Лето было холодным

Ты – моя вода, Живая или мертвая, Прозрачная, холодная И горькая вода… Ты – моя весна, Открытая, беспечная, Святая, бесконечная, Далёкая весна… ©Обе-рек - Ты

      Лето было холодным. В аэропорту было ещё холодней.       Небольшие группы людишек перебегали туда сюда.       Кто-то вяло шел с чемоданом за спиной, кто-то обнимался и прощался с родственниками, а кто-то искал глазами знакомую рыжую макушку.       Последним был Джотаро.       Его статная фигура возвышалась над всеми этими людишками. Это давало как преимущества так и недостатки.       В голове промелькнула мысль о том, что надо бы было взять номер Какеина да поехать с ним в одном такси. Следом за ней пронеслась другая, утверждающая, что подобное Джотаро выговорить бы никогда не смог. Спросить о том, чтобы ехать в одном такси? Спросить его номер? Это было за гранью возможностей. Так же как сейчас, казалось, за гранью возможностей было найти его в толпе. Но, искать не пришлось, Нори нашёл его сам.       Какеин всегда находил его первым, выводил из отчаяния, словно маленького ребенка, потерявшегося в лесу.       Уже тогда, уже тогда они были большим, чем просто друзьями.       Уже тогда, ночами, лежа на тесной кровати, оставив собственную пустой и холодной, Какеин прижимал его голову к своей груди и мягко гладил по волосам, в то время как сам Джотаро, не выдержав и погрузившись в бездну страха и безысходности, беспокойно дышал, не в силах пошевелиться перед ужасом ближайших будущих.       Уже тогда он шептал мягко и нежно слова о том, что будет все в порядке.       Что мать будет жива.       Что Дио они победят.       Что вернуться все вместе домой.       Что на каникулах они будут ездить к Польнареффу во Францию, что вечерами будут играть в видеоигры в доме Джотаро, в то время как Холли-сан будет сидеть рядом и радоваться каждый раз, когда Джотаро победит.       Что мир станет лучше того, каким он был до.             Джотаро был уверен, что сам Какеин словами этими успокоить пытался не только Джотаро.       Что словами этими он пытался задушить то ужасное предчувствие собственной смерти.       Что словами этими он горестно врал им обоим.       Какеин знал. Знал, что будущее лучше не станет, знал, что до будет казаться Джотаро мальчишескими играми, по сравнению с тем, что он пережил.       Что мир его потеряет краски.       Какеин знал и отчаянно прижимал голову Джотаро к своей груди.       Какеин знал и сдерживал слезы.       Знал и невероятной силой воли заставлял голос звучать ровно.       Этот Какеин другой.       Этот Каеин тоже пережил период одиночества и непонимания.       Этому Какеину, возможно, пришлось даже хуже.       Джотаро сделает все, чтобы этот Какеин стал счастливым.       Но Джотаро не знает, как.       Джотаро не знает как переступит через себя, не знает как заставит себя делать первые шаги, не знает, что ему нужно делать.       Все стало только сложнее.       Может... Может было бы лучше, если бы он тогда умер? Может было бы лучше, если бы они больше не встречались?       Страдать было легко.       Страдать Джотаро привык.       К действиям он был абсолютно не готов.       Голос Какеина был мягким. Возможно, он был таким же, как во воспоминаниях Джотаро, да только там голос его был пропитан болезненной горечью.       — Здравствуйте, профессор Куджо. Я рад, что Вы приехали во время. Возможно нам следовало бы поехать на одном такси, но у меня нет Вашего номера, и мы это обязательно исправим. Нам пора к стойке регистрации, пойдемте, — Какеин возник перед лицом Джотаро и тепло улыбнулся ему. За спиной у него стоял небольшой чемоданчик красного цвета. Джотаро пригляделся: застежка на нем была в форме вишни.

***

      Лето было холодным. В самолёте было тепло.       Тепло от взгляда, смеха, случайных прикосновений.       — Кстати, профессор Куджо, профессор Эдвардс забыл Вам сказать, нам придется сделать три пересадки. Через десять минут мы прилетим в Бостон, там сразу сядем на самолёт в Лос-Анджелес. В Лос-Анджелесе нам придется провести весь день, плюс время перелета, в итоге на самолет до Гонолулу мы сядем поздним вечером. В Гонолулу мы останемся часа на три, а потом будет восьмичасовой перелет до Гуама. В итоге прилетим мы ранним утром, денька два нам дадут отдохнуть, потом день на подготовку, погружение, после около недели будем изучать образцы, ну а потом домой. Вы в Америку, я обратно в Японию. Сразу как прилетим в Гуам нужно будет купить симкарты. И, когда прилетим в Бостон, у нас все таки будет немного времени, я дам Вам свой номер. Если что то случится, звонить мне придётся Вам, потому что на счету у меня совсем нет денег. И, я надеюсь, вы не против подарить мне перекус за ваш счёт на месте наших пересадок? Я ужасно опечален тем, что забыл дома свою карту, — голос Какеина звучал притворно грустно, глаза же его блестели хитрой искрой, на дне их плескалась надежда.       Джотаро подумал, что купил бы ему все звезды во вселенной, что достал бы с неба Антарес.       Хотелось мягко улыбнуться и потрепать его по голове, после притянуть за шею и чмокнуть в макушку. Прошептать на ухо, что сделает для него все что угодно.       — Конечно, для Вас — все, что угодно, — Джотаро выдохнул. Голос прозвучал ровно. Или ему казалось, что он прозвучал ровно.       Но впрочем-то это было неважно, ведь Какеин тепло улыбался а на дне глаз его плескалось счастье.       — А знаете что, профессор Куджо? Вы мне снились сегодня ночью. И прошлой ночью, и позапрошлой, и ночи перед ней. Это так странно. И сны мои такие странные. Я, наверное, не должен рассказывать Вам об этом, мы ведь только позавчера познакомились, но я чувствую, что Вам, вроде как, можно доверять. Вам ведь можно доверять, профессор, Куджо? — голос его под коней затих. Какеин поднял голову и посмотрел с отчаянной надеждой. Сердце Джотаро сжалось.       — Конечно, профессор Какеин, Вы можете мне доверять. И, если Вы не против, называйте меня по имени и на ты, — Джотаро был серьёзным. Джотаро был очень серьёзным.       Джотаро даже представить не мог что чувствовал Какеин одиннадцать лет назад, когда проснулся с огромной дырой в грудной клетке и полной потерей памяти.       Что чувствовал семнадцатилетний Какеин, оставшись наедине со своим беспамятством.       Последняя фраза же вылетела просто. Все внутри Джотаро желало того, чтобы Какеину было комфортно говорить об этом.       — Спасибо Вам... тебе, Джотаро. Знаешь, одиннадцать лет назад, когда мне было семнадцать, я проснулся в одном из самых лучших и современных медицинских комплексов нашего времени. Проснулся с дырой в сердце, отсутствием доброй половины внутренних органов и полной потерей памяти. Не сочти меня сумасшедшим, правда, я абсолютно в своем уме и абсолютно полностью осознаю себя. Абсолютно. Но тогда мне было семнадцать, я был в панике и ужасе от того, что произошло со мной. Кстати этого как раз-таки никто и не знал. Или просто мне об этом не сказали. Органы мне пересадили, все залечили, память сказали не вернётся, а если и да, то шанс невероятно мал. Ноль целых и какая-то там десятая. У меня остался огромный шрам во всю грудь. Хотя об этом, наверное, говорить не стоило, — сердце Джотаро сжалось. Голову затопило безумное желание расцеловать всю поверхность этой ужасной метки, избавить от фантомной боли прошлых трагедий. Рука его непроизвольно потянулась к колену Какеина. Он мягко накрыл его, большим пальцем поглаживая мягкую ткань брюк. Какёин, слегка сомневаясь, накрыл руку Джотаро своей.       Возможно все было слишком быстро, возможно следовало бы быть поаккуратнее, но в голове гремело лишь одно - желание хотя бы как то помочь, утешить, высказать свое понимание, свою нежность, свое сочувствие.       Рука у Какеина была теплой, мягкой. Кончики пальцев были покрыты небольшими мозолями.       Нори прикрыл глаза и продолжил говорить.       — Я адаптировался в обществе, снова научился жить, выучился, нашёл, как ты видишь, престижную работу. Все было бы хорошо, если бы не сны, если бы... Если бы, Джотаро. Ладно, об этом я не буду говорить, тогда ты точно посчитаешь меня сумасшедшим.       "Никогда, — подумал Джотаро в этот момент, — Никогда, даже если ты скажешь самую безумную вещь в этом мире, никогда, Нори, никогда"       — Сны, они странные, я видел в них тебя, в каждом сне я видел тебя, я не знаю почему. Возможно видел твое лицо в газете или по телевизору, ты же все таки известный морской биолог. Возможно мой мозг твое лицо подсчитал подходящим и начал проектировать его на события, происходящие в этих снах. Я не буду говорить о том, что там происходило. Но я умираю в конце каждого сна. Каждого, Джотаро, абсолютно, — голос его затих. Из динамиков самолёта послышалось объявление о посадке.

***

      Лето было холодным.       В Лос-Анджелесе было тепло.       Людей вокруг было много. Джотаро не любил людей.       Джотаро не знал, как себя вести, что ему чувствовать, что говорить.       Джотаро не знал.       Джотаро несколько часов назад выслушал историю этого Какеина.       Джотаро учился заново понимать его.       Все эти часы прошли в неловком, безумно приносящем дискомфорт молчании.       Надо было что-то сказать, глупо пошутить, как-то дотронуться.       Сделать хоть что-нибудь.       Но Джотаро абсолютно не знал, что.       Когда они летели в Лос-Анджелес — это был самый неловкий полет в его жизни, это даже не сравнится со страхом лететь в самолёте, где пилотом является его придурошный дед — он думал, что мир не заслуживает Какеина.       Он думал, что никто не заслуживает Какеина.       Что судьба — эта дурацкая, судьба, обращающая надежду в пепел — должна была быть к нему более милосердна.       Судьба плевала на это милосердие с Дубайской башни.       Какеин был невозможным.       Он всегда был невозможным.       Он всегда смотрел так нежно, пытаясь под этой нежностью — щемящей, душащей нежностью, которая уничтожала все живое, сравнивала цивилизации с землёй — скрыть отчаяние и боль, что были в его сердце.       Какеин всегда был одиноким.       Невозможно одиноким он казался даже сейчас, стоя рядом с Джотаро, окружённый множеством людей. Это одиночество медленно сжигало его изнутри.       Все люди горят изнутри.       Он горел быстрее.       Если бы по горению можно было поставить рекорд, его бы уже давно записали в книгу Гиннеса — смотрите, человек который сгорел, не успев начать жить.       Джотаро хотелось начать все с начала.       Джотаро хотелось бы родится в другой вселенной, без станда, без ебанутого вампира, без смертей близких людей.       Джотаро хотелось бы родится в мире без жертв.       Возможно в этом мире он бы никогда не встретил Какеина.       Возможно это было бы к лучшему.       Какеин повернулся к Джотаро, посмотрел — глаза его всегда были цвета невероятного, сводящего с ума, отцветающая сирень, лепестки которой прожигали в сердце дыру, падали вниз, подобно слезам, заставляли лить собственные — и сказал голосом, таким, будто не он часы назад рассказывал свою историю, историю, которая уничтожила Джотаро несколько раз (он никогда не признается в этом, но в душе глубоко понимает, что предпочел бы ее не слышать вовсе, это было так неловко и печально для него, это было так усложняюще).       — Ты обещал мне перекус, Джотаро. Аэропорт находится за городом и я не думаю, что нам есть смысл ехать в сам Лос-Анджелес. Тут же рядом океан и огромное количество пляжей. Я полазил по картам, на пляже Эль Порто много ресторанчиков, вызовем такси, ехать примерно десять минут, — его голос, спокойный ровный голос, мягкий взгляд, теплое прикосновение к плечу — все заставляло Джотаро верить в то, что все в порядке.       Но голос в середине предложения дал трещину, на дне глаз плескалось отчаяние и вина за то, что выплеснул все это на малознакомого человека (о боже, как же он в этом ошибался. Джотаро не мог представить человека в этом мире, которого бы знал лучше, чем знает Какеина), рука, обдающая теплом, слегка дрожала.       В порядке не было ничего.       Знал бы Джотаро, что вместе с потерявшим память, неожиданно ожившим другом (возлюбленным) на него навалятся еще и его ментальные проблемы. Как будто бы своих ему было мало (мало, думал Джотаро, мало, потому что если это связано с ним, с его светлым прошлым миром, то этого всегда будет мало. Неважно, чего.)       Пляж, ресторанчики, океан.       Везде был океан.       В сердце Джотаро был океан (буря в этом океане была беспощадной, маленькие судна здравых мыслей разбивались в щепки. Бурю эту Джотаро, как бы ни пытался, унять не мог).       Идея гулять по пляжу вместе с Какеином отозвалась в сердце сладкой болью.       Это было мечтой (она убивала медленно, пытала, оплетала сердце колючим терновником).       Джотаро ненавидел мечтать.       Джотаро мечтал каждый вечер перед сном.       Такси. Им нужно вызвать такси.       — Хорошо, Какеин. Подожди, я сейчас найду номер, - ровно говорить, ровно дышать, называть по имени без запинки на втором слоге. Давай, Джотаро, ты сможешь, ты смог.       Пальцы не должны трястись, мозг должен работать. Такси, такси.       Интернет работал достаточно быстро, поиск номера не занял много времени. Звонок тоже.       Пока они ждали машину, Джотаро легонько подталкивал Какеина к электронным терминалам.       Давай Джотаро, скажи, скажи это. Ты сможешь ("Нет, не смогу", — думал Джотаро, но рот открылся сам, слова тоже вылетели сами. На самом деле это оказалось легко)       — Эм... Может я положу тебе денег на телефон? И мы так и не обменялись номерами, — о да, детка, ты смог, смелый мальчик.       Какеин удивлённо обернулся, мягко улыбнулся и залился счастливым смехом.       Обстановка стала легче. Теперь это было менее сложно и менее угнетающе (лучше бы это было совсем не, но на это самое "совсем не" Джотаро пока даже не надеялся)       — Ты стал моим сахарным папиком, Джотаро? Конечно, я согласен, хоть мне и неловко тратить твои деньги, — неловко ему не было, Джотаро видел это четко, ясно.       В этом был весь Какеин. Он рассказывал тебе что-то о себе, нагнетал обстановку, но в тоже время заходился ярким смехом и тут же эту обстановку делал обратно мягкой и успокаивающей.       Какеин состоял из противоречий (Джотаро безумно любил эти противоречия, он безумно любил Какеина)       Фраза о сахарном папике заставила смущённо надвинуть кепку на глаза, снова, снова прикрывая мягкий румянец, покрывший бледные скулы.       Когда-то давно, одиннадцать лет назад, Какеин покрывал эти скулы мягкими поцелуями и счастливо улыбался, глядя на покрасневшего Джотаро.       Куджо молча подошёл к терминалу. Молча достал деньги, молча отошёл от терминала и молча смотрел на Какеина, когда он вводил собственный номер, так же молча положил деньги на счет.       Какеин лишь хитро улыбался.       В глазах его была нежность (снова эта несносная нежность, Джотаро ее ненавидел, она разрывала ему сердце, приподнимала его над бездною синею)       — Так, господин Куджо, доставайте свой телефон, готовьте свои пальчики к развитию мелкой моторики, я буду диктовать свой номер, — Нори насмешливо вежливо обратился к Джотаро.       Джотаро снова хотелось поверить, что все в порядке.       Сердце ему твердило: разговор в самолёте всего лишь сон, твоя выдумка, смотри он счастливый, ничего ему не снится и мир не считал когда то его сумасшедшим.       Мозг четко воспроизводил в памяти недавние воспоминания.       Джотаро не знал, кому верить (Джотаро не хотелось верить никому, Джотаро хотелось вернуться в свою маленькую квартирку и закутаться в свой мягкий пледик навечно). Когда Куджо сохранял контакт Какеина, в голове пронеслась мысль о том, что было бы неплохо поставить сердечко рядом с его именем. Мысль эту уничтожила следующая, говорящая о том, что ему почти тридцать, и что взрослые мужики не ставят сердечки напротив контактов.       И мысли этой было все равно, что Джотаро не хотел быть взрослым мужиком, что Джотаро хотел вернуться в то время, когда ему было четырнадцать, когда все казалось легко, когда мать лелеяла его душой и сердцем, когда в жизни еще не было такого большого количество проблем.       Четырнадцатилетний Джотаро бы сказал, что его взрослая версия находится сейчас в полной жопе. Он был бы ужасающе прав.       Телефон издал звук колокольчика. Пришла смс о том, что такси на месте.