Той ночью...

Поднимаюсь по лестнице и заглядываю в комнату к маме. Сидит, разбирает бумаги. Никогда не думала, что мне прийдется ей говорить это. — Мам, а как бы ты отнеслась к ситуации, если бы тебе сказали… что папа попал в аварию? — под конец говорю в полушепоте. — Ветт… не молчи, пожалуйста! Что случилось, дочь? — отвлекается от своих вечных бумаг и вглядывается мне в глаза, ища подвох. — Н-нет, стой… правда? Лишь киваю и закусываю губу. Мама трясётся и плачет без слёз. Говорила, что страшнее: когда физический не можешь заплакать. Она не может. Медленно подхожу и не знаю, что делать. Не замечаю мокрые дорожки на собственных щеках. — Паша знает? — хрипло произносит, не поднимая взгляд с собственных колен. Боюсь представить, что происходит в её душе. Особенно когда ей это говорит собственная дочь. Не разбивайся, пожалуйста, я буду рядом. — Да… он мне позвонил. Мам, мне сказали адрес. Если сможешь… то можем поехать. — Когда ты стала такой взрослой, Ветт? Что с папой? Я никогда не скажу ей, что плакала перед тем, как войти в комнату минут десять. Никогда не скажу, что в самых страшных снах не снилось так… Никогда не скажу, что лет с пяти пересматривала её фильмы и больше всего боялась снова увидеть такие глаза. А ещё про то, как ненавижу красную помаду. — Я не знаю. Паша сказал, что сложное состояние. Мы справимся, мам, — сжимаю руки, сильнее впивая ногти в кожу. Не больно. Мама долго вглядывается в такие его глаза, а после берёт за руку, разжимая ладонь. — Девочка моя, иди сюда. Мы справимся обязательно, дочь. Папа сильный… Папа сможет. Ну что же ты плачешь, солнце? Пошли скорее. — Мамочка, не надевай маску… тебе же больно! — Без неё я рассыплюсь, — обнимаю маму, чувствуя, как она все ещё дрожит. Вытирает мои мокрые дорожки, шепча, что все будет хорошо. — Я буду рядом, — шепчу ей на ухо, ведь в свои четырнадцать уже её переросла. — Ветта, пошли. Надо спешить. Молча прохожу за ней в гардероб, надеваю что-то максимально простое и комфортное. Просто мамина дочь — Малышка, иди сюда, — подхожу и вижу, как мама протягивает мне красную помаду. Я же была уверенна, что никогда не увижу её на ней, кроме как в старых видео. Только что передо мной была девочка, даже для своих пятидесяти. Девочка, которая не стареет. Я не замечаю её морщин, пару седых волос, про которые она папе жалуется вечерами. Её душа — молода всегда. И это самое важное. Я только очень боюсь потерять время… слишком быстро вырости. — Ма, зачем? Ну… нет, мам, не надо. Ты же обещала? Мам, ты не веришь, что все будет хорошо? — Жизнь научила, что хорошее бывает только в фильмах и старых книгах. После счастливых концов никто не говорит о том, а что же было дальше. А дальше обычно слёзы в подушку, попытки сбежать от самой себя и страхов или красная помада. Не волнуйся, я сделаю все, что бы ты не перестаралась с ней, как я когда-то. Надеюсь, что понадобится она только сегодня. Я боюсь трогать этот предмет. Я боюсь потом посмотреть в зеркало. Там же буду не я, дочка Тины Кароль и Дана Балана с фирменной помадой матери. Там будет девочка что-то знающая о боли. А они действительно ведь хотели, чтобы я её не узнала. Люди, пережившие очень многое, мечтали, что их дочь будет счастливее. Что её не будут предавать, ей на пути не встретится смерть и они всегда будут поддерживать её во всем. Потому что когда-то им не хватило родительского тепла и простой фразы: «У тебя все получится! Я в тебя верю». Когда-то им не хватило человека, который бы сказал, что жизнь продолжается. И они отдалились от родителей, под нос повторяя «спаси себя сама». Когда-то отцы не верили в их успех, говоря, что лучше закончить юридический или что на своих конкурсах выжить нельзя. Это не помешало ему стать всемирно известным певцом, а ей — женщиной, навеки покорившей миллионы своей душевной чистотой и голосом. Садимся в машину и пока водитель везёт нас по адресу, осторожно сжимаю мамину руку. Не хочу, что бы она сейчас потерялась в своих мыслях, ушла в давно забытые страхи. — Ма, все будет хорошо, веришь? — Впервые за много лет верю… привыкла ждать худшего расклада. Привыкла к тому, что даже в самое счастливое время жизнь мечтает побольнее уколоть. По тому, что казалось бы и так почти мертвое. Начинаю отвлекать её странными фактами из энциклопедий, которые когда-то читала в детстве. Рассказываю про героиню из книги, которая мне сильно понравилась. О том, как написала стих и она берет с меня обещание показать его. А я соглашаюсь. Я не знаю, что делать в таких ситуациях, но может хоть как-то поможет? Объясняю своё виденье: какой должна быть идеальная ведьмочка в книге. А потом факты про космос, которые, надеюсь, она не знала от Вени или папы. Она только на середине дороги перестаёт дрожать и кладёт голову мне на плечо. Поддерживая мою идею «не потеряться в мыслях» рассказывает о том, как любила в детстве лежать и смотреть на небо, как плывут облака и какую они принимают форму или про их споры с дядей Стасом. И не важно, что я уже слышала эти истории по несколько раз — ей нужно рассказать сейчас. Рассказывает о том, как первый раз выходила на сцену и как девочка за кулисами смело обзывала мелочью. Я про себя посмеялась, потому что эта «мелочь» смогла стать тем человеком, каким мечтала и на какую сейчас равняются многие. Перенесла на своих хрупких плечах столько, сколько не каждый сможет. И никогда не буду скрывать, что горжусь своими родителями. Подъезжаем к больнице, мама замолкает и кусает губу. Нет, нет, нет. Не уходи в себя, пожалуйста! Знаю, как сильно она боится больниц и как много боли она переживает каждый раз, входя в эти стены. Выходим и она лишь рукой останавливает меня. — Спасибо, родная. Не знаю, чтобы сейчас со мной было, если бы не ты. Я никогда об этом не просила, но держи меня крепче. Мне это сейчас необходимо. — Обязательно. И, помнишь, что все будет хорошо? — Конечно, — вымучено улыбается и первая заходит в помещение. Нас ведут к палате по темному коридору с мигающими лампочками, мама останавливается каждые десять шагов на секунду и сжимает мою руку сильнее. — Тебе плохо? — Не знаю. Пока все хорошо. — Мам, это третий раз. Может не стоит тебе идти к палате? Мам, я не хочу чтобы тебе стало хуже, — а потом произношу истину, ранящую нас обеих. — Я не хочу, что бы оба моих родителя остались в больнице. Я слишком сильно вас люблю, чтобы не спать ночами и бояться «а что будет завтра или через час». — Это сейчас не важно. Сейчас не важно ничего, касающееся моего морального и физического состояния. Поверь, даже если бы я умирала, я бы все равно дошла до палаты и сидела бы до ночи там, — я вижу, что она знает о чем говорит. И я абсолютно не права, сказав на ей тираду минуту назад, хотя бы по причине того, что не имею никакого права сейчас говорить о её состоянии, когда мы обе не знаем, что с отцом. — Прости, — как она закусываю губу и прячу глаза в пол. Заходим в палату: вокруг папы много трубочек и он смотрит в старый, обшарпанный потолок. Бледный, изредка хватает ртом воздух. — Дан! — мама срывается, падает на колени перед койкой. Папа резко реагирует на звук и смотрит на нас. Осторожно берет её руку и она поднимает на него уже заплаканные глаза. Вытирает подушечками больших пальцев с её щёк слезинки. Замечает меня у двери и подзывает к себе. — Ветусь, иди к нам, родная. Тань, всё хорошо, мне повезло. Есть одна проблема: мне операцию скоро должны сделать. Поезжайте домой, девочки. Все будет хорошо. Замечаю, как ему трудно даются слова. Наблюдая, пытаюсь понять причину. — Нет. Я останусь здесь, Дан. Я один раз уехала, а после жалела всю жизнь. Я не смогу. — Пап… я не смогу оставить маму в таком состоянии. Мам, я не хочу, что бы ты оставалась под дверью одна. Я вас очень сильно люблю. Вы же всегда говорили, что «мы — семья» — Ветт, выйди на секунду, — киваю отцу, заранее готовя себя к самому худшему. Как она учила. И пусть подслушивать неправильно, сделаю это в первый раз. Ради них. — Таня, итог операции может быть любой. Шансы пятьдесят на пятьдесят. Если я переживу эту операцию, то меня выпишут через два дня. Если нет, то обещай быть счастливой. Молчат. Мне страшно. Вдруг раздаётся сильный крик. Мама. Держусь, чтобы не зайти в комнату. Держусь ради них, чтобы не зарыдать. От маминого крика больно до мурашек. Мечтаю провалиться в этом темном коридоре с пугающей лампочкой. Зачем человеку, чтобы стать счастливым нужно испытать столько боли? — Я не смогу счастливой без тебя. Суть в том, что без тебя меня просто нету, — молчит несколько секунд, плачет. — Обещай, что сегодня повезёт. Обещай, что вместе увидим внуков. Твоё обещать не буду. Никогда. — Обещаю. Тань, мы два зарёванных старика, а у нас под дверью стоит ребёнок и переживает. Ладно, не смотри так, я один старик. — Прекрати, — смеются. Мама засмеялась впервые за вечер. А я сижу в слезах, потому что мне страшно. Мне страшно от каждого «а если», страшно, что в этих стенах я вижу родного отца, вероятно, в последний раз. Что столько всего недосказанного, столько мечт и идей несбывшихся. — Ветуся, малышка, заходи, — и если бы месяц назад я бы крикнула «да не маленькая я», то точно не сейчас. Теперь я готова быть их малышкой всю жизнь. Сколько бы не прошло — Ветта Балан всегда будет малышкой для родителей. Иногда один вечер может в корне изменить жизнь, мировоззрение, ценности и мечты. И это был один из таких вечеров. — Доча, ты чего? Ты…ты все слышала? — мама поднимает на меня испуганные большие глаза. — Да. Меня учили не врать. Нет смысла врать о том, что важно для нас всех. Сама говорила: «Мы семья. Мы со всем справимся вместе». Мам, а я верю. Верю и поэтому я сейчас здесь. И я не уйду. — Доченька, мы со всем справимся. Веришь? Ты только говори с мамой, пока мне будут операцию делать, ладно? Не дайте своим тараканам завладеть вашим разумом. Все будет хорошо. Тань, помни это пожалуйста, — мама снова всхлипывает где-то у его плеча. Эта хрупкая девочка боится снова разбиться. Папа тянет её на себя, целуя вначале в лоб, а после спускаясь ниже. Под конец оба смеются, как подростки. Почему в самых трудных жизненных ситуациях люди спасаются смехом? — Родная, обещаешь поспать? — Дан, я не засну. Произносит простую фразу, но мы все втроём понимаем её силу. Вдруг папа, закашливаясь, отпускает мамину руку и держится за ребро. Мама испуганно бегает глазами по комнате, кусает губу и чего-то шепчет. Приступ прекращается и он дышит с отдышкой. Что происходит? — Тань, Ветт, все будет хорошо. Я вас люблю. Идите, — он, все ещё бледнее простыней и еле произносит слова. Мама держится за мою руку, как держится утопающий за спасителя. Мертвой хваткой. Не произносим ни слова пока нас ведут к операционной. Я даже не хочу понимать, почему происходит все так? Почему так много снова несказанных слов? И сколько часов нужно просидеть, чтобы узнать никому неизвестный исход? Кажется, сама уже не чувствую ног, но держусь ради мамы. Та смотрит взглядом в пустоту и не перестает дрожать. Она сейчас где-то далеко в себе и знаю, что не стоит трогать. Врач подходит к скамейке и обращается ко мне, киваю и встаю, не отпуская мамину руку: — У пациент перелом ребра; повреждена плевра лёгкого. Диагноз: внутренний клапанный средний пневмоторакс, то есть спадение лёгкого на половину. Операцию делаем под общим наркозом. Ждите, — удаляется. Мама легонько дергает меня за руку и с надеждой смотрит в глаза. — Я половину не услышала. Скажешь? — Перелом ребра, спадение от давления лёгкого на половину. Операция под общим наркозом. — Спасибо, — кусает губу и я только сейчас замечаю, что на ней нет помады. Понимаю, что место человека, задающего глупые вопросы отведено сегодня мне и спрашиваю: — Мам, а помаду съела ты или папа? — от стыда увожу глаза в пол, осознавая неуместность вопроса. Почему плитка в больницах белая? — Папа, — улыбается и ложится мне на колени. Устала. — Поспи, я буду рядом. Все получится, ма. — Спасибо, моя девочка. Ты такая взрослая уже, удивляюсь. Ты тоже засыпай. Сколько раз за этот день произнесено ‘все будет хорошо’? Слипающимися глазами вижу, как отца перевозят под капельницей и в кислородной маске. То есть ради нас ему снимали маску? Не понимаю. Не в состоянии понимать. Проваливаюсь в беспокойный сон. Просыпаюсь от трясущейся в рыданиях мамы на ногах. Спит. Значит сон…страшный. Медленно поглаживаю её тело, надеясь, что она либо проснётся, либо крепче заснёт. Дергается, резко встаёт и прижимая меня как можно сильнее к себе не прекращает плакать. — Мамуль, это просто сон, — шепчу на ухо, гладя по спине. — Прошло два часа. Операция идёт. Ещё немного и весь этот кошмар ночи в белых стенах закончится. — Меня эти сны сведут куда угодно… минимум: в соседнюю палату к отцу с нервным срывом. Ты спала наверное, Ветт. Прости пожалуйста за меня такую. — Не вини себя. Все хорошо, правда. Можешь ещё поспать. Она мне ничего не ответила. Лишь сжала руку на стук каблуков, раздававшихся из коридора. К нам направлялась женщина средних лет, постоянно тыча молодой девушке рядом какую-то бумагу и громко возмущаясь. Мама чуть ли не вжалась в стену, пугливо оглядываясь по сторонам. Я поняла, что буду отвечать всё сама. — Вот они. Из-за вас мой сын умер. Из-за вас погиб её жених. Спасибо огромное, верните мне жизнь сына! — она не узнала маму. И, наверное, это действительно было хорошо. — Дай этой девочке посмотреть на бесполезный документ. Быстро побегаю взглядом по протоколу, понимая одно: отец был жертвой ДТП, сын этой дамы — виновником аварии. На всякий случай уточняю: — Простите, вы же знаете, что ваш сын — виновник ДТП? — мама цыкает где-то сзади и просит сесть. По глазам девушки, последние секунды смотрящей на маму, понимаю, что она её узнала. Осталось понять, в какую сторону это занесёт. — Ну да, он, из-за какого-то пьяницы, за которого вы сейчас сидите, мёртв. Ваш этот, как его там, на Б, убил моего сына. Чтобы вам это все вернулось! — выплевывает мне в лицо, пока краем глаза замечаю, как мама прячет лицо в руки. Мама, молю, не слушай это. Не воспринимай на себя. Девушка, минутами ранее названная невесткой, не выдерживая таких наездов, разворачивается и шипит ей в ухо: — Галина Александровна, прекратите давить на людей. У Миши просто несколько несерьёзных переломов и он виноват в аварии. Знаете, после таких слов я разрываю помолвку. Ищите другую невесту своему сыну или станьте добрее, — обращаясь к нам с мамой спокойно говорит. — Простите за инцидент, — немного подумав и вглядевшись в вывеску на двери, добавляет. — Верю, что операция пройдёт успешно, не переживайте. До свидания. Уходит на лестницу, пока женщина, догоняя, кидается ей в догонку с фразами: «Маша, что это было? Все же было договорено». Дальше не слушаю. Поворачиваюсь и вижу как мама на полусогнутых ногах пытается подойти ко мне, но спотыкается и я еле успеваю её подхватить, и довожу обратно до скамейки. Осторожно усаживаю и прижимаю к себе. — Чшшш, не слушай её. Ты же знаешь, папа не такой. Ты же знаешь папу. Этот человек просто озлоблен на мир и в шоковом состоянии. Мам, не молчи. — У меня сейчас нет слов. Давай молчать? — хрипло произносит, кладя голову на плечо. — Тебе холодно? — Мне холодно всегда. А так — хриплю от слез. Расскажи папину сказку. — Сейчас вспомню. На середине сказки мама снова провалилась в царство Морфея. На этот раз просыпаемся вдвоём от грохота больничной койки, которую вывозят из операционной. Папа. Мама осторожно будит меня поцелуями, шепча, что все закончилось удачно. Счастливая, со слезами на глазах. Только потом расскажет, что за двадцать минут ‘до’ была остановка сердца. Что она очень боялась меня будить. Боялась, что я увижу её в разбитом состоянии и не буду знать, как ей помочь. Она боялась, что будет, если сбудутся не те пятьдесят процентов. Мы стояли и плакали вдвоём в папиной палате, обнявшись и не зная, что друг другу говорить. Когда папа начал отходить от наркоза, мама держала его за руку. Не отпуская. Если меня спросят: «что такое верность?», я отвечу ‘мамина любовь’. Любовь, которая сильнее всего на свете. Не существует силы, сильнее её любви. Её любовь — она сквозь время, пространство. Её любовь способна завести любой механизм. И не только механизм. Через два дня папу выписали. Мама внимательно выслушивала советы врача, поминутно осыпаемая папиными поцелуями. Они однозначно умеют любить как дети. Сажусь вперёд, что бы им не мешать, но слышу расстроенное мамино: — Она наверное чувствует себя лишней с нами. Мы такие неправильные родители. Не думаю, что со стороны детской психологии взять её с собой и оставить в больнице было правильно. — Тань, это было её решение, — кивает. — Да. Не вини себя. Она нужна была там и сама прямым текстом сказала, что останется. Я понимаю, что ты устала, скоро доедем. Мы справились. — Пап, мы не просто справились. Мы справились втроём. Вместе. — Дан, когда наша дочь стала такой взрослой и мудрой? — Когда сидела под дверью той ночью… И как же он прав…