Нити сомнений

      Низкий тембр мужского голоса отозвался в сознании хатун одним забавным детским воспоминанием, которое не могло не действовать ей на нервы. Утробный смешок, все частыми рывками вырывающийся и вот почти вылетающий из уст, силой воли его обладательницы в один миг утратил свою силу. Он резко лишился своего крохотного существа, словно и не было никаких оснований застать хатун врасплох. Мухсине проделала неслышный вздох, чтобы собраться с силами и мыслями, и, обращая на Визиря взор, содержащий в себе ленивое презрение, она чуть нервно поправила аккуратный пучок своими тонкими пальцами.       Ибрагим все так же приветливо улыбался своей гостье, а заметив хорошо знакомый ему лукавый взгляд сводной сестры, паша не смог приглушить одобрительный короткий смех.       Такая реакция также не смогла заставить выдать себя хатун. Но только первые секунды. Под воздействием каких-то умопомрачительных чар мужчины, дающих знать о себе сразу, как только сумеешь коснуться взглядом до его лица, Мухсине не выдержала, чтобы не высказать свое недовольство, несмотря на то, что рядом с ней, на расстоянии вытянутой руки, находится Повелитель:       ‒ Ибрагим! Может, ты перестанешь смеяться? Я, что ли, тебя так развеселила?       ‒ Ко мне приехала моя сводная сестра. С чего это мне не смеяться? ‒ добродушно объяснил Ибрагим, немного прищурив глаза от слепящего солнца.       ‒ Ты мой сводный брат, но я… я так не смеюсь, ‒ с долей усмешки сказала хатун.       Лукавый взгляд Мухсине, до сих пор ясно видный паше, почти сводил с ума Ибрагима. Грек до сих пор не мог привыкнуть к осознанию присутствия рядом хатун вместе с ее язвительным взором.       Неужели так быстро идет время? Или это сам паша не успел заметить быстрое его течение в силу занятости делами государства и семьей? Эти мысли не будоражили сознание Ибрагима, но дали повод легкого беспокойства за все им до сих пор несовершенное. Мужское дыхание на один миг немного затупилось, когда он понял, что упущенных радостей жизни на самом деле больше, чем Ибрагиму казалось раньше.       Удастся ли ему прожить полноценную жизнь, наполненную смыслом, пользой, счастьем и достатком? Сможет ли паша своей судьбой как-то управлять, чтобы остаться довольным собой и окружающим миром до конца жизни? Будут ли всегда с ним рядом его родные, близкие и верные ему люди? Одна философская мысль сменялась другой, а Ибрагим смотрел на Мухсине как на подарок судьбы, который заново вернул Визиря в свое прошлое.       ‒ Что ты на меня так смотришь? ‒ резко и даже чуть грубовато спросила хатун у мужчины. ‒ Что ты там увидел?       ‒ Я увидел прошлое, Мухсине, ‒ все еще пребывая в раздумьях, ответил Ибрагим. ‒ Жаль, что оно теперь так далеко, но ты, сестра, дала мне надежду обрести его снова на какое-то время. Спасибо тебе за это.       ‒ И после этого ты еще меня смеешь называть сестрой? ‒ возмутилась Мухсине, нервно теребя низ платья таким образом, что, казалось, легкая ткань скоро порвется.       ‒ А что такое? Что не так? ‒ с каким-то даже весельем спрашивал паша.       ‒ Я думал, ты понял. Значит, прошлое не смогло дойти до твоей пустой головы.       Ибрагим хотел разозлиться на хатун, но сдержался. Такие женские речи уже были не просто их детской игрой, а настоящими оскорблениями личности паши. Неужели Мухсине ни разу не изменилась? Да, она выросла, но все те упреки еще остались с ней. Похоже, она никогда не изменится. Ведь если у человека нет желания, то он таким и останется.       ‒ Мухсине, может, скажешь, в чем дело?       ‒ Ну раз ты до сих пор не понимаешь, я скажу тебе. Называй меня не Мухси-ине, а Мухсине-е-е. Я же не ставлю неправильное ударение на твоем имени. Правда?       Ибрагим кивнул головой в ответ женщине. Вот в чем, оказывается, проблема! Не так ее назвали. И правда: совсем не изменилась…       Женщина увидела вдруг в мужском взоре знакомое дружеское тепло и ту веселую улыбку, что означало, что Ибрагим сейчас полезет к ней обниматься.       Паша и правда чуть приблизился к женщине, учтиво протянув к ней руки для объятий. Как же хорошо Мухсине его знает!       «Только не это!» ‒ забеспокоилась хатун.       ‒ Мухсине, ‒ обратился к ней Ибрагим, называя женское имя в этот раз с верным ударением, ‒ я обниму тебя? Думаю, ты не будешь против.       Хатун невольно сделала резкий шаг назад, тем самым показав свое отчуждение к греку. Но стремительная волна мук совести, затаенных где-то глубоко в женской душе, охватила сознание хатун. Мухсине сразу же вернулась в прежнее положение, когда поняла, что поступила неправильно. Ведь они с Ибрагимом близкие люди, они проводили довольно много времени вместе в детстве и юности. Хотя по большей части это было инициативой ее тетушки, но сводные брат и сестра всегда относились друг к другу с чистым доверием. Несмотря ни на что.       ‒ Конечно, я не против объятий, Ибрагим. Ведь ты мне брат! Хоть и не родной…       Паша спокойно, без всяких резких движений и запредельной осторожности тоже, прильнул к телу хатун, мягко обхватив руками женские плечи, которые неожиданно вздрогнули от мужских прикосновений. Ибрагим слышал и ощущал своим телом взволнованное колебание женского сердца, в два раза точно опережающее спокойный, но также животворящий трепет паши. Неужто их встреча так взбудоражила Мухсине?       В этот момент Нигяр не могла не поддаться зову ее любопытства, чтобы хотя бы одним глазком взглянуть на объятья Ибрагима со сводной сестрой. Несмотря на то, что в мысли калфы явилось осмысление их отношений такими, какими они и должны быть, ‒ близкими и дружескими. Но больной укол ревности, как бы там ни было, взбудоражил сердце хатун, заставив ее вновь отвести взгляд и бросить его, глубоко закопав в землю.       Гостья неслышно выдохнула возникшее в ее теле напряжение и примкнула лбом к мужской шее. Несмотря на то, что Ибрагим не прижимался тесно к Мухсине, хатун все равно чувствовала себя крайне неуютно, и, казалось, ее дыхание было сковано тяжелым свинцом, что обременяло утробное спокойствие этих мгновений.       Ибрагиму вдруг показалось, что его сестра испустила раздраженный тихий вздох, поэтому он выпустил неторопливо из объятий Мухсине, в то время как та судорожно сглотнула горечь в горле.       ‒ Мухсине, тебя что-то тревожит? ‒ с искренней учтивостью поинтересовался Ибрагим у своей гостьи, видя обеспокоенный взгляд женщины.       Услышав заданный вопрос, Мухсине сразу сделала глубокий вдох, выдохнула, резко отвела взгляд в сторону, делая вид, что там, в стороне, есть что-то интересное, а потом обратила теперь уже прежний лукавый и уверенный взгляд на сводного брата.       ‒ Нет, не тревожит. Просто я устала в дороге. Все-таки я из Манисы приехала.       Паша одобряюще улыбнулся хатун, когда понял, что Мухсине всего-навсего необходим отдых. Ибрагим повернулся к Сулейману и спросил его:       ‒ Повелитель, Вы останетесь у нас с Хатидже Султан погостить? Мы будем рады Вас принять. И простите, что у нас ничего не готово.       Султан осмотрел Ибрагима с головы до пят с безразличным выражением лица, словно вопрос Визиря был неуместен в обращении к падишаху. Но потом он приветливо улыбнулся своему другу и ответил:       ‒ Я с радостью приму твое приглашение, Ибрагим. Давно не приходилось мне навещать твой дом и твою семью. Но я ненадолго задержусь.       ‒ Спасибо Вам за такую честь, Повелитель…       ‒ Ибрагим, не стоит таких красноречивых слов, ‒ перебил Визиря Сулейман, ‒ ведь, несмотря на то, что я управляю этим государством, ты являешься моим другом. Прошу, помни это.       ‒ Конечно, Повелитель, ‒ по обыкновению согласился грек.       Своим подзывающим взглядом Сулейман приказал отправиться за ним. Ибрагим обернулся к сводной сестре, которая только что испугалась резкого взгляда паши, но потом отправилась рядом с ним, окликнув своего слугу, ожидающего в карете. Мухсине, несмотря на то, что Ибрагим норовил приобнять свою подругу, не перестала испытывать к нему липкое отчуждение и поэтому сильно дернулась в противоположную паше сторону, чтобы не чувствовать какие-либо его прикосновения.       Ибрагим со своей гостьей направлялся к центральному входу дворца неторопливой поступью, в то время как Нигяр-калфа их догоняла, что было прямым следствием ее беспокойных дум. Но чей-то учтивый и хорошо знакомый голос заставил служанку сильно вздрогнуть изнутри.       ‒ Простите, Нигяр-калфа. Это Вы?       Служанка несмело повернулась к обладателю мягкого мужского голоса и увидела слугу, которого, хоть и не сразу узнала, но его внешний вид заставил Нигяр встрепенуться снова, возобновив в ее сознании тот самый день восстания янычар, совместный побег с Хюррем и Хатидже, тот самый тихий пустырь, разлад с рыжеволосой и встреча… с этим самым слугой! Это же…       ‒ Идрис-ага? ‒ вспомнила Нигяр его имя с приятным удивлением. ‒ Что ты здесь делаешь?       ‒ Я теперь служу Мухсине-хатун, ее тетя ‒ Хафса-хатун, которой я принадлежал раньше. Я рад встрече с Вами… Оказывается, Вы служите в этом дворце… Вам повезло.       ‒ Да, я служу здесь...       «Надо же, надо же… Какая внезапная встреча!» ‒ все еще удивлялась в мыслях Нигяр.

***

      Худое женское тело примкнуло к мягкому дивану. Хатидже Султан, находясь в легкой тревоге ожидания, наблюдала за дочерью, которая в это время, как это обычно и бывает, неугомонно бегала по всему залу и весело смеялась. Словно какая-то презабавная шутка ее развеселила. Мелек не только бегала и хохотала, но и прыгала, пела какие-то невнятные песни и неустанно улыбалась. Она наконец-то дома, там, где радостно и уютно, там, где спокойно и тепло. Здесь ее ничего не тревожит, а, наоборот, создает чувство полноценного комфорта и приносит в жизнь только самое позитивное.       ‒ Мелек, ‒ с улыбкой на лице обратилась султанша к дочери, ‒ ты не устала так долго веселиться? Нужно же и отдыхать.       Девочка резко остановилась. Она взглянула на свою маму, задумавшись. И внезапно воскликнула:       ‒ Нет, не устала!       И Мелек продолжила свою бешеную активность, дав матери снова весело рассмеяться. Но смех не остался до конца выпущенным из женских уст, когда вдруг послышался порывистый скрип двери.       В сознании Хатидже тут же возникла мысль, что ее супруг наконец вернулся с улицы, заставив Госпожу облегченно выдохнуть и с нежностью улыбнуться.       Но в зале оказался вовсе не Ибрагим. Рядом с тяжелой дверью появился неторопливо ее брат, что было крайне неожиданно для Госпожи.       ‒ Повелитель? ‒ спросила Хатидже, с почтением поклонившись. ‒ Ты, брат?       Сулейман без каких-либо эмоций на своем лице взглянул на свою сестру, а потом сделал шаг в сторону, дав проход Ибрагиму.       Хатидже, увидев любимого, приветливо улыбнулась и норовила поскорее его обнять, но увидев незнакомую ей женскую фигуру, осталась стоять молча на месте. Приоткрыв в удивлении рот, Хатидже забегала глазами сначала по Ибрагиму, потом по Сулейману, а затем окончательно остановилась взглядом на женщине. Внезапное удивление вылилось в преувеличенное изумление, мгновенно овладевшее женой Великого Визиря. Словно перед Госпожой находилась не незнакомка, а заклятый враг, который не должен был оказаться в ее дворце. Кто же эта женщина? И что она здесь делает так близко с ее единственным, ее мужем?!       ‒ Хатидже, что такое с тобой? ‒ внезапно задал ей вопрос Сулейман.       Госпожа словно очнулась от какого-то странного наваждения, когда резко обратила взгляд в сторону Султана. Хатидже снова прошлась взглядом по всем, кто находился перед ней, и сглотнула жгучий ком в горле, чтобы принять доброжелательный вид.       ‒ Ибрагим, брат. Кто это? ‒ совершенно спокойно спросила Госпожа.       Гостья выдала чуть заметную усмешку на своем лице.       «Действительно, кто я? Интересно, о чем ты подумала, увидев меня рядом со своим супругом…»       Паша мягко подтолкнул перед собой свою подругу и решил первым представить ее жене:       ‒ Госпожа, знакомьтесь: это Мухсине-хатун, моя сводная сестра.       Все трое с интересом глядели на султаншу, ожидая ее скорую реакцию. Сама Хатидже выдала одобрительную улыбку, но все равно какое-то беспокойство бушевало в ее взгляде.       ‒ Сводная… А кто она еще? Как она к тебе относится?       Ибрагим загадочно улыбнулся ей в ответ и, глядя на Мухсине, продолжил свое объяснение:       ‒ Это хатун из Манисы, оттуда, где я жил раньше, и где меня давным-давно встретил Повелитель, будучи еще шехзаде, ‒ сказав это, Визирь взглянул наконец в заинтересованные глаза супруги. ‒ Однажды, когда я оказался в Османской империи, я попал в хорошие руки Хафса-хатун, которая является тетей для этой женщины. Все детство и юность мы провели вместе. До того момента, как меня заметил государь. И вот Мухсине приехала к нам погостить.       Хатидже вдруг вспомнила славные времена, проведенные в Манисе, где она и встретила своего будущего мужа, умело играющего неповторимую и ее самую любимую мелодию на своей скрипке. Госпожа мило улыбнулась, когда поняла, что гостья ‒ лишь его давняя подруга, которая приехала навестить сводного брата.       ‒ Я рада тебе, Мухсине-хатун. Очень надеюсь, что тебе понравится наш дворец, так как именно Ибрагим выбирал все эту мебель, картины и все убранство. Паша любит все европейское. Взгляни-ка!       «Великий Аллах, ну почему этого грека сегодня так много! Я уже устала слышать его имя и его голос! Уехать бы отсюда скорее!» ‒ вновь не переставала испытывать отторжение к паше Мухсине-хатун.

***

      На венецианском столе пестрели разные блюда, предпочитаемые в большинстве Повелителем и не менее любимые для жителей османских земель. Здесь были поданы и горячие блюда, и сладкое, и вкусный ягодный щербет. Мухсине, несмотря на все ее мысленные молитвы не находиться рядом с противной ей греком, все же пришлось усесться поудобнее с Визирем, чтобы про гостью не подумали ничего плохого. Женщина находилась в непосильном напряжении, находясь с ним рядом, но вкусные блюда приносили ей хоть какое-никакое успокоение.       Мухсине, чтобы перестать думать о нарастающей неприязни к Ибрагиму, стала разглядывать искусные росписи на стенах и потолке зала. Но и это, казалось бы, интересное занятие ей не помогло, так как даже оно было связано с пашой. Поэтому женщина опять обратила взгляд на еду, пытаясь найти в блюдах что-то особенно интересное.       Хатидже неоднократно посматривала в сторону Мухсине. Госпожа, естественно, заметила странную напряженность хатун, поэтому супруга Ибрагима пожелала отвлечь гостью от неприятных мыслей и каким-то образом ее занять:       ‒ Мухсине-хатун.       Женщина чуть заметно дернулась, услышав свое имя, и с уверенностью во взгляде, но в то же время приветливо и учтиво посмотрела на Хатидже.       ‒ Да, Госпожа? Что такое?       Султанша улыбнулась в одобрение и на секунду глянула на Ибрагима, заметив, что муж наблюдает за ней и своей гостьей.       ‒ Я хотела спросить у тебя. Ты сейчас замужем? Как я поняла, ты приходишься постарше моего мужа, а про свою личную жизнь ты ничего не сказала. Поделись с нами. А мы послушаем.       ‒ Нет, я не замужем. И даже не собираюсь.       Все посмотрели на Мухсине с удивлением и даже каким-то интересом.       ‒ Не собираешься? Вот как? ‒ мягко спросил Ибрагим, обратив свой взгляд на подругу, которая в этот миг не могла не проклинать только что прозвучавший голос и его обладателя.       ‒ Нет, не собираюсь. Больно мне это надо, ‒ почти что пробурчала Мухсине в ответ, даже не смея посмотреть на Визиря.       ‒ Почему, Мухсине-хатун? ‒ не смог удержаться от вопроса Сулейман. ‒ Ты разве не хочешь устроить свое счастье, уехать подальше от своей тети и больше не зависеть от нее?       ‒ Нет, Повелитель, совсем не хочу. У меня, правда говоря, просили руки пара торговцев, но я так и не смогла согласиться. Да даже если бы я сама выбрала жениха, то все равно бы не решилась.       ‒ А как же любовь, семья, Мухсине-хатун? Это же такое прекрасное чувство! Вот мы с Ибрагимом не жалеем о нашем браке, несмотря на все ранние преграды, ‒ говорила Хатидже Султан.       Хатун кивнула головой, до сих пор пребывая в напряжении тела. Взрываясь изнутри, Мухсине не смогла не выпалить то, что ей уже давно хотелось всем сказать:       ‒ Прекрасное чувство… Да кому нужна эта ваша любовь? От нее одни страдания и мучения, а еще эти дети… Не знаю, зачем это вообще придумали. Чтобы мучиться?       Мухсине почувствовала терпкий ужас, когда поняла, что она только сейчас сказала. Да, она всего лишь сказала свою правду, но все смотрели на нее так, словно она их оскорбила. Ибрагим переглядывался с Хатидже вопросительным взором, а Сулейман смотрел с таким же удивлением на гостью. Никто не ожидал, что сводная сестра Великого Визиря будет так откровенна. Неужели ей так чужда любовь? И в чем же причина?       ‒ Прошу, простите меня, ‒ начала извиняться женщина. ‒ Но я ведь сказала правду. Хоть она и отличается сильно от вашей.       ‒ Ты права, Мухсине. У каждого своя правда, своя философия жизни. Так было и так будет всегда. Но надеюсь, ты в скором времени обретешь свое счастье, какое оно ни было, ‒ одобрил слова гостьи Ибрагим.       ‒ И тебе тоже желаю этого, Ибрагим, ‒ неожиданно для самой себя сказала Мухсине, слегка улыбнувшись, что не могло не удовлетворить всех сидящих за столом.       ‒ Спасибо, сестра, ‒ поблагодарил за такую милость паша Мухсине, радуясь, что их разговор закончен на такой приятной ноте.

***

      В груди Альвизе плавно забилось неопределенное и томительное ожидание, подбиваемое едва поступающей терпкой горечью во рту. Вдруг чьи-то тихие ровные шаги заставили пропустить удар его чуть встревоженное сердце. Венецианец оглянулся назад, сперва подумав о неудаче его попытки. Какая-то девушка в спокойном темпе направлялась к одной из скромных комнат и в один момент устремила на незнакомца заинтересованный взгляд. Через долю секунды он принял немного обеспокоенное выражение, а затем девушка, полностью повернувшись лицом к синьору, сделала что-то вроде почтительного поклона. Далее ее взгляд отозвался невидимым знаком вопроса, и Гритти, догадавшись, что хатун просто-навсего его не знает, устремил свой взор на стену напротив, что могло бы означать полную уверенность его пребывания во дворце по важному делу.       Прошла примерно треть минуты ‒ и послышалось неторопливое притворение двери, которое заставило мужчину спокойно повернуться в прежнюю сторону и убедиться в исчезновении девушки из его поля зрения. Дверь в маленькую комнату полностью закрылась, а сам Гритти отсчитал про себя три секунды и приступил к доведению своего дела до конца.       Негромкой уверенной поступью шел венецианец по направлению к самим покоям Ибрагима-паши и его супруги. Дойдя до самого окончания коридора, он неслышно дотронулся до деревянной глади тяжелой двери и ровно так, как мог, аккуратно и тихо подтолкнул ее к растворению. Дверь открылась с негромким протяжным скрипом и пропустила Альвизе в знакомую ему комнату, а сам он, опасливо обследовав своим внимательным взором коридор, прикрыл ее, не доводя до конца движение пластов дерева.       Гритти совсем неторопливо приблизился к письменному столу Визиря, стараясь не создавать здесь лишнего шума. Мужчине было крайне важно отвести от себя любые подозрения. Иначе его план имеет возможность навсегда провалиться.       На деревянном столе лежали важные деловые бумаги, чернила для создания различных записей, милая шкатулка с ценными украшениями и личный дневник Визиря с обложкой из натуральной кожи. На последнюю вещь Гритти обратил внимание сразу, позволив себе улыбнуться, и теперь он был полон неповторимого предвкушения грядущего.       Неспешно взяв в руки тетрадь среднего размера, он почувствовал приятное дуновение листов бумаги, которое было знакомо Альвизе еще с детства. Этот запах отдавал горьким миндалем и семенами яблока, а также ароматом какого-нибудь душистого цветка. Мерно касаясь пальцами желтых страниц дневника, Гритти перелистывал их. Эти неторопливые действия были похожи на некий ритуал, а, может, так оно и было, ведь только в то мгновение, когда эта тетрадь негромко захлопнулась, венецианец пришел к долгожданной мысли: «Пора!».       Альвизе резко вернул дневник на стол, в последний раз коснувшись его мягких страниц. Венецианец ясно ощущал учащенное сердцебиение в своей груди, но он пытался не поддаваться эмоциям, ускоряя свои действия. В мужской ладони мгновенно оказался небольшой кусок одного из тонких слоев бинта белого цвета, который все это время бережно лежал в кармане одежды Гритти. С одной стороны эта ткань была тщательно пропитана жидким веществом, имеющим способность вызвать постепенное отравление живого организма вплоть до смерти. Это был яд.       Альвизе не стал медлить и, беззвучно выдохнув, позволил куску бинта как следует примкнуть к обложке тетради паши. Кожа обложки впитывала в себя все смертельное вещество, которым была почти полностью пронизана влажная ткань. Спустя минуты две та ткань смогла выполнить всецело свое предназначение и стремительно упала в карман костюма венецианца, в котором и была прежде, сложенная таким образом, чтобы не коснуться остатками ядовитого вещества до материала одежды Гритти.       Альвизе, полностью довольный и уже направляющийся к не до конца закрытой двери покоев, внезапно встретил Нигяр-калфу. Служанка с удивлением и непониманием взглянула на Гритти, который никак не мог сдержать своей ублаготворенной и чуть нервной улыбки.       Нигяр, как и полагается, поздоровалась с венецианцем, сопроводив свое приветствие учтивым поклоном, и сделала быстрый шаг в правую сторону, пропуская Гритти. Тот ничего не сказал и, с какой-то опаской покосившись на удивленную калфу, спокойной, но в то же время вальяжной походкой отправился из покоев в коридор. Пару раз боязливо взглянув в разные стороны, венецианец пошел дальше и вовсе исчез из поля зрения Нигяр.       Хатун пребывала лишь в своих мыслях и прокручивала в голове взгляд венецианца, полный загадки и чего-то еще неизвестного ей. Может быть, тайной?       Нигяр вдруг вспомнила, что в тот раз, когда она встретила Альвизе на территории дворца на Ипподроме, этот человек выглядел точно так же ‒ странно, загадочно и даже как-то подозрительно.       В сознание калфы втерлось ясное осознание, что теперь эта мысль уж точно не покинет ее в скором времени. Что она может сделать, чтобы усмирить внезапно возникшее в ней беспокойство?