несли военную службу с принадлежащих им земельных участков. Именно к декханскому — пусть и достаточно богатому — роду принадлежал и сам создатель «Шах-Намэ". Он сокрушается:

Век наступает гибельный, проклятый, Погибнут благородные азаты.

      Его скорбь нетрудно объяснить. В Халифате азаты и декхане, в сасанидскую эпоху составлявшие основу военных сил государства, оказались никому не нужны. Омейяды не доверяли иранцам, а Аббасиды и даже наследовавшие им иранские правители делали ставку на тюркских гулямов. Это низводило данные социальные слои на уровень обычных крестьян, которые в эпоху «золотого века ислама», представлявшего из себя ярко-выраженно торговую цивилизацию крупных городов, чем-то напоминающую эпоху Возрождения, облагались непомерными налогами — ведь исламские правители, чтобы обеспечить горожанам, особенно богатым, привольную жизнь, переваливали налоговый процесс на сельскую местность[7], благо там «неверные»-немусульмане нередко составляли большую часть населения. Крестьянство было низведено в положение дойной коровы и даже именовалось «райя», «стадо». Это вело к росту социального антагонизма — Фирдоуси пишет о «будущем»-настоящем Ирана:

И лихоимство процветет без меры, И жадность — под покровом правой веры.

      Таким образом, «Шах-Намэ» Фирдоуси антиарабский посыл заключительной части «Шах-Намэ», описывающей арабское завоевание, может рассматриваться как не только националистический — благо в ту эпоху по мере формирования единой исламской культуры межнациональный антагонизм сравнительно с эпохой Омейядов и даже ранних Аббасидов слабел, что отмечено в тексте самого произведения («Арабы, тюрки, персы — три народа //  Смесятся. Будет новая порода») —  но и как критика (пусть и с консервативных, обращенных в прошлое позиций ностальгии по сасанидской эпохе) современных поэту социальных реалий Ирана и исламского мира в целом. [1] Хуррамиты — синкретическое религиозное движение, соединяющее элементы зороастризма маздакитского толка и «крайнего» ислама (гулат), проповедующее общность имуществ (в том числе — жен). Может рассматриваться как разновидность религиозного коммунизма с элементами иранского национализма (хуррамиты нередко истребляли арабское население освобожденных ими земель). Идей, схожих с хуррамитскими, придерживались многие участники народных движений в Иране времен Аббасидов, такие как сторонники Абу Муслима и Муканны. [2] Поскольку Бахрам Чубин успел побывать иранским царем в 590-591 годах, временно отняв власть у царя из рода Сасанидов, Хосрова II Парвиза, а также принадлежал к парфянской семье Мехранов, претендовавшей на происхождение от Аршакидов (династии, правившей до Сасанидов), это легитимизировало власть Саманидов, исходно являвшихся незначительными владетелями, сделавшими карьеру уже на службе у арабов. [3] Речь идет о следующем пассаже из «Шах-Намэ»:

Последний по счету, зато по судьбе Ты — первый в твореньи, знай цену себе. Слыхал я про это другие слова... Но кто разгадает пути Божества!

Советские интерпретаторы предлагали считать его выпадом против идеи о человеке как о рабе Бога, но на деле концепция человека как «венца творения» не противоречит ей — и теистической картине мира в целом. В остальном же у Фирдоуси всё сводится к трафаретным для исламской поэтической традиции эпохи "золотого века ислама" жалобам на немилость небес. [4] См. приблизительный список преемников Хосрова II Парвиза в английской Википедии — https://en.wikipedia.org/wiki/List_of_monarchs_of_the_Sasanian_Empire . [5] Попытки советских авторов представить Фирдоуси едва ли не симпатизирующим Маздаку неубедительны даже безотносительно этого, поскольку расправившийся с ним Хосров I Ануширван у Фирдоуси — безусловно-положительный персонаж; также Фирдоуси передан распространенный в иранской литературе сюжет о диспуте Маздака с зороастрийскими жрецами, по итогам которого Маздак якобы потерпел полное поражение, за что и был казнен. Вместе с тем, нельзя не отметить, что Фирдоуси не изображает Маздака сознательным обманщиком и властолюбцем, каковы он часто изображается в большинстве зороастрийских и исламских источников. [6] Пример тому — речь Кавада перед восшествием на трон:

Старайся воителя сердце привлечь, Смиреньем смягчить обличения речь. Когда богача скуповата рука, Стократ недостойнее он бедняка. А будучи бедным невеждой, искать Над всеми главенства — безумству под стать.

[7] http://www.orientalstudies.ru/rus/images/pdf/add1/KNV_bolshakov_ed_1982.pdf  Государство, конечно, не могло допустить такую привольную жизнь и старалось, где только можно, ввести дополнительные налоги с ремесленников и торговцев (мукус). Вокруг этих налогов, незаконных с точки зрения горожан и правоведов, выражавших их интересы, постоянно шла ожесточенная борьба. Одним из способов расположить к себе жителей столицы многие правители считали отмену торговых сборов. Салахаддин, придя к власти, отменил в Египте 88 сборов, введенных Фатимидами, сумма которых .только в Фустате-Каире составляла 170 тыс. динаров… В сочинении аш-Шайбани наиболее отчетливо отразились самодовольные бюргерские взгляды той эпохи, когда сильное государство обеспечивало спокойную жизнь среднего горожанина, а налоговые поступления из деревни позволяли государству не особенно жать на горожан; огромные средства, стекавшиеся в центр Халифата, позволяли «честно» делать деньги на базаре. О крестьянстве и харадже, о сотнях тысяч бедняков деятели этого времени не говорят.