Лето было холодным

Он наблюдает и никогда не покажет этого Ведь точно знает какую ты выбрал жизнь, и все пути изведаны Останется лишь преданность pirokinesis - Сага о Моряках и Скалах

Лето было холодным. На улице стояла невыносимая жара, запах прелого мусора, гниющих фруктов. Дни пролетели быстро — как пролетают мимо небес невесомые капли утреннего дождя. Подготовка к погружению шла полным ходом, местные специалисты проверяли на пригодность двухместный батискаф — небольшой и неуклюжий, Джотаро думал о том, каким образом он сможет туда поместиться. Какеин бегал рядом взволнованным вихрем, все улыбался, улыбался, улыбался, улыбка дрожала сломанным крылом, напряжение читалось в каждом его движении. Ночью перед погружением было тихо, тихо настолько, что не было слышно даже местных насекомых — вечных исполнителей ночного вальса. Джотаро в напряжении сильнее надвигал на глаза неизменную фуражку, прятал руки в карманах брюк, сильнее запахивал гакуран. Ночами в пугающем волнении он выходил из отеля, шёл на пристань, где сидел до самого утра, выкуривая одну сигарету за другой. Пепел падением небес он стряхивал в океан, океан прощающий и смиренный — готовый принять в себя все грехи никчёмной души жалкого человека. Перед рассветом — рассветом беспощадным, сжигающим счастье усталого прошедшего дня — к нему приходил Какеин в с растрёпанными волосами, громко зевающий и безразлично смотрящий на полоску бесконечного горизонта. Земля сливалась с небом, Какеин устраивал свою голову на широком плече Джотаро, тёр костяшками болящие от раннего пробуждения глаза. Они сидели молча — говорить было нечего. Были мысли — спутанные и длинные длинные, собранные в яркий клубок колючей шерсти. Солнце рассекало первыми ранами остывшее небо, когда они вставали и тихим шагом возвращались в отель. Джотаро сваливался на кровать, кидая фуражку на пыльную тумбочку из темного дерева, Какеин шёл в душ, смывая ночную негу. После отправлялся в город, гулял по только что проснувшимся улочкам, подкармливал местных котов. Когда коты были в хорошем расположении духа он гладил по спутанной грязной шерсти — коты вечную секунду нежились под тёплыми прикосновениями, ощетинивались, громко и обиженно шипели, после убегали. Какеин мысленно сравнивал котов с Джотаро, но Джотаро начал ему доверять, почти стал одомашненным смущенным заботой зверьком. Фрукты на рынке были самые разные, имели яркую раскраску, специфический запах, нежную мякоть. Местная кухня чем то напоминала японскую. Хотелось думать, что Джотаро считает также, но Джотаро не жил в Японии вот уже десять лет, сковывая тоску по Родине тоской по потерянным чувствам. Мир становился тусклее и мрачнее, плавился под знойной жарой и духотой морской влажности. Улыбка становилась все напряженнее. *** Лето было холодным. На маленькой лодочке, рассекающей океанскую гладь было ещё холодней, ветер дул в лицо, Джотаро придерживал фуражку, боясь за ее сохранность. До впадины было недалеко, там уже стояли лодки с прикрепленным батискафом. Небо было кристально чистым, по воде плавали всполохи белой пены — кудрявые барашки. Тревога нарастала, душила, крепкой хваткой сжимала сердце и лёгкие, не позволяя сделать спасительный вдох. Кричали белые чайки — рыба ушла на дно. Джотаро спрыгнул на другую лодку, подавая Какеину руку, чтобы он спустился следом. Было жарко жарко, так жарко. Ученые возились с батискафом, проверяя его на пригодность и напряжённо хмуря брови. На вопрос все ли впорядке они покачали головами, сказали да да, что Вы, опасаться нечего. Все будет в порядке. Какеин снял солнечные очки, открыл миру тонкие полосы шрамов. Их тайну Джотаро не расскажет, как не расскажет тайну терзаний своей души. Джотаро принял решение, что не расскажет ничего. Джотаро слишком робок для подобной наглости. Джотаро решил — они возьмут образцы, исследуют и спокойно разбегутся в разные стороны. Джотаро никогда ещё так сильно не ошибался. *** Лето было холодным. В батискафе было тесно — узкое пространство без намёка на выход, низкий потолок, табло управления. Джотаро сжался как мог, стараясь стать меньше, но меньше он не становился ни на йоту. Даже в его крохотной квартирке в далеком Вудс — Хоуле было намного больше места для его крупного тела, чем здесь. Входом в батискаф был люк, находившийся наверху, накрыше — если конечно у батискафов есть понятие крыша. Сам он был длинный вытянутой формы, ярко зелёного цвета. На корпусе было прямоугольное табло из множества прожекторов — они должны были освещать путь, освещать и давать надежду. Под основным корпусом батискафа находилась обсерваторская гондола с маленьким иллюминатором из очень толстого стекла — оно было выпуклым и причудливо искажало свет. Название этого чуда аппарата «Триеста II», усовершенствованный прототип той «Триесты», на которой погружался Жак Пикар. Устройство у батискафа было сложное — сложное, Джотаро был лишь маленьким морским зоологом, он бы не смог понять эти технологии. Наверное, если бы он проводил исследования оставаясь при фонде Спидвагона, аппарат был бы ещё сложнее и технологичней, но обычные ученые не пристроенные к крупной организации и огромным запасом денег, тоже могли создать нечто стоящее. Джотаро в этом убеждался не раз в своей жизни. Как им сказали, в момент касания дна впадины, они должны спустится в гондолу и управлять камерой, пока специалисты на лодках будут дистанционно собирать образы удивительных обитателей бездны Челленджера с помощью механических клешней расположенных снаружи батискафа. Джотаро сел около люка, ведущего в гондолу, дождался Какеина, дрожащими руками опирающегося на тесные стены. Нори сел рядом, сжал руками колени, пытаясь унять дрожь в пальцах. Джотаро смотрел на его волнение, прислушивался к себе и понимал — происходящее его не тревожит. Джотаро все равно, Джотаро почему знает что случится и Джотаро с этим смирился. Смирился ещё в тот момент, когда принёс белые каллы к сырой от пролитых слез могиле. Возможно Джотаро уже тогда знал, он же сука все знал. Пустой гроб, напряжённо молчащий дед — Джотаро пытался, пытался верить старому дураку, но вера неоправдала себя, его снова по крупному наебали. В нагрудном кармане лежал тот самый платок — Джотаро всеми силами пытался сохранить тот запах, тот самый удушающий запаха, выворачивающей внутренности на изнанку, заставляющий воскреснуть мертвых бабочек в животе и порхать порхать порхать. Он невольно приложил руку у левой стороне груди — платок всегда лежал под сердцем, согревал, Джотаро его нежил и лелеял, не в силах справится с собой и оставить его дома. Джотаро просто не умел противиться подобным чувствам, как не умел противиться фиалковым очам и нежной улыбке. Он посмотрел на Какеина, на дрожащие потеющие ладошки, на нервную улыбку исказившую его лицо, на бешено стучащую венку в районе виска. Джотаро положил свою ладонь поверх ладоней Нори — она была большая большая, как лапа тёплого белого медведя, вторуй рукой взъерошил волосы Какеина, прислонил его голову к своему плечо, уткнулся носом в висок, мягко поцеловал в лоб. — Все будет хорошо, Какеин. Ты видел эту громадину? Она выглядит настолько прочной, что я доверил бы ей даже свою мать, — голос звучал тихо и ровно, успокаивал, Какеин начал расслабляться, всем весом ватного тела наваливаясь на Джотаро. Он хмыкнул, повернул голову и посмотрел Куджо в глаза. Джотаро никогда не мог выдержать этот взгляд — что тогда, что сейчас. Его глаза, его невозможные глаза… Джотаро захотелось мученически застонать, отвернуться, протереть глаза, зажмуриться крепко крепко, чтобы пронизающий цепкий взгляд волнующих глаз никогда не достиг его. Но Джотаро был не в силах, он был не в силах противостоять этому притяжению — ужасающему и неземному, притяжению яркого солнца, обжигающего каждый раз, когда протягиваешь к нему руки. Какеин не обжигал, Какеин мягко согревал, но одно лишнее прикосновение и он рассыпался — как рассыпались сухие листья цветов могиле живого. — Знаешь, мне кажется упоминание матери должно быть связано с какой то шуткой, потому что внезапно стало очень смешно, — взгляд стал ещё более цепким, Джотаро старался смотреть в ответ прямо, получалось с трудом, он старался, он мать ее старался, собрал в кулак всю свою волю, чтобы также прямо смотреть в ответ. — Возможно, — короткий ответ, непрерывный зрительный контакт. Такой же ровный тон, такое же бесстрастное лицо. Какеин не должен видеть бурю, не должен не должен не должен, она подчинит его себе, сожрет, как сжирает отец невинное дитя, Какеин не должен видеть его грязи. Платок в нагрудном кармане с левой стороны белого гакурана резко кольнул сердце обжигающей болью. Прошлое никогда его не отпустит, как не отпустит настоящий охотник свою добычу. Джотаро в этом был уверен, был уверен, он так ужасно был в этом уверен, что смотреть в глаза Какеину становилось фактически больно, больно, больно. Джотаро резко отвёл взгляд, когда ладони Какеина мягко отстранились от его руки и коснулись лица Джотаро, нежно притягивая ниже к себе. Какеин выдохнул ему в губы, замер на секунду и нежно поцеловать. Вопрос можно ли это было назвать поцелуем стоял в воздухе, они оба застыли в таком положении на некоторое время — время оказалось вечностью. Джотаро трепетно прикрыл глаза, жарко выдыхая, хватая ртом воздух, взгляд его замер на губах Какеина, таких нежных и притягательных. Руки Нори все ещё оставались на лице у Джотаро, казалось приросшие к ним давным давно. Джотаро сжал его ладони своими, кладя их поверх, и вновь наклонился для поцелуя — теперь уже настоящего. Он трепетно прикрыл глаза, наслаждаясь судорожным вдохом Какеина. Его губы, его прекрасные нежные губы, как он скучал по ним, как он мечтал о них, жалко всхлипывая в подушку. Они были так восхитительны, они были его мечтой, его вечностью, Джотаро отдал вы все на свете, Джотаро бы отдал свою жизнь, только лишь чтобы не отрываться от этих губ. По щеке скатилась непрошеная слеза, за ней потекла вторая, мужчина не должен плакать, мужчина не должен страдать на протяжении десяти лет по холодному трупу, мужчина не должен рыдать от разрывающего душу поцелуя в тесной кабине готового к погружению батискафа. Какеин почувствовал его слёзы, удивлённо раскрыл глаза, разрывая поцелуй. — Хэй, Джотаро, ну что такое, что случилось, — он потянулся выше, сцеловывая слезинки с искаженного в болезненной гримасе лица, утирал пальцами катившиеся по щеками соленые капли, прижался своим лбом ко лбу Джотаро, — ты слышишь, Джотаро, слышишь, я знаю в тебе сидит какая то зараза, в тебе сидит тварь, которая не даёт тебе спокойно жить, я изгоню ее Джотаро, слышишь, изгоню. Я знаю, что мы были знакомы, мы было настолько близки до моей амнезии, что близость эта первые годы после случившегося доставляла мне такую невыносимую боль, не рана, не дыра в моей чертовой груди, а потеря той близости. У будто меня оторвали кусок сердца и забыли пришить обратно. Оно вроде бьется, функционирует, кровь качает, но не так как надо, не так как было тогда, понимаешь? Я когда тебя увидел, я сразу все понял — ты, это ты та недостающая часть. И сны эти, эти дурацкие сны… Я вспомню, я все вспомню я это знаю, Джотаро, ещё немного и я правда вспомню, лишь помоги, помоги мне пожалуйста вспомнить, — быстро быстро, слов было много, они вылетали из его рта, как летят на свободу птицы вырвавшиеся из долгого заточения в клетке. Его голос сбивался, в глазах плескалась выпущенная наружу горечь. Джотаро смотрел на него с широко раскрытыми глазами, забыв как дышать, забыв что такое жизнь, забыв все, казалось амнезия через поток чувств, вырывающихся из уст Какеина, передалась Джотаро. Какеин замолчал, успокаивая дыхание, отвёл взгляд в сторону, убрал руки, опуская их ниже, останавливаясь на груди Джотаро. Он положил голову ему на плечо и закрыл глаза. Внезапно стало слишком тихо. Джотаро обхватил Какеина за плечи, крепко прижимая к себе, утыкаясь носом в горящую макушку. Силы остались только на то, чтобы хрипло прошептать: — Спасибо. Своё решение от пересмотрит. Он просто обязан его пересмотреть. В рупоре раздался голос, сообщающий о начале погружения. Они несколько раз проверяли работу камеры и механических клешней, работу вентиляции, прожектора, клапаны и приводы — все должно быть хорошо. Пытаясь оправиться от произошедшего, Джотаро понял, что чувство тревоги нарастало с каждой секундой все сильнее. Смирения перед судьбой недостаточно для потери страха.