Нити сомнений

      Нигяр все еще пыталась вырваться из рук Ибрагима-паши. Ей хотелось закричать, чтобы хоть кто-нибудь помог ей выйти отсюда живой. Но сейчас это было невозможно. И даже если бы ей это удалось, Ибрагим бы сразу же заглушил ее крики своей ладонью так, чтобы никто, даже проходящий мимо кабинета паши не услышал зов на помощь.       Нигяр уже хотела смириться со своей участью и даже могла представить пусть и мутный от переживаний образ ее мертвой от удушения Великим Визирем, но мощные ладони паши резко прекратили схватку, что калфа мигом повалилась на пол.       Ибрагим уставился в стену, пытаясь прийти в спокойное состояние после нападения на служанку. Долго ему это делать не пришлось, ведь это паше далеко не впервые – душить людей за какие-либо провинности (или даже просто ни за что). Да и эти наказания – ничто по сравнению с убийствами на поле боя. Ибрагим-паша считался отличным воином, так как при нападении на него самого он мгновенно справлялся со всеми своими противниками.       Нигяр тоже приходила в себя. Она тяжело дышала, время от времени кашляя от временного недостатка кислорода во время нападения. Она твердо упиралась в пол дрожащими ладонями почти в положении лежа, а взгляд бедной, ни в чем невиновной женщины не был устремлен куда-то конкретно. Но куда она точно не посмела взглянуть, так это на Ибрагима. Его темные глаза во время схватки очень сильно напугали Нигяр, поэтому она боялась испытать это снова.       Ибрагим все еще пребывал в своем положении. Его глаза так же уперто смотрели куда-то в стену. Но Великий Визирь просто не позволит себе бессмысленно глядеть в одну точку. Видно, что паша думает о чем-то, что его действительно волнует и именно сейчас. Но только о чем?       Мысли моментально покинули разум Ибрагима, когда его сосредоточенный взгляд стал более спокойным. Ибрагим все же посмотрел на калфу, испуганную, измученную и вот-вот плачущую.       Пока Нигяр не успела заплакать, паша спокойно, но с особой властной манерой обратился к женщине:       – Поднимайся, Нигяр-калфа.       Нигяр, похоже, не сразу услышала пашу, почти затерявшись в своих мыслях, и когда все же до нее дошел смысл слов паши, и когда калфа узнала знакомый властный голос, она резко поднялась на ноги. Женщина слегка пошатнулась от резкой смены положения тела, но затем твердо уперлась ногами в пол, покорно выжидая новых приказов или упреков в ее сторону от Ибрагима-паши. Как в положении полулежа, так и сейчас не могла смотреть Нигяр на Великого Визиря, хоть приказ подняться на ноги звучал совершенно спокойно. Раб Султана был совсем непредсказуем: паша сначала может быть спокойным, рассудительным и даже понимающим, но через секунду его голос и мимика выдают в полной мере его гнев, ярость и недовольство, грек из Парги превращается в настоящего тирана, и никто и ничто его теперь не остановит, не считая Повелителя, которому Ибрагим бесконечно предан. И поэтому уставившаяся вниз Нигяр с быстро колотящимся сердцем и небольшим комом в горле ждала продолжения разговора, пребывая в полной неизвестности грядущего.       Ибрагим прекрасно видел, в каком состоянии находится женщина в невзрачном одеянии калфы. Удивляться было нечему: ведь она, пока Хатидже Султан проводит вечер за раговорами с любимой Султана, надеялась спокойно посмотреть и выбрать понравившиеся ткани, чтобы сшить новую одежду для разнообразия. Но вместо этого Великий Визирь вдруг резко затаскивает ее к себе в кабинет, а потом нападает на калфу и обвиняет в грязных делах, так ничего и не объясняя! Ибрагим почти никогда не давал себе отчет о его внезапных обвинениях и приступах гнева, но по какой-то причине чуть дрожащая Нигяр, которая до ужаса боится посмотреть на него, заставила пашу об этом задуматься. Но всего лишь задуматься, ведь Ибрагим никогда не отступал от своего, особенно тогда, когда он стал Великим Визирем Османской Империи, вторым человеком после самого государя. Но так как Ибрагим на этой должности недавно, все-таки какая-нибудь человечность у него осталась.       И поэтому, когда он чуть приблизился к Нигяр, паша взглянул на нее абсолютно спокойно, как совсем недавно смотрел на Нигяр, когда спрашивал о причине ее пребывания в султанском дворце.       Ибрагим думал лишь об одном. Ведь зачем, собственно, матери Султана отправлять умную, расчетливую и преданную османской семье калфу служить в другое место? Если и были какие-то провинности за ней, то калфа сразу же исправлялась и больше не повторяла ту или иную ошибку. Да и Хюррем бы переезд любимой калфы так бы не оставила: Повелитель бы точно не оказался равнодушен к капризам рыжеволосой фаворитки. Может быть, Хюррем уговорила Валиде принять такое решение? Или узнав об этом, она только этому обрадовалась, ведь теперь она может узнать о всех тайнах Великого Визиря благодаря бесконечной преданности своей помощницы? Последнее предположение по мнению Ибрагима было наиболее правильным, если задаваться вопросом о том, почему же Хюррем не стала возвращать Нигяр.       Но сейчас калфа служит у него дома, а значит и вернуть ее не получится, в связи с тем, что как решения Повелителя, так и решения Валиде, как правило, не обсуждаются. Но Ибрагим не позволит Нигяр шпионить за ним и выполнять приказы Хюррем. И он уже знает, что делать, чтобы этого избежать.       Ибрагим начал говорить спокойным голосом:       – Нигяр, мы с тобой еще не поговорили. Давай, рассказывай.       – Чт-что рассказывать, паша? – спокойным, но все же пугливым и чуть дрожащим голосом спросила Нигяр.       – Известно, что. Рассказывай все, что знаешь. Почему тебя отправили служить ко мне во дворец? – на лице Ибрагима появилась самодовольная ухмылка.       – Паша, я...       Нигяр хотела было что-нибудь возразить, но громкий стук в дверь отвлек пашу и калфу от напряженного и вновь не доведенного до конца разговора.       – Войдите! – повелел Ибрагим, а сам он продолжал смотреть на женщину с такой же ухмылкой.       В кабинет вошел один из слуг паши.       – Ибрагим-паша. Хатидже Султан пришла, – сказал он.       Ибрагим сразу же изменился в лице: его самодовольная улыбка вдруг испарилась, лицо обрело абсолютно спокойные черты лица, а его взгляд стал теплым, в котором нет места гневу, злости и ярости, а только любви и нежности. Паша перестал смотреть выжидающе на Нигяр-калфу, и прозвучал его голос, такой же спокойный, но с хорошо уловимыми оттенками радости:       – Впусти Госпожу.       Слуга сделал несколько неторопливых шагов назад и поклонился жене Великого Визиря в знак позволения Ибрагима-паши войти ей в кабинет. Ибрагим увидел, в каком прекрасном настроении и какой легкой походкой направляется ему навстречу Госпожа с прекрасным ликом, обладательница кроткости и изящества, его любимая жена. Ибрагим, не сдержавшись, широко улыбнулся ей, как и Хатидже в ответ своему любимому. Он сделал шаг навстречу ей, а его любимая чуть не вскрикнув, проговорила имя своего мужа.       Любая разлука со своей любовью была крайне мучительна для Хатидже. Она дышала, она просыпалась, она улыбалась, она смеялась, она жила только ради него! Он ее смысл жизни. И, может быть, является ее собственной жизнью. Потому что только благодаря ему она оживала: из грустной, скучающей, без единой улыбки на лице султанши превращалась в лучезарно улыбающуюся и невероятно счастливую женщину. Каждую секунду она тосковала по Ибрагиму, когда его нет рядом. А сегодня Госпоже пришлось приехать на ужин к Хюррем, поэтому Хатидже еще больше соскучилась по своему любимому.       Когда Госпожа подошла к Ибрагиму, он аккуратно взял ее левую руку и нежно поцеловал ее.       – Госпожа. Как прошел ваш ужин с Хюррем? Все было спокойно, надеюсь? – поинтересовался Ибрагим у Хатидже.       – Ибрагим, не беспокойся так. С Хюррем приятно общаться, она меня поддерживает и даже дает советы, если понадобится. Но сейчас я наконец с тобой. Я так соскучилась, Ибрагим! За разговором с Хюррем я постоянно думала о тебе. А она это замечала, – на этих словах Хатидже чуть засмеялась, вспоминая это, – но я рада, что она понимает меня, мое с тобой счастье, а я ее. Я, конечно, понимаю, что Хюррем наделала много ошибок, но я вижу, как она старается исправиться и хочет быть достойной сердца Повелителя.       – Я за вас рад, Госпожа. Но как я могу за Вас не беспокоиться? Это мой долг.       Хатидже еще больше заулыбалась и даже засмущалась от таких слов паши.       – Ладно, Ибрагим, я думаю, нам пора возвращаться. Надо только Нигяр Калфу найти, она ведь со мной приехала. Она же вроде за тканями пошла.       Ибрагим слушал последние слова жены, прекрасно понимая, что это вовсе не так.       – Конечно, Госпожа, только она уже здесь.       Хатидже обратила взгляд на Нигяр, которая просто спокойно стояла в сторонке, покорно ждя приказаний от господ. Она уже не боялась смотреть в глаза Ибрагима, так как рядом с Хатидже он не сможет ничего сделать калфе. Госпожа не заметила Нигяр, и это Хатидже немного смутило. Ведь когда она шла в кабинет, Госпожа думала только о Ибрагиме, а зайдя, не замечала ничего вокруг, кроме своей любви. А Нигяр не слышно и не видно.       – Нигяр, хорошо, что ты здесь. Пойдем, Ибрагим, в карету.       – Да, конечно, госпожа, – сказал Ибрагим, по-джентельменски взяв руку Хатидже и пошел с ней по коридору.       Ибрагим шел рядом с Госпожой, а Нигяр немного позади паши. Великий Визирь даже и не подал виду, что Хатидже сумела прервать его разговор с калфой. Он не показал своего недовольства. Или, может быть, он был просто рад своей очаровательной жене, что забыл о всех своих намерениях? В голове Нигяр мелькали эти мысли по пути в карету, и в последнем предположении она была прекрасно уверена. Она видела, как крепкая рука паши тесно прижималась к Госпоже, обнимая ее крепко-крепко, словно она единственное, что есть у него в целом мире. Молодые люди неоднократно переглядывались, счастливо улыбались и один раз даже завилисто смеялись. Нигяр наблюдала эту картину с любопытством и даже с завистью. Ведь они такие счастливые и так любят друг друга... Видно, Нигяр не удастся испытать это во дворце Ибрагима, где из мужчин только женатый паша. А если ее и выдадут замуж за какого-нибудь другого пашу или бея, то вряд ли она сможет его полюбить. Нигяр, сама не зная почему, была в этом абсолютно уверена.       Все те годы, когда она служила в гареме Султана, она жила в полном понимании того, что она существует только ради того, чтобы служить Династии османов и расти в должности калфы. Нигяр даже мечтала о звании ункяр-калфы и была всегда уверена, что претендует на эту должность, ведь ее старания во дворце совсем не напрасны. Нигяр всегда хотела долгие-долгие годы служить честью и правдою османской семье.       Но жизнь ей открыла правду, о которой она почти никогда не задумывалась: жизнь человека имеет свойство меняться, даже если ты для этого совсем ничего не делаешь. Конечно, если бесконечно находиться в ожидании невообразимых чудес, то вряд ли что-нибудь изменится, но всякие случайности и различные поступки людей могут повлиять на их жизни как угодно. Так случилось и с Нигяр-калфой: ее мгновенно отправили во дворец Ибрагима, где теперь она служит и откуда она вряд ли вернется обратно. Теперь она даже не представляет, что и каким образом может измениться. Нигяр не совсем знает, куда ей стремиться, надеяться ли на счастье. Может быть, ей придется прожить ту же жизнь, как и всем обычным служанкам, которые несколько лет служат своим Господам, а потом выходят замуж за того, кого им дадут? Или, может, Нигяр посчастливится вернуться к себе на родину, в Сулину и обрести там спокойную, но мирную и счастливую жизнь? Этого всего она никак не могла знать.       Но Нигяр по какой-то причине чего-то ждала. Она будто чувствовала, что служба в другом месте – это знак чего-то нового, по-своему пугающего и совсем неизвестного. И это чувство наводило ее на липкий страх, от которого избавиться можно было только, занимаясь делами во дворце или убеждая себя в том, что это просто навязчивые мысли, о которых просто не нужно думать. Нигяр стала бояться изменений, но понимала, что в них обязательно будет что-нибудь хорошее, несмотря ни на что. И ей оставалось лишь одно – преданно служить Ибрагиму-паше и Хатидже Султан. Чем меньше она будет об этом беспокоится, тем лучше будет и ей самой. Эту мысль Нигяр вбила себе в голову, чтобы наконец успокоиться. Да и кто сказал, что что-нибудь произойдет?