Лето было холодным

"Освещает ночь луна, Если посмотреть в себя Обнаружу страх От ковра цветов, Растекающегося, как Кровавый сток."

Лето было холодным.

      Солнце светило редко, трава была жухлой, даже птицы не летали. Лишь только черные вороны изредка проносились над головой, поддерживая атмосферу уныния. Лето было таким же холодным как сердце Джотаро Куджо, покрытое корочкой льда.       Джотаро хорошо помнил.       То лето было другим.       То лето обжигало палящим солнцем, то лето наполняло лёгкие кислородом, то лето заставляло думать, мыслить, жить.       То лето его и убило.       Люди умирают, Джотаро.       Люди умирают, и это нормально. Даже если умирают они от рук безумного вампира, присвоившего тело твоего предка.       Люди умирают, а другие люди продолжают жить.       Так почему ж блять не можешь ты, Джотаро.

***

      Лето было холодным.       Часто шел дождь, часто небо было покрыто серыми тучами, часто дул сильный ветер, на удивление, сбрасывая с головы белую кепку, казалось приросшую к ней.       Лето было полным разбитых надежд.       Каждое лето было таким, Джотаро. Пора бы тебе уже привыкнуть.       Ночами приходилось кутаться в тёплое одеяло. Раньше за ним не наблюдалось подобной боязни холода.       Раньше было тепло.       Лето 1988 было теплым.       Под белый гакуран Джотаро стал надевать теплую водолазку. Раньше хватало футболки. Когда он стал это делать, Джотаро уже и не помнит. Может лет пять назад, а может и все одиннадцать, осенью того года, когда с ним случились его невероятные приключения.       Столько лет уже прошло, подумать страшно.       Столько лет уже прошло, а ты, Джотаро, все ещё иногда достаешь эту фотографию из своего нагрудного кармана, находящегося под полами гакурана, и смотришь. Смотришь, смотришь, смотришь. И иногда, совсем редко, в те моменты, когда воспоминания не в силах прогнать из головы, ты роняешь прозрачную слезу.       Она быстро падает в низ и растекается по глянцевой поверхности. Ты вытираешь ее рукавом, поднимаешь голову и смотришь по сторонам. Возвращаешь фото на его постоянное место.       А знаешь, что ты еще хранишь, Куджо?       Сегодня мы раскроем все твои грязные кровавые тайны.       Ты хранишь этот гребанный платок.       Бережно, нежно хранишь.       Достаёшь иногда, смотришь, гладишь, прикладываешь к груди и сразу убираешь обратно, когда слезы начинают скапливаться в уголках глаз.       Ты такой жалкий, Джотаро.       Ты такой жалкий, помотанный жизнью слабак, Джотаро.       Столько лет прошло, а ты... А ты все не можешь унять бушующую в груди боль.

***

      Лето было холодным. В Вудс-Хоул было еще холодней. Температура редко поднималась до двадцати градусов выше ноля.       Джотаро шел по Уолтер-стрит, намечая впереди поворот направо.       Когда ты только что вернулся из родной, но такой печальной Японии, навевающей горькие воспоминания, в Америку, в небольшой городок на берегу Атлантического океана, все казалось несколько странным.       Несколько часов назад ты был окружён зажатыми японцами. Сейчас вокруг тебя снуют жизнерадостные американцы. Мир странен.       Завернув направо, Джотаро уткнулся в здание Морской Биологической лаборатории штата Массачусетс. Пройдя немного вперёд, он оказался возле знакомых дверей родной лаборатории. Вздохнув и слегка прикрыв глаза, Куджо открыл старенькие двери места своей работы.       Место это часто посещалось туристами, да и сам Вуд-Хоул, находясь на полуострове, врезающемся в Атлантический океан, был весьма популярным местом.       Но сейчас людей было мало.       Погода была не та, настроение было не то, мир был на пороге нового тысячелетия, но погода не хотела способствовать празднованию сего события.       Пройдя в светлый холл, Джотаро встретил одну из своих подопечных. Она светло улыбнулась, подняв на него взгляд своих солнечных глаз.       — Вы вернулись, профессор Куджо! Как прошел отдых? Профессор Эдвардс просил передать, чтобы Вы зашли к нему по возвращению. У него для Вас сюрприз, если можно так сказать. До встречи, профессор, — зная, что Джотаро как обычно промолчит, девушка ушла, завернув в один из коридоров.       Куджо тяжело вздохнул, пробормотал про себя свою фразу века и побрел к лифту, тяжело ступая по светлой плитке.       Здание лаборатории было выстроено из красного кирпича и со стороны оно казалось не слишком молодым и современным. Хотя чего еще можно было ожидать, когда ты отказался работать в фонде Спидвагона, твердо сказав, что добьёшься всего сам.       И куда тебя привело это, Джотаро. На край Америки.       Внутри лаборатория представляла собой более современный вид. Были кабинеты для общих собраний, залы с экспонатами для туристов. Кабинет Эдвардса находился на третьем этаже, и окна его выходили на улицу лаборатории.       Кстати, улицу так и назвали в честь лаборатории, сокращённо все ее называли МБИ.       Старик явно увидел, как Джотаро подходил к лаборатории. И что он придумал на этот раз...       Куджо ощущал себя странно. Двояко. Он одновременно хотел и одновременно не хотел знать что же хотел сказать ему старик. Или показать. Такое чувство возникало каждый раз, когда Джотаро просили зайти в его кабинет.       Лифт находился в середине холла. Двери его были такого же древесного цвета как и парадные, стоящие на входе в лабораторию.       Дверки открылись и Куджо вошел внутрь.       В лифте пахло гниющими водорослями и морской водой. Похоже кто то недавно вернулся из плавания. Возможно привезли что-нибудь новое.       Джотаро мысленно сделал себе пометку зайти позже в лабораторию.       Лифт звонко дзинькнул, оповестив свое содержимое о прибытии. Дверки разошлись в разные стороны, и профессор Куджо снова ступил на светлую плитку.       Старик часто шутил о том, что если Джотаро грохнется в обморок на этой плитке, то никто его не заметит, так как белый костюм сольется с плиткой. Джотаро в такие моменты укоризненно смотрел на него и мысленно закатывал глаза.       Жизнь его не была полна страданий и прочего. Жизнь его была наполнена многими другими вещами.       Морскими животными, походами в океанариум, экспедициями в океан, работой в лаборатории, работой с документами, часами, проведенными на пристани, часами бесконечного просмотра водной глади сливающейся с небом.       Да, жизнь его была наполненна горькими, мгновенно подавляемыми мечтами о том, что было бы, будь он жив.       Джотаро ненавидел страдать.       Но фотография лежала на сердце, обжигая, платок был сложен в маленький футлярчик, а футлярчик аккуратно лежал в нижнем ящике прикроватной тумбочки.       Джотаро ненавидел страдать. Но выходило как-то само.       Он сказал бы, что он стареет, посмеялся и попросил бы побольше рассказать о типах морских экосистем.       Но он уже не скажет.       Лет так одиннадцать как уже не скажет.       Плитка неприятно скрипела под жесткими подошвами ботинок. Белый гакуран развивался за спиной. В Японии белый значит траур.       В Японии хоронили пустой белый гроб.       В далекой Японии над белым гробом лежали одинокие белые каллы.       Где то в далекой Японии горько рыдала его мать.       Где то в далекой Японии Джотаро вместе с пустым гробом закопал свое сердце.       Покоя не давал вопрос о том, почему гроб был пустым.       Ведь он видел собственными глазами его тело, пробитое насквозь. Ведь он видел собственными глазами его зелёную школьную форму, пропитанную алой кровью. Ведь видел окрашенную в алый прядку рыжих волос, безвольно свисающую вниз.       Джотаро застыл посреди коридора.       Не надо думать об этом сейчас.       Не надо вспоминать это сейчас.       Не надо Джотаро.       Не надо.       Поправь свою кепку, сделай серьёзный взгляд вместо этого жалкого жалостливого, открой дверь и шагни вперед.       Да, Джотаро, именно сейчас ты это и делаешь.       Входишь в кабинет, прикрываешь дверь и застываешь смотря на такую знакомую и родную рыжую макушку.       Понимаешь, что не сможешь сделать и вдоха.

***

      Лето было холодным.       Окна в кабинете Эдвардса были закрыты, сам он сидел нахохлившись как серьёзный попугай за столом из сандалового дерева.       Стены кабинета были обиты светлым деревом. Джотаро не знал клен это был или ясень. Но что то в этом светлом, уже мёртвом дереве напоминало ему себя.       Пол был покрыт светлым ламинатом.       Стол находился прямо напротив двери, поэтому первым, что всегда видел Джотаро, входя в кабинет была веселая беззубая ухмылка этого старикана, вид которого напоминал Куджо постаревшего попугая жако. Старик обычно сидел в своем большом мягком кресле, покрытым светлой кожей, в нем он буквально утопал, имея не слишком высокий рост.       В сравнении с Джотаро он казался карликом. Куджо же это каждый раз напоминало встречу самого высокого и самого маленького человека на земле.       Напротив стола стояло обычно два стула, покрытых такой же светлой кожей.       Сейчас, войдя в кабинет, первым что видел Джотаро были рыжие волосы, так жестоко навеявшие самые счастливые и самые печальные воспоминания жизни профессора Куджо.       Джотаро взял себя в руки.       Сделал вдох.       И шагнул в глубь, приближаясь к стулу, стоящему рядом со столом.       Эдвардс криво улыбнулся, можно было бы сказать улыбнулся во все зубы, если бы они у него были. Рот его зиял чернеющей пустотой.       Куджо сел на стул, и повернул голову к окну, стараясь не задевать взглядом человека, сидящего справа.       Джотаро столько раз уже ошибался. Джотаро столько раз видел в людях его.       Джотаро знал, что ошибся и на этот раз.       Он мертв. Он похоронен в пустом гробу, Джотаро.       Тебе одиннадцать лет не давала покоя мысль о том, почему же гроб был пустым.       Ты одиннадцать лет не осознавая этого, пытался его отыскать в толпе.       Ты спрашивал деда, людей из фонда, звонил Польнареффу во Францию, тратя все свои деньги. Они не знали. Лишь скорбно молчали в трубку, лишь скорбно отворачивали голову в реальности.       Они не знали, Джотаро.       Ты сам себе это внушал на протяжении одиннадцати лет.       "Они не знали," — говорил ты себе по ночам, и сердце твое разрывало на куски.       "Они не знали," — шептал ты в подушку, и глаза твои наполнялись слезами.       "Они не знали," — думал ты день за днем.       "Они просто хотели скрыть правду," — мелькало в голове, но было задушено в первую же секунду.       Хватит, Джотаро, хватит думать. Все твои мысли не делают тебе лучше.       Вон, видишь, улыбается Эдвардс. Рот его готовится сказать слова приветствия. Рядом ты чувствуешь тепло тела незнакомого тебе человека, глазом замечаешь его темно-зеленое пальто.       Темно-зелёный...       В голове кричат киты. Горько, печально, разрывая сердце, кричат.       — Джотаро, мой мальчик, здравствуй! Как я рад, что ты вернулся. Как прошел отдых? Впрочем неважно, ты все равно не расскажешь. Познакомься с твоим новым помощником Джотаро, — Куджо тяжело вздохнув, поворачивает голову. В голове проносится мысль о том, что он столько раз говорил, что ему не нужны помощники. Она сразу исчеазает. Напротив него сидит он. Материальный, не из глюков, фантазий. Он. — Его зовут Какеин Нориаки, он приехал к нам из Японии во время твоего отпуска. Добился весьма больших успехов в изучении медицинских свойств водорослей.       Сердце перестало биться. Словно под наркотой Джотаро смотрел на мягкую улыбку, светлый взгляд фиалковых глаз и рыбу прядь, свисающую с правой стороны лба.       — Здравстуйте, профессор Куджо, я очень о Вас наслышан. Восхищаюсь Вашими познаниями в нашей отрасли науки. Надеюсь мы сработаемся, — его мягкая на ощупь, да, Джотаро точно помнит какой она была мягкой, рука тянется в перед, готовясь принять рукопожатие.       Джотаро тупо смотрит на эту руку.       — Мой мальчик, ты в порядке? — голос старикана звучал обеспокоенно. Профессор Куджо уже который раз за эти несколько минут пытался прийти в себя.       Рука его потянулась к его руке. Да, она была мягкой, как и одиннадцать лет назад, как и в его воспоминаниях.       Подняв глаза на Какеина, Джотаро печально улыбнулся уголками губ.       В глазах напротив не виделось ни грамма на узнавание.

***

      Лето было холодным. Тучи низко висели над городом. Казалось скоро разразится ливень, молния будет сверкать, разломит на части какое-нибудь дерево, то упадёт на машину и это все будут, как обычно, передавать по утренним новостям.       На душе у Джотаро было еще холоднее.       Он не знал как реагировать, он не знал, что ему делать. Он бы пошёл домой и уставился бы в стенку минут на семьдесят, не в состоянии переварить это все.       Джотаро абсолютно не знал, как ему реагировать.       После того, как Эдвардс сказал свою речь о взаимопонимании и поддержке друг друга как коллег по работе, Джотаро вышел из кабинета.       Ему хотелось убежать.       Какеин напоследок бросил: "Надеюсь у нас все будет хорошо, профессор Куджо," — и скрылся на улице, поворачивая к пристани.       Джотаро подумал, что у них точно все будет хорошо. Он добьется того, чтобы у них все было хорошо.       Когда прошло непонимание, на него резко навалилась вся боль и обида на тех людей, что скрыли он него правду.       Прядя домой, Куджо зло схватил трубку телефона, пытаясь дозвониться в Нью-Йорк. Трубку взяла бабуля Сьюзи-Кью.       — Привет, Джотаро! Как ты, дорогой? Ты что-то хотел? — ее немного трясущийся старческий голос был наполнен радостью и весельем. Бабуля Сьюзи-Кью была прекрасной.       — Привет, ба. Ты можешь дать деда? Он мне очень, очень срочно нужен, — Джотаро попытался сделать голос как можно мягче и приветливей. Этой женщине хотелось улыбаться также, как она улыбается тебе.       — Конечно, милый. Джозеф, иди сюда! — на фоне послышались возня и кряхтение. Вскоре трубку взял дед.       — Привет, Джотаро, — на фоне глубокой старости, дед стал намного спокойнее. И голос его тоже. Он говорил негромко и мягко. Злость Джотаро в миг испарилась.       — Дед, у меня к тебе очень серьёзный разговор.       — Я слушаю.       — Ты знал, что он жив? — дед поймет, о ком он говорит. Это точно.       — Кто он? — голос его звучал наигранно удивлённо.       — Ты понял кто, старик. Он абсолютно ничего не помнит. Я встретил его сейчас, он недавно приехал из Японии, чтобы устроится ко мне в лабораторию. Его поставили мне в помощники. Ты знал, дед, не придуривайся. И все они знали. Люди из фонда знали. Польнарефф знал. Так какого ж хера не знал я? — голос Джотаро был готов сорваться на крик. Но кричать на бедного старика не хотелось. Джозеф уже изжил свое.       — Он потерял память, Джотаро. Он не помнит тебя, не помнит нас. Он не помнит абсолютно ничего. Каково было бы тебе, когда ты бы узнал тогда, что не помнит? Что ты чужой для него человек. Каково было бы ему, свались на него тогда вместе с амнезией семнадцатилетний подросток убитый горем? Вы сейчас взрослые люди, Джотаро. Если в твоей груди все еще есть чувства, то ты построишь нормальную жизнь вместе с ним, даже не думая заикаться о прошлом. Если в тебе еще есть чувства, то ты найдёшь в себе силы это сделать. Я отключаюсь, Джотаро. Пока, — послышались гудки.       Куджо положил трубку и, в непонимании, что ему делать, уселся на кровать.       Это было так странно.       Это было до ужаса странно, быстро, непонятно, болезненно.       Еще вчера ты считал что он мертв, еще несколько часов ты был уверен что больше никогда его не встретишь, еще неделю назад в отеле Гранд-Морио ты с тоской смотрел на совместную фотографию, сделанную тогда в 1988.       Еще три минуты назад в жизни твоей не было смысла.       Это было словно рождение новой звезды.       Осознание.       Осознание того, что он жив.       Джотаро почувствовал, как по лицу катятся слезы. На улице наконец начался ливень. Это было, как гроза в начале мая.       Куджо вытер слезы, скинул с себя кепку и крепко сжал в руках черные волосы.       Хотелось выть. Выйти на улицу и громко завыть.       Он жил недалеко от набережной. За окном бушевал океан. Внутри Джотаро бушевали чувства.

***

      Лето было холодным. Ночь была еще холодней       Снова снились кошмары, снилась его смерть. После пришло умиротворение. После в сознании мелькали мягкие рыжие волосы, фиалковые глаза, светлая улыбка и теплые прикосновения.       Проснулся Джотаро резко, будто что то выдернуло его из сна.       Дождь так и не кончился.       Куджо посмотрел в окно и нахмурился, пытаясь вспомнить куда он положил зонтик. Он встал с кровати, пошел на кухню и открыл шкаф, глазами пытаясь найти целую банку с растворимым кофе.       Есть не хотелось, поэтому Джотаро заварил себе кофе и сел за стол, устало глядя в окно.       Жил Джотаро в двушке, недалеко от пристани.       Кухонька у Куджо была небольшая. Маленький столик у окна с двумя стульями, стоящими друг на против друга, кухонный уголок, маленький холодильник, стиральная машинка, еле влезшая в небольшое пространство. Ее хотелось бы поставить в ванную, но места там было еще меньше.       В зале стоял небольшой телевизор, возвышаясь над тумбочкой из светлого дерева. Над ним висели часы в форме раковины моллюска. Напротив стоял синий диванчик, перед диванчиком маленький журнальный столик, у стены был такой же небольшой, как и все в этом доме, комод. В самом углу комода одиноко притаился маленький горшочек со скандинавским мхом.       Мох этот Джотаро любил, не забывал поливать, а иногда, совершенно от разрывающего в груди чувства одиночества, с этим мхом разговаривал.       Большой Джотаро выглядел нелепо на фоне это небольшого мирка, но на диванчике можно было удобно расположиться, журнальный столик служил подставкой для еды, на кухне Джотаро быстро освоился и вписывался во все повороты, ничего не сшибая своим большим телом.       Больше всего в этой квартире Джотаро гордился своей большой кроватью. Он купил ее в "Интерьере Бостона", пришлось ехать в другой город, зато цена была небольшой. В его скромной спаленке она стояла напротив входа и занимала почти все место, слева от кровати, у стены, стоял шкаф со скрипучими дверцами. Перед кроватью был постелен мягкий коврик серого цвета, а сама кровать была застелена плюшевым пледом синего цвета.       Никто никогда не поверил бы, что Джотаро любил закрываться в этот плед, утопать в его мягкости и на секунду, полсекунды, четверть секунды, забываться. Пытаться забыться.       Джотаро хотел бы, чтобы сейчас на этом пледе лежал он. Чтобы он тепло смеялся, нежно смотрел своими сияющими глазами, перекатывал на языке красную вишенку, а Куджо лежал бы рядом, сжимая руку его в своей руке, мягко бы гладил шею, смотрел, смотрел, смотрел, смотрел.       И смотрел бы, не веря что это реальность.       Но ему никогда не придётся поверить.       Не стоит пытаться что то завязать с ним.       Не стоит.       Его мозг пережил слишком многое, Джотаро, не нужно травмировать его еще больше.

***

      Лето было холодным. Профессор Куджо торопился в лабораторию. Зонтик он так и не нашёл. Дорога до лаборатории была короткой, но он все равно успел промокнуть до нитки. Войдя в здание, Джотаро скорее поспешил к лифту, оставляя после себя мокрые следы.       Люди, проходящие мимо, смотрели на него с сочувствием.       Приехав на нужный этаж, Куджо поспешил к кабинету старикана. Сегодня они должны были обсудить основную часть работы. Эдвардс что-то придумал для них, просто так их с Какеином не поставили бы работать вместе.       Дверь кабинета мягко открылась, и Джотаро вошел внутрь.       Сердце пропустило удар.       Какеин, как и вчера, сидел на стуле справа от окна.       Эдвардс при виде Джотаро всплеснул руками и посмотрел на него с притворным ужасом.       — Боже, Джотаро, мальчик мой, у тебя что, нет денег на зонтик? Сними с себя это все, и кепку свою сними. Мы на пороге нового открытия, а ты можешь подхватить обычную простуду и все пропустить. Подожди, у меня в шкафу было полотенце.       Куджо покорно снял белый гакуран и кепку. Чутка подумав, он стянул с себя и водолазку.       Мельком взглянул на Какеина, в надежде увидеть хоть какой-то отклик на его тело во взгляде.       Нори смотрел с безразличием.       Джотаро подумал, что это не имеет смысла. Он же обещал. Он обещал не пытаться что то с ним завязать.       Эдвардс в это время рылся в шкафу. Разогнув свою хрустящую спину, он протянул Куджо большое бордовое полотенце. Джотаро протер голову и накинул его на плечи. Аккуратно присел на стул рядом с Какеином и в ожидании посмотрел на старикана.       Эдвардс, держась рукой за спину, направился к своему креслу. Как обычно утонув в его мягкой обивке, старик сложил руки на груди и хитро посмотрел на мужчин, сидящих напротив него.       — Пока ты был в отпуске, Джотаро, мы оказались на пороге нового открытия. Месяц назад наши японские друзья опустили на дно Бездны Челленджера свой аппарат, засняли там слизней на глубине больше восьми тысяч метров. Написали нам, прислали сюда профессора Какеина: он как раз и работал с этой съемкой. В итоге вы едете собирать образцы, возможно мы откроем новый вид. Джотаро, собирай трусишки, ты отправляешься прямо на дно Марианской впадины, — старик снова улыбнулся во весь рот, как обычно, забыв про отсутствие зубов. Хотя, наверное, он помнил об этом, но принял как неизбежный факт своей жизни. Он поднял руку и показал большой палец вверх. Джотаро тяжело вздохнул, — Самолет завтра в восемь утра, не опаздываем. Приземлитесь в аэропорту Гуама, там вас встретят наши коллеги, в начале на машине, а потом и на катере плюх-плюх прямиком до нашей прекрасной впадинки. И Джотаро, мой мальчик, не смотри так на меня. Разве я могу позволить сделать подобное открытие кому-то другому? Ты наш почётный биолог, прекрасный учёный, — Куджо снова вздохнул, — Ну, все, чтобы я вас здесь больше не видел, быстрей домой, собирайте вещички, морально готовьтесь, жду вас с образцами, без них можете не возвращаться, — старик показательно развернулся в кресле. Джотаро одарил его спинку тяжёлым взглядом, встал со стула и вышел из кабинета. Какеин последовал за ним.       Мягко прикрыв дверь, Нори мягко улыбнулся и посмотрел на Джотаро. Голос его звучал воодушевленно:       — Ну что, профессор Куджо, как вам идея провести несколько часов в небольшом аппарате, который готов вот-вот расплющится под толщами воды или встретить какое-нибудь древнее чудовище, о которых сейчас так часто ходят слухи? — его глаза, цвета нежных лепестков сирени, что так приятно благоухает в конце весны, мягко осматривали Джотаро, изучая.       Если говорить честно, то Куджо был ужасно плох в социальных коммуникациях.       Общение с людьми давалось ему с трудом даже во взрослом возрасте. А общение с людьми, в которых он был, неиронично, влюблён, представляло для него огромную пропасть. Такую же глубокую, как бездна Челленджера.       У Джотаро не было ни семьи, ни детей, всю свою жизнь он посвятил океану и скорби по человеку, который оказался жив. Который потерял память, который не имеет никакого представления о том, что случилось тогда, в 1988, который никогда не вспомнит его.       Наверное, профессор Куджо был даже рад тому, что Какеин никогда не вспомнит его тем хмурым подростком, прячущим взгляд за кепкой, называющим свою мать сучкой и носящим черный гакуран с большой, громко звенящей при ходьбе цепью.       Потому что ему за этот период своей жизни было неловко. Нет, он тогда спас мир от ужасного вампира, в некотором роде Джотаро считал себя тогда крутым. Но это так, по секрету. Он не сказал бы, что сейчас многое изменилось, но он стал намного спокойнее, лицо его чаще всего было умиротворенным, черный цвет стал белым, хотя здесь играла огромную роль тяжёлая скорбь, сдавившая его плечи в семнадцатилетнем возрасте, но белый цвет его присмирил.       — Я... Я, ну, не против. С Вами я вообще не против, ну я имею в виду, что Вы выглядите, как опытный человек, да и тем более Вы же уже работали с этими аппаратами и все такое, с Вами не страшно, — Джотаро стоял потупив взгляд в пол, скрыв под кепкой порозовевшие скулы. От этой привычки ему не удалось избавится даже спустя столько лет.       От своих терзаний со своим страхом к социализации его отвлек солнечный смех Какеина. Скулы стали цвета спелой вишни, кепку он надвинул на лоб еще сильнее. Джотаро аккуратно взглянул на Какеина и сердце его снова сжалось.       Он смеялся.       Мягко смеялся, прикрывая рот ладонью.       Джотаро был в востроге. Это было настолько прекрасно, что казалось сном.       Нори перестал смеяться и посмотрел на Джотаро так, как смотрят на маленьких детей.       — Вы такой милый, профессор Куджо. Я уверен, эта поездка принесет нам многое, — он перевёл взгляд на окно. По крыше все еще стучали капли, — Дождь не кончился, а у Вас нет зонтика. Я могу проводить Вас до дома, если Вы не против. Я думаю, мы сможем уместиться под одним зонтиком.       Это было не восторгом. Это было восхищением. Джотаро был готов сейчас же упасть на колени и расплакаться.       Он был нежным. Не нежным в смысле мягким, а нежным в смысле, что с ним хотелось быть нежным.       Окружить его нежностью, закрыть от всего, подобно зонтику, защищающему от дождя.       — Я согласен, — голос звучал хрипло и немного дрожал. Какеин лучезарно улыбнулся.       — Тогда пойдёмте, профессор, — Нори пошел к лифту, и Джотаро двинулся за ним.

***

      Лето было холодным.       Дорога домой была быстрой. Куджо хотел, чтобы она длилась дольше, но возле подъезда дома, в котором находилась его маленькая квартирка, пришлось расстаться.       В голове мелькнула мысль о том, что Какеина следует пригласить на чай, но Джотаро знал, что озвучить он ее не сможет.       Напоследок Нори мягко коснулся своей ладонью плеча Джотаро.       — Знаете, когда я впервые Вас увидел, мне показалось, что я знаю Вас уже тысячу лет. Говорят, такое бывает с людьми, которые тесно общались в прошлых жизнях. Я посмотрел на Вас, и мне от чего-то показалось, что в голове Вашей тогда творилось что-то невообразимое. Сегодня, когда мы стояли возле кабинета профессора Эдвардса, мне казалось, я знаю, как Вы будете вести себя дальше. И я точно знаю, что под кепкой своей вы скрывали нежный румянец. До завтра, профессор Куджо, не опаздывайте пожалуйста на самолет, — он отвернулся от Джотаро и пошел вдоль улицы, скрывшись вскоре за толщами воды, падающей с неба.       Джотаро не знал что и думать.       Какеин не помнил его. Какеин не мог его помнить.       Но он знал его.       В голове его, в сознании, глубоко-глубоко, куда не добраться в простой погоне за воспоминаниями, отпечатался он сам.       Джотаро был там, все время он был в его голове, все время.       Какеин знает его.       Это, наверное, многое упрощает.       Куджо вошел в темноту подъезда и мягко улыбнулся, стараясь быстрей добраться до своей квартиры, в страхе что, улыбку его кто-то увидит.

***

      Лето было холодным. Утро встретило ясным небом и ослепляющими солнечными лучами. Джотаро стоял на улице возле собственного дома и ждал такси.       Аэропорт Мартас-Винъярд находился в восемнадцати километрах от центра города, в самом Вуд-Хоуле аэропорта не было. Город был небольшим, да и вокруг него было расположено штук пять аэропортов.       Издалека послышался гул автомобиля. Джотаро был уверен, что это его такси.       Он устало вздохнул и поправил кепку, которая ярко отражалась на солнце.       Ночью он не мог спать. Совершенно не мог. Он не закрыл глаза ни на секунду.       Джотаро думал, много думал.       Он думал о том, что будет дальше.       Он думал о том, что будет после этой экспедиции.       Даже вспомнил, как мысленно делал себе заметку о том, что надо посетить лабораторию.       А что теперь?       Теперь он улетит за тысячи километров от дома.       Станет одним их тех немногих людей, что побывали на дне Марианской впадины.       Возможно, в батискафе случится поломка и корпус просто не сможет выдержать давление в тысячу атмосфер.       Возможно тело его будет вечно покоится на дне зловещей бездны.       Джотаро не знал, что будет дальше.       Хотя — в одно мгновение в сознании промелькнула мысль, которая перечеркнула все пессимистичные развития событий — вместе с ним будет Какеин.       Вместе с ним будет Какеин. А значит все должно быть хорошо, все будет хорошо.       Жаку Пикару же удалось побывать на ее дне в 1953 году. Почти пятьдесят лет назад. Так почему не смогут они.       Но... Это было неожиданно. Для Джотаро это было совершенно неожиданно.       Для Джотаро было странно то, с какой лёгкостью об этом говорил старик Эдвардс.       Для Джотаро был странен оптимизм Какеина.       Хотя Какеин знал об этом. Он проводил исследования, крутился там.       А что Джотаро...       Джотаро только что вернулся из Японии.       Джотаро только что победил странного маньяка из мирного города Морио.       Джотаро совсем недавно узнал, что у него есть дядя. Который младше его на добрых тринадцать лет.       Джотаро, буквально позавчера узнал, что человек, по которому он так долго скорбил, был жив. Блядски, сука, жив.       И Джотаро совсем не знал как себя вести. Джотаро совсем не знал что ему чувствовать.       Джотаро казалось, что ему четырнадцать и что он только что вырубил банду старшеклассников. Что сейчас он сидит в полицейском участке и рядом сидит мать, смотря на него непонятным, безумно взволнованным взглядом.       Мать... Как она там, в далекой Японии?       Придурок, даже не подумал о том, что надо ее навестить. Когда ты в последний раз вообще ей звонил, Джотаро? Ты уже и сам не можешь вспомнить.       Что же есть твоя жизнь, Джотаро? Чем ты живёшь? Чем ты вообще можешь жить, когда дорогие тебе люди ушли для тебя в небытие, когда ты даже не можешь про них вспомнить?       Садись в машину Джотаро, думай, что ты будешь делать дальше, ведь жизнь твоя зависит только от тебя.