Портретная комната

Когда мама Николь внезапно не пришла домой — девочка никак не среагировала — Всеслава была учёной с мировым именем, посвятила всю себя медицине. Папа Николь — Жан- Жак — прекрасно понимал всю страсть жены к исцелению больных и даже не возражал, если дражайшая вторая половинка не возвращалась домой неделями. Всеслава, дочь выходца из cette Russie barbare, этой варварской России, делала феерические успехи. Многие даже поговаривали, что она могла и мёртвых вернуть в мир живых. Поэтому ничего странного в отсутствии ее мамы не было. Когда мама Николь не вернулась домой спустя месяц, папа Николь стал бить тревогу. Всеслава приносила самый большой доход в семью, а Жан- Жак начал скатываться в долги. Николь прекрасно помнила, как к папе пришли les policies, служители порядка, и долго- долго говорили с папой при закрытых дверях гостиной. После их ухода папа выглядел усталым, будто работал в порту, и весь вечер укачивал дочь в своих объятиях, приговаривая, что у него хотят забрать Николь и отдать брату мамы в эту варварскую Россию. И вот сейчас, Николь стоит рядом с oncle Michael, дядей Михаэлем, как он разрешил себя поначалу называть, а тот держит ее за руку, объясняя на великолепном беглом французском, какие места есть у него в доме. Таковых оказалось немало — библиотека, каминная, множество спален. Но больше всего Николь почему- то поразила проходная комната с картинами. Они были без подписей, и мимо них дядя Михаэль прошёл после посещения библиотеки, не заостряя внимания — он торопился показать племяннице бальный зал с великолепным роялем и шикарной акустикой. Николь, сперва воодушевившейся новостью о рояле, тем не менее, продолжавшая глядеть по сторонам, мимоходом показалось, что по щеке девушки, поникши сидящей на камне, скатилась одинокая слезинка. Поместье дяди Михаэля впечатлило. Оно было как Версаль — утончённым и нежным, и вместе с тем пышным, как гигантская кремовая розочка на именинном торте возвышался дворец дяди Михаэля над его ухоженным парком. В поместье была прислуга — тихие и спокойные люди незаметно сновали где- то на периферии, создавая иллюзию полного одиночества. В сущности — в доме дяди Михаэля у Николь ограничений почти не было кроме как — не портить библиотечную литературу, ничего не поджигать, не ломать и не взрывать, и обучаться русскому языку. И в этот момент Николь подумала — а может, Россия не так уж и плоха?

***

В очередной раз, возвращаясь из библиотеки поздно ночью через проходную с картинами, Николь услышала оттуда шум. Почему она ходила из библиотеки в комнату именно таким путём, девочка не знала. С каждым разом она все сильнее уверялась в том, что портреты живые — она видела их движения, они часто застывали в не совсем тех позах, что раньше, и многое другое. Но это не пугало Николь. Отнюдь нет! Ей так хотелось… поговорить, послушать. Люди на картинах могли дать это все с лихвой, но захотят ли… Девушка в белом, напоминающая русскую древнюю царевну, присела на пень в нарисованном на ее холсте лесу и тихо затянула:  —  Не будите молоду утром рано по воду… За ней запели три девушки у реки: — Ходом-водом, ой, идём ходом-водом.  —  Вы тода ж её будите, когда солнышко взойдёт,  — присоединился горец на самой левой картине.  —  Ходом-водом, идём ходом-водом,  — отвечали его басу девицы.  —  Когда солнышко взойдёт, да роса на землю падёт. Ходом-водом, ой, идём ходом-водом. Ох, роса на землю падёт, Пастух выйдет на лужок. Ходом-водом, ой, идём ходом-водом. Пастух выйдет во лужок, заиграет во рожок. Ходом-водом, ой, идём ходом-водом. Хорошо пастух играет, выговаривает. Ходом-водом, ой, идём ходом-водом. Выгоняйте-ка скотину на широкую долину! Ходом-водом, ой, идём ходом-водом. Гонят бабы, гонят девки, гонят стары старики! Ходом-водом, ой, идём ходом-водом. Гонят стары старики, бородаты мужики! Ходом-водом, ой, идём ходом-водом. Одна девка проспала, да позади коров гнала. Николь, заслушавшись эту песню, вначале склонила голову на руки, потом слегка прикрыла глаза — на минутку, разумеется — потом еще на парочку… Последней мыслью было — «С этими людьми точно надо пообщаться». На следующее утро Михаилу Чернокнижцу сообщили, что дочь его сестры Всеславы нашли спящей рядом с портретом комнатой. Больше после этого картины не шевелились.