Глава XXIV
8 августа 2021 г., 18:03
По гладкой поверхности мраморного пола уверенные мужские шаги чеканили твëрдой подошвой обуви прямо в такт биения сердца Ибрагима. Утренняя тишина оставляла особенную благодать, как только она сопровождала в этом коридоре грека, но и некое напряжение пролетало по потолку, стенам и полу этого коридора. Если бы кто-нибудь из жителей султанского дворца прошёл мимо Великого Визиря в эти секунды, то у того бы сразу же возникло ощущение, что туфли, надетые на мужские ноги, твëрдо и с непоколебимой уверенностью оставляют на полу какие-нибудь важные печати, и он бы, возможно, развернулся с любопытством в сторону паши и увидел широкоплечую мужскую фигуру, которая бы точно вызвала смущение или почти невесомую боязнь при виде Визиря. Тот человек бы увидел пашу, могучего своими особенными язвительными фразами или же убедительным словом, а также крепкие, сильные руки придавали неповторимую силу этому мужчине на поле боя или при наказании подлецов и предателей.
Уверенность в собственных шагах и мыслях привносила в сознание Ибрагима всë бóльшую веру в лучшее и справедливость этого бескрайнего мира и людей, которые являются незаменимой его частью. Именно открытия и достижения множества людей сделали многое для того, чтобы этот мир стал гораздо лучше и понятнее для других. Они делают невозможное, то, что раньше для человечества казалось несовершимым и тем, до чего невозможно коснуться, что нельзя ощутить. Да, порой, чьи-то свершения бывают совсем бесполезными для общества, которое ожидает лишь блага и спасения от творителей нового, или же те самые «герои» оставляют после себя крайне ядовитый след в истории, осаждая страны и моря рушением чего-то прекрасного и родного, чего-то надëжного и животворящего всего-то по неосторожности или вопреки жизненным принципам и убеждениям. Ибрагим не собирался становиться самым великим открывателем, так как прыгать выше головы для него — значит делать что-либо не для себя самого и точно во вред своим убеждениям. Конечно, для паши было несомненно важно, чтобы его имя вместе с его собственными свершениями надолго укрепилось в дальнейшей истории великого государства османов. Ведь долгими временами Ибрагим пребывал во мнении, что это именно его предназначение — быть Великим Визирем и улучшать этот мир, в котором полно сделанных ошибок и устаревших обычаев. В мужском сознании всегда присутствовало желание быть лучшим во всëм и всегда, а также быть признанным другими, более сильными умом и телом, чем он. Но одно осознание того, что он для самого государя является лучшим Визирем, лучшим другом и лучшим зятем, ублажало мужчину и позволяло делать день за днëм каждый следующий шаг в лучшее и новое с более укрепившейся уверенностью и лëгкостью, что ума, так и тела.
Но эта самая лëгкость была теперь настолько мала, что паша, отправляясь к султанским покоям, ощущал слабым напряжением своего тела постепенно вспыхивающие сомнения в его мыслях. Он почти не думал о том, что недоверчивость к прошлому, настоящему и будущему действительно имеет место быть в его сознании. Для Ибрагима было это чуждо, скорее, невозможно и несвойственно для него самого. Казалось бы, у человека достаточно сил для того, чтобы руководить своими действиями и желаниями, но обстоятельства других людей играют такую огромную роль в судьбах других, что контролировать происходящее становится крайне трудно. Мы не в силах целиком повлиять на собственную судьбу, и только поэтому человек начинает винить себя неустанно и даже беспричинно за то, что он мог что-либо предусмотреть, понять, узнать, до чего-то догадаться или, наоборот, совсем ничего не делать. И поэтому нам кажется, да, именно кажется, что это мы делаем всë не так, что это мы ничтожны и не осведомлены в чëм-либо важном, в том, от чего могут зависеть наши жизни. Но такова злосчастная и порой отрадная непредсказуемость этой жизни.
Паша был не в силах изменить этот факт, поэтому он в той или иной степени чувствовал себя слабым. Данное состояние Ибрагим не любил, он не хотел как-либо признавать ослабление твëрдости собственных мыслей, паша никак не мог умертвить эту злосчастную слабость, несмотря на то, что раньше, если она и присутствовала в его сознании и теле, то это состояние удерживалось совсем на короткое время. Раньше Ибрагим вполне был в силах изменить направление своих дум, да и ощущать такую расслабленность ему надоедало в скором времени. Но теперь, когда лишь одно злополучное событие поразило мужской разум, Ибрагим остался окружëн горячей неизвестностью последствий происходящего.
Но, направляясь к Повелителю, паша думал только о том, каким образом пройдëт наступившее утро. Точнее, он лишь пребывал в осознании этого, а сам Ибрагим был сосредоточен на себе, своих движениях и том, что представлял в данное мгновение для него ясный мужской взор. И тогда, когда Визирь остановился у двери, ведущей прямиком в султанские апартаменты, мужчина уверенно остановил свои шаги и косым взглядом уставился на прямо стоящих, словно статуи, слуг государя, которые даже не показали своими глазами их осведомленность о том, что к двери, известной своим видом точно не большому количеству людей, действительно кто-то приблизился.
— Доложите обо мне государю, — сказал эти слова мужчина в холодной интонации твëрдого мужского голоса.
Рабы в этот же миг, когда паша выбросил из своих уст последний звук его просьбы, склонили свои головы в знак должного понимания. Один из слуг в привычном звучании воспроизвëл своим кулаком два чëтких стука в дверь, а затем, когда Сулейман позволил войти к нему в покои, тот ага оказался прямо там и объявил о визите Ибрагима-паши. Нет сомнений, что государь сразу и с единственной каплей привычного довольства приказал зайти своему любимому Визирю к нему, ведь почти каждое утро друг Сулеймана появляется в его апартаментах по насущным делам. Когда слуга доложил Ибрагиму о позволении ему почтить своим приходом Повелителя, паша сразу же, но вполне спокойно, так как ему торопиться было не для чего, шагнул в покои Султана и поприветствовал его сразу же, как только там оказался.
— Повелитель, доброе утро Вам! — бодро, но почтительно и спокойно сказал Ибрагим государю, не забыв показать быстрый учтивый поклон.
Сулейман, сидя за своим столом, за которым восседелал правитель каждый день, который ему был дан, чтобы выполнять обязанности в своëм дворце, неспешно посмотрел на своего названного брата. Отблеск расположенности к диалогу с пашой и отсутствия какого-либо равнодушия и недовольства был сразу замечен взором Ибрагима, и это понимание сразу же осталось понятным для Султана, когда его раб ему мягко и приветливо улыбнулся. Сложив руки в кулак перед собой на стол, мужчина, по обыкновению, в знак искренней приветливости прищурил глаза, а затем сказал греку:
— И тебе доброе утро, Ибрагим! Рад, что ты пришëл.
Бархатный мужской голос вселил в сознание Ибрагима привычную уверенность, а также спокойствие. Султанские апартаменты ему давно были знакомы, поэтому Великий Визирь чаще всего пребывал в бодром и готовом ко всему расположении духа, когда оказывался в этом помещении. Стены покоев государя излучали величие и роскошь, но, как бы ни было это странно, Ибрагим ощущал здесь уют и тепло, которое веяло от Султана и всего того, что принадлежало этому мужчине. Словно могущесть Сулеймана оберегала неведомым образом его друга, и будто она являлась единственным спасением для Ибрагима от всего ужасного и коварного, что может встретиться греку на длинном жизненном пути. Несмотря на то, что порою государь был с пашой излишне суров и несправедлив, как думал в те мгновения Ибрагим, Султан всë же оставался для Великого Визиря другом, как и сам паша являлся им для государя. Паша ценил их дружбу и вообще тот факт, что его жизнь неразрывно связана с существованием рядом с ним Султана. Но пока он ещë ни разу не задумывался о том, что будет с его жизнью, если жизненные силы Повелителя навечно погаснут. Рядом с Сулейманом Ибрагим каждый раз начинал чувствовать, что пройдëт через любой огонь и воду, не смотря ни на что. Паше было несомненно важно, чтобы эта уверенность и сила в виде государя была всегда с ним рядом.
Ибрагим сделал несколько шагов навстречу Султану, не доходя до его стола. В голове грека не крутилось почти ни одной мысли, кроме одной о том, что он находится здесь, в самих апартаментах Повелителя. Паша сложил руки сзади, на своей спине, прежде чем что-то у Сулеймана спрашивать, хотя мужчина пока точно не знал, о чëм именно. Да, Ибрагим не хотел особо, чтобы сегодняшний день был напряжëнным, но мужчина всë равно начал старательно раздумывать о насущных делах, о которых двоим им приходится разговаривать каждый день в этих покоях и, конечно же, на Совете.
Порой, все эти обязанности, важные переговоры, устные и письменные отчëты о каких-либо важных аспектах государственных дел, а также всевозможные указы, приказы, приëмы время от времени надоедливых европейских послов из Венеции и, вообще, из самой Италии, получение дорогих и иногда странных подарков от иностранных государственных деятелей, — да всë, что было напрямую связано с важной должностью Ибрагима, стало надоедать греку. Казалось паше временами, что это всë ему не во благо вовсе, а подарки из Венеции, которую он, между прочим, очень любил, уже не привносили в его грудь сладостный трепет, какой обычно можно испытать при упоминании чего-то тебе самому приятного и любимого, того, что неразрывно связано с тобой, с твоей душой, с твоей семьëй, с твоим беззаботным детством. Всë это стало обыденностью и теперь казалось всего-навсего ежедневной работой. Да, ещë бывают моменты, когда паша вместе с Сулейманом с большим энтузиазмом и удовольствием обсуждает предстоящий поход или план дальнейшего завоевания земель. Но теперь это всë превратилось в настолько насущные деяния, что Ибрагим может некоторыми вечерами вернуться к себе во дворец и, даже никоим образом не задумываясь о том, что, может, он бы хотел отведать чего-то на ужин, сразу завалиться на кровать, не переодевшись в одежду, более подходящую для дома, что там говорить о надобности одежды для сна... Но всë равно, как бы ни было паше тяжело выполнять обязанности главного Визиря османского государства, мужчина всегда пребывал в осознании того, что собственный труд он проделал не зря. Всë, что делает Ибрагим, достаëтся ему лишь благодаря его усилиям и думам. Он не забывал мысленно благодарить этот бескрайний мир, что у мужчины есть на всë это силы, что твëрдо держатся в его сознании разные стремления, движущие его карьерой и судьбой. Иногда Ибрагим сам не верил, что это всë сейчас с ним и до сих пор. Ведь грек, будучи в Парге, в простой семье рыбака, даже подумать не мог, что у него будет жизнь, полная многочисленных богатств, почестей и любви. В присутствии любви в его дальнейшей жизни Ибрагим не сомневался никогда, но чтобы была семья с Госпожой, очаровательной сестрой самого Султана, владыки огромных земель... Об этом он не мог подумать никогда!
В эти минуты Сулейман успел заметить старательную задумчивость грека, которая была, конечно же, знакома государю. Иначе Ибрагим не был бы его другом и соратником, не приходил бы каждый день в его апартаменты, чтобы договориться с Султаном о различных вопросах, которые будет возможность, а также надобность озвучить на Совете Дивана, но прежде здесь, в господских покоях. Присутствие в жизни Султана Ибрагима не только как Великого Визиря, но и как друга и соратника было истинно важно ему, ведь его правая рука — это хорошая помощь в различных делах государства, в которых собственного мнения и стратегии бывает недостаточно для того, чтобы действительно быть уверенным, что дела, касаемые политики и благоустройства жителей, продвигаются так, как следует. Порой, Сулейман мог действовать не совсем лëгким путëм, или какая-то далëкая мысль могла неустанно и почти без остановки крутиться у правителя в голове, но Ибрагим, словно телепат, мог уловить мысль государя или же возразить что-нибудь такое, до чего Султан даже не успел задуматься, и то или иное утверждение несомненно является логичным. Мужчины действовали сообща и часто угадывали идеи друг друга, что помогало делать Османскую Империю всë лучше и лучше, а их дружеские отношения всë крепче и крепче.
По привычке и, конечно же, мгновенной надобности Повелитель, совсем не торопясь куда-либо или по какой-либо причине тоже, спокойно поднялся со стула и приблизился к своему другу. Приветливый взгляд Ибрагима до сих пор встречал Сулеймана, и государь добродушно улыбнулся ему в знак того, что мужчина действительно рад видеть своего любимого зятя. Мужской стан обтягивала чëрная рубашка с фигурными вышивками ярко-жëлтого цвета, а поверх самой рубашки было надето платье, на ткани которого была изображена композиция из заострённых жëлтых овалов, из-за чего этот рисунок можно было сравнить с кучкой больших лимонов. Эта одежда делала внешний облик государя более гордым и величественным, а яркий жëлтый цвет на дорогой ткани приковывал бóльшее внимание к мужчине. Это смог заметить Ибрагим, но другие потусторонние мысли мгновенно отвлекли его от пëстрой одежды и заставили даже забыть на пару секунд о присутствии рядом Повелителя. Резкое изменение взгляда друга не могло не заставить Сулеймана задуматься о том, что же могло так сильно озадачить Ибрагима. А в тот миг, когда в глазах Визиря появилась вспышка чего-то, что напоминает тоску или грусть, Султан не опешил и обратился к паше:
— О чëм ты задумался, Ибрагим?
Столь внезапный и вовсе нежданный вопрос Сулеймана за мгновение взбудоражил сознание Ибрагима, трепет мужского сердца сначала подлетел от такого испуга и затем торопливо поскакал, что было очень ощутимо для самого грека, его взгляд резко обрëл беспокойство вместе со встречным знаком вопроса, а глаза Повелителя стремительно и почти незаметно пустили в голову паши навязчивую мысль, что в уме государя есть что-то недосягаемое, что-то такое, что позволяет мужчине вмиг угадать думы своего друга, какими они ни были. Это странное предположение могло бы ещë больше встревожить Ибрагима, но та дума не сумела обрести бóльшую силу, когда паша поразмыслил: ничего страшного не случилось, ведь Повелителю всего-навсего интересно, о чëм он таком призадумался в эти секунды.
— Государь, — сказал Ибрагим одновременно с вырвывшимся из уст несдержанным смешком, улыбнувшись, как обычно у паши бывает, когда он хочет ясно показать, что не испугался, — мне в один миг посчастливилось вспомнить те времена, когда Ваша сестра Хатидже была ещë совсем молодой и часто носила яркие наряды. Прямо как узоры на ткани Вашего платья, государь. Тогда она могла очаровать любого мужчину своей красивой утончëнностью, нежностью и чудесной спокойной натурой... Этим покорила и меня Госпожа, мой Повелитель. Вы, думаю, сами знаете, чего стоит только увидеть её улыбку, которая ослепляет всë вокруг...
— Хм, да. Так и есть, Ибрагим. Не ожидал от тебя такой искренности! Но только почему в твоëм недавнем взгляде я увидел грусть? Неужели ты грустишь по тем временам?
— Не совсем так, Повелитель. Конечно, я бы всë отдал, чтобы вернуть то славное время, проведëнное в Манисе, когда Вы только правили санджаком, а я был Вашим личным сокольничим. Мы были совсем молодыми. Надеюсь, Вы помните, как мы убегали за пределы дворца и думали о будущих завоеваниях? – спросил Ибрагим, не удержавшись от внезапного радостного смеха, который разом смешался с едкой горечью непоколебимой тоски по прежнему.
— Как такое не помнить, Паргали? Да, славное было время. Но молодость ушла. И еë, к сожалению, не вернуть. К сожалению, — сказал последнюю фразу Сулейман с тяжëлым вздохом от только что возникшей тоски по прошлому.
— Мне тоже жаль, государь. Тогда мы даже не думали о том, что нас может ждать тяжкое бремя опасений и разочарований. Поэтому Вы и увидели тоску в моих глазах, Повелитель. Думаю, Вы понимаете, о чëм я, — объяснил Ибрагим с понятной Сулейману загадкой, так как паше было неудобно и даже низко от того, что он оправдывал и разъяснял причину погрустневшего собственного взгляда государю.
— Ты о Хатидже и еë болезни? — спросил Сулейман, побудив Ибрагима сначала взглянуть на Султана таким образом, словно в глазах падишаха было что-то загадочное и неповторимое, что прямо с головой тянет за собой в глубокий невообразимый омут неизвестности и, возможно, мнимого равнодушия в виде терпеливого ожидания ответа, а потом мягко и плавно кивнуть головой в знак согласия с предположением Повелителя.
— Я как раз хотел с тобой поговорить насчëт этого, Ибрагим. Хотел тебя спросить кое-что.
— Спрашивайте, государь. Я отвечу Вам на любой вопрос, какой бы Вы ни задали.
Для продолжения разговора со своим другом Сулейман подошëл к Ибрагиму ещë ближе, нависнув над ним, словно собрался спросить о чëм-то очень страшном и пугающем как Ибрагима, так и самого Султана. Но, к счастью, тот вопрос, что произнëс мужчина, не нëс в себе ничего жуткого и мрачного. Просто ответ на этот вопрос был крайне важен для государя, а, лучше всего, именно положительный.
— Мне нужно знать, Ибрагим: как себя чувствует Хатидже? Есть ли какие-то изменения? Ответь мне честно, ничего не скрывай. Говори, как есть.
Ибрагим ощутил лëгкое напряжение в своëм теле, но почти не обратил на это внимание. Мужчина поднял глаза на своего хозяина, показав своим взором свою искреннюю преданность ему. Но потом паша чуть опустил голову, словно собирается поведать какую-то особенную тайну, и озвучил ответ на вопрос, который задал ему падишах:
— Государь, — начал Ибрагим чуть приглушëнной интонацией собственного голоса, — не знаю, что с Госпожой в теперешний миг, но вчера вечером Хатидже стала принимать все необходимые лекарства и даже сказала, что теперь еë больше не мучают боли в животе. Покидая дворец, я спросил служанок о самочувствии и настрое Хатидже. Одна из них сказала мне, что ей хуже не стало, а равнодушие как рукой сняло. Думаю, Госпожа скоро вылечится, Повелитель.
Слушая своего друга, Сулейман вслушивался в каждое его слово, а когда погрузился в тишину ожидания продолжения их диалога, то мужчина начал осознавать всë сказанное Ибрагимом. Он прокручивал в своей голове не только им услышанные слова, но и их смысл наряду с образами, возникшими в голове Султана в то время, когда ему посчастливилось услышать всë только самое положительное о своей сестре. Неимоверно весомым счастьем для Повелителя было услышать об улучшении самочувствия Хатидже после не таких уж и продолжительных, но столь тягостных и напрягающих тело и сознание, словно прошли целые годы, душевных мук, недры собственного разума были теперь подпитаны лишь тëплыми мыслями и светлыми образами, а запредельно короткое время назад сминающаяся и рвущаяся из темноты к свету, а затем обратно душа Сулеймана теперь уже не изводилась от осознания действительности прежних мгновений. Всë то, что могло мучить государя неустанно и крайне сокрушëнно как для него самого, так и для всех тех других, кто мог испытывать ту скверную, почти нестерпимо отвратительную, жуткую всем своим существом истошную душевную боль, померкло так же скоро, как оно и вспыхнуть сумело в прошедший день, отрешëнный от всех благ, находящихся совсем рядом, невидимой огромной тенью, которая внушала и заставляла думать, что нависли тëмные тучи, а после горького дождя не появится яркое, вселяющее всë прекрасное в этот мир солнце вместе с ублажающими уличное пространство золотистыми лучами. Мужское сердце теперь совсем не сжималось от горя, мнимого предчувствия тëмного будущего и непомерного волнения за ранимую и совсем недавно со всей искренностью и полнотой в живом благодаря искренней любви сердце счастливую родную сестру, сознание Султана теперь было лишено всякого ужаса и негодования, беспокойство его теперь не пытало так, как это было прежде, малые секунды назад. Еле сдержанная, радостная улыбка на лице Сулеймана за мгновение вспыхнула на лице мужчины, и сладостный, полностью отрадный трепет сердца дал ощутить правителю жизнь. Приятное содрогание в собственной груди позволило почувствовать мужчине всë то прекрасное, что может дать жизнь, все те блага, который дают возможность опробовать нам могучие чем-то очень невероятным и мощным, хотя и невидимым для всего человечества сверхъестественные силы, всевозможные приятности и дары природы и сил людей вместе с человеческой энергией. Сулейман мог бы назвать теперешнее ощущение неимоверным чудом, но всë это было действительно наяву.
Повелитель уже не пытал неосознанно грека, нависнув над ним. Мужчина стоял прямо и смотрел в своих задумьях на Ибрагима, не очень замечая, что он действительно смотрит на Визиря, словно в самом его душевном облике есть что-то умопомрачительно прекрасное, как и сама необъятная и многоранная жизнь.
Ибрагим сам глядел на Повелителя, несдержанно улыбаясь с огромной искренностью, исходящей от весомой отрады и, вследствие, предчувствия лишь хороших времëн, которые ждут мужчину наряду с новыми открытиями, свершениями и успехами, неповторимыми радостями, приятными озарениями и родным теплом, которое могут подарить только единственные родные и самые близкие его люди вместе с любовью, что те люди способны Ибрагиму легко, быстро и совсем ненавязчиво дать. Сердце паши тоже ублажающе и сродни долговременному утешению ощутимо стучало, оно не переставало говорить Ибрагиму о том, что теперь всë должно быть хорошо, но разговор с Хюррем, произошедший вечером прошедшего трудного дня, оставил горячие следы негодования, неведения и уменьшения всяких подозрений в том, кого паша раньше считал истинным врагом и даже единственным в своëм роде. Предатель, которого Великий Визирь считал сначала своим приятелем, учтивым и приятным собеседником, а также подходящим помощником в делах государства, подкрался совсем незаметно, хотя не так умно и хитро, как тому хотелось, ведь простая служанка смогла догадаться о тайных замышлениях европейца-карьериста, который совсем непонятно по какой причине пошëл против тех людей, в которых Альвизе увидел собственный успех и удачу. Конечно, Ибрагим не мог быть абсолютно уверенным в том, что именно советник Повелителя, его третья, в какой-то степени надëжная рука, а также дипломат, купец из Венеции, сын известнейшего дожа, настоящий аристократ, который сразу заинтересовал Визиря и позволил ему обрести ещë большее ощущение собственной важности, мужчина, таинственный своими действиями, нравами и рассуждениями о государственных деяниях, сделал попытку покуситься на жизнь грека. Это мог сделать кто-либо другой, такая возможность есть. Но именно этот дипломат всë реже и реже попадается Визирю на глаза и только по должным причинам в последнее время. Паша имел прекрасную возможность уличить в теперешние моменты синьора, рассказав о своих подозрениях, подпитанных логикой и мнениями других людей, но этого Ибрагим пока не собирался делать. Он серьëзно поразмыслил и решил, что пока ещë не время обвинять Гритти. Ещë не время, но это решение является на данный момент приоритетной частью собственного, хоть и совсем не оригинального хитрого и умного плана грека, который сразу пришëл ему в голову. Это произошло в тот самый миг, как только паша узнал об этих жгучих подозрениях и осознал, что с того момента, как он закончил разговор с рыжеволосой, не лишëнный привычного напряжения и язвительной интонации собственного голоса, подозрения самого мужчины теперь полностью походят на те, что выразила ему его верная служанка.
***
Редкое яркое солнце выбралось из-за туч и покрыло земли Стамбула, врываясь в некоторые щели и уголки разных домов и других зданий. Оно также щекотало щëки и волосы маленьких детишек, огромное светило веселило их, отзываясь в ребятах неугомонным хохотом и несдержанными криками и писками, которые свидетельствовали о таком недорогом, но неимоверно прекрасном счастье. Золотистые лучи, посланные солнцем, согревали маленькие ладошки и гладили с совсем маленькой щекоткой, но надолго не задерживались на нежной поверхности молодой кожи. Длинные пальцы огромного светила не дотягивались всем своим существом, но ощутимо касались до серьëзной или вовсе задумчивой Мелек, которая в этот прекрасный миг впервые за последние минуты искренне улыбнулась. Молодая султанша просто обожала яркое и палящее солнце, особенно, тогда, когда оно ощутимо греет и касается до всего еë тела, а, порой, эти светлые лучи заставляют Мелек неустанно смеяться и бегать благодаря такой отраде. Любовь к солнцу у малышки действительно была, несмотря на то, что девочка родилась в один из единственных зимних дней, когда шëл очень редкий для османских земель снег, и он несомненно всех тогда обрадовал. Но в один миг солнце попрощалось с только что обрадовавшейся Мелек. Оно вселило в девочку странное напряжение и, конечно же, недовольство картиной перед глазами. Все для неë вдруг стало тусклым и бледным, и словно ничего не могло больше порадовать двухлетнюю девочку, как те длинные солнечные лучи большой звезды, которые уже покинули еë. Мелек вдруг разом стало скучно, ей было совсем не ясно, почему солнце так быстро ушло. А ведь светило ускользнуло от ребячьих глаз так же быстро, как оно и пришло. Осень сделала своë. Сначала оно напомнило о себе с помощью благодатного дождя и сильного ветра, пускающего по телу резкий озноб вместе с неведомой тревогой или же тоской по прошедшему времени года, а теперь это таинственное время очень хорошо показало разницу между ярким летом и тусклой осенью, в которой есть еще какая-то надежда на то, что появится солнце хотя бы на короткое время. Солнечные лучи быстро увильнули из невидимых рук османских земель и попрощались с их жителями, оставив после себя невидимые следы горячей неизвестности. Девочка резко обернулась в правую сторону, потому что вдруг вспомнила о том, что рядом с ней находится одна из служанок дворца — Чичек-хатун. Конечно, Мелек бы гораздо больше устроила ее любимая калфа, к которой дочь паши сильно-сильно привязана, но малышке пришлось смириться с тем, что у Нигяр имеются неотложные дела. Что есть, то есть, как говорится. Девушка, стоящая недалеко от неë, вопросительно глядела на девочку. Прошло совсем немного времени, и хатун бережно взяла детскую ладонь, а затем медленно сжала еë своими женскими. Но девочка совсем не шелохнулась. Наоборот, она повернулась прямо к Чичек, уставилась своими грустным взором на произвольную точку на женском платье, и затем вздохнула. Служанка, как только услышала детский вздох, словно возникший от какой-то очень сильной печали, обратила на Мелек ещë более вопросительный взгляд. Взгляд Чичек обрëл ещë больше внимательности и беспокойства, а, чувствуя свою несомненную вину, хатун стала перебирать в своей голове всевозможные причины такого поведения Мелек и подумала, в первую очередь, что ей скучно без своей любимой прислуги. Хатун почти сгорала от испуга за то, что это она что-то натворила. Девушка уже норовила спросить малышку о том, что может быть причиной еë грусти или недовольства, но Мелек стремительно еë опередила: — Почему солнце ушло? — задала вопрос девочка негромким голосом. — Не знаю, Госпожа, — ответила служанка. — Но оно обязательно будет в следующий раз. — А когда оно будет? Это долго? Мелек твëрдо упиралась в лицо растерянной служанки проникновенно умоляющим взглядом, а девушка и в самом деле не знала, что ей сказать сильно расстроенной малышке. Прошло мгновение, и хатун уже было догадалась, что ей можно такое вымолвить, чтобы девочка обрела хотя бы временную надежду на то, что в недалëком осеннем будущем она всë же сумеет увидеть любимое солнце и ощутить на своей мягкой коже хотя бы один золотистый пальчик горячей звезды. Но громкий стук колëс прибывающей сюда кареты совсем скоро отвлëк служанку от старательных размышлений, а также побудил дочь Визиря резко обернуться назад, в сторону, откуда была слышна хорошо знакомая девочке повозка. Как только экипаж остановился, из него сразу же выскочила мужская фигура, прекрасно знакомая что Мелек, так и самой рабыне. Ноги паши сразу оказались на земле, а корпус этого господина резко повернулся в сторону той части дворцового двора, куда он обычно шëл отдыхать, сидя в беседке, если, конечно, у мужчины есть на то искреннее желание, время и удобство. — Папа! — вдруг послышался звонкий детский голосок, который совсем немного испугал Визиря и, конечно же, удовлетворил тем, что сразу по окончанию сегодняшней службы он имеет возможность обняться с одним из своих драгоценных сокровищ — красавицей Мелек. Ибрагим мгновенно выдал отрадную улыбку на своëм лице, а затем поспешил в сторону беседки, в то время как радостная девочка в свою очередь скоро потопала своими пухленькими ножками навстречу отцу. Спустя очень короткое мгновение оба тела разной величины и разного роста резко столкнулись, и это было для них совсем не больно, ведь встрече папа и дочь были, как всегда, искренне рады, а подобные столкновения для родных друг другу людей были сродни весëлой игре и безудержной забаве. В тот момент, когда девочка мгновенно столкнулась со своим папой, она сразу же громко и заливисто рассмеялась от радости, а Ибрагим смотрел на свою единственную дочурку и улыбался, искренне умиляясь еë внешнему облику. Паша не отрывал глаз от молодой султанши и в этот момент не мог поверить, как бы ни было это странным, что это в действительности его дочь стоит перед ним, которая всем сердцем и душой принадлежит Ибрагиму, как и его жене. Ведь тот факт, что своим твëрдым характером Мелек практически походит на своего отца, словно являлся особенным благоговением для грека. Да, в этой малышке мужчина несомненно видел еë маму, и этим Мелек становилась всë больше и больше родной для него, но то, какое имеется у неë сила воли, как твëрдо готова девочка всего двух лет постоять за себя и тех, кого она любит, сколько энергии в Мелек приходится, чтобы неустанно бегать по дворцовому двору, — всë это и не только это сладко напоминало Ибрагиму его самого из детства. Паша так гордился тем фактом, что молодая султанша очень походит на него, и поэтому он неустанно и вполне осознанно ценил свою красавицу, так как точно не хотел потерять такую драгоценность. Мужские руки мгновенно, но бережно и осторожно схватили несдержанно ахнувшую девочку, а сам Ибрагим окончательно взял еë на руки так, чтобы его дочь спокойно сидела у него в объятьях. Затем паша с искренней отцовской любовью поцеловал в еë мягкий по молодости кожи лоб и отправился с милой Мелек в беседку. Они вдвоëм сразу сели там и стали друг другу рассказывать о том, что произошло у них обоих за весь этот день. Но вдруг неожиданно девочка замолкла, не договорив свою речь до конца, когда услышала внезапное отворение двери дворца с этой стороны двора. Паша тоже обратил внимание на тот звук и поэтому сразу же направил свой внимательный взор на открывшуюся дверь. Из помещения дворца вышла Мухсине-хатун, которая теперь явилась на чужих глазах в том же полусвободном красном платье, но с совершенно другой причëской на голове женщины. Волосы сводной сестры Визиря были заплетены в обе косы, что довольно необычно и даже странно смотрелось по сравнению с прежними обыденными причëсками Мухсине. Женщина не сразу обратила внимание на беседку, где сидели паша и еë дочь, но когда она заметила перед собой деталь одежды уж очень хорошо знакомого ей господина, женщина сперва почувствовала себя слегка некомфортно, но зато теперь Мухсине ясно понимала, куда ей следует идти. — Здравствуй, сестра, — поздоровался Визирь с женщиной, как только ту увидел. — Если хочешь, иди, присаживайся к нам. Может, захочешь поговорить с моей дочерью. — Здравствуй, — с небольшим раздражением в своëм лице, а также в собственном голосе приветствовала хатун сводного брата. — Я как раз вышла подышать свежим воздухом и подумала, что было бы неплохо сесть с тобой и поговорить. Ибрагим был сильно удивлëн тому, что только сейчас услышал от этой женщины, что всегда его ненавидела и терпеть не могла. А тут, оказывается, она сразу хочет поговорить! Что же на неë нашло? Мухсине неторопливо приблизилась к беседке, но не собралась сесть сразу, резко остановившись перед ней. Она некоторые секунды просто стояла, не заходя в саму террасу, хотя еë порог был совсем рядом. Женщина почти нехотя глядела на грека, так как она только привыкала к тому, что ей придется лицезреть на мужчину, к которому она питает безусловную ненависть, которая не могла так скоро покинуть хатун. Но когда Ибрагим блеснул своей улыбкой, и, искренне умиляясь, посмотрел на маленькую девочку, Мухсине почувствовала себя крайне неудобно, не задавая себе мысленные вопросы о том, в чëм может состоять причина еë такой странной реакции. Женщина хотела как можно скорее увильнуть от разговора с пашой, не взирая на то, что это она сама захотела поговорить с Ибрагимом. — Ибрагим, я лучше пойду одна погуляю. Мне не очень удобно, что я вас прерываю, то есть, ваш столь милый разговор, — сказала Мухсине, крепко схватившись правой рукой за край своего практически тонкого платья. Ибрагим неторопливо обернулся в еë сторону, и хатун сразу же напрягла свой взгляд, мгновенно скрестив свои руки перед собой. Женщина до сих пор чувствовала, как ей сильно неприятно смотреть в глаза этого столь ненавистного ей грека, и поэтому резко нахмурила свои брови, находясь в нетерпеливом ожидании ответа Ибрагима, хотя Мухсине могла и не дожидаться ответа от него. — Только это тебя тревожит?.. Если так, то можешь подойти сюда позже. Или поговорим за ужином. — Нет, спасибо, Ибрагим. Я уже не хочу с тобой говорить. Да к тому же, тебе же за своей супругой надо присматривать. Не так ли? — Конечно, сестра, это же твоë право. Тебя никто здесь не принуждает ни к чему, — сказал паша, немного недоумевая, по какой причине его сводная сестра так стремительно меняется в поведении и настроении. Мухсине вскоре отправилась обратно в комнату, выделенную хатун, по неведомой ей самой причине в тревоге полагая, что она, может, поступила неправильно по отношению к паше. Женщине показалось, что Ибрагим расстроился или же был несколько смущëн из-за еë поведения. Но, так как Мухсине помнила о том, что «чужая душа — потëмки», она не стала дальше копаться в своих тревожных сомнениях и просто села у окна в своей комнате, чтобы понаблюдать за тем, что происходит снаружи. Ибрагим провëл ещë немного времени с дочерью, а затем попросил Чичек-хатун заняться ею, так как захотел побыть наедине со своими думами, которые касались Хатидже Султан и еë улучшения самочувствия. Хотя девочка совсем не хотела покидать столь комфортную террасу, папа всë же успокоил еë тем, что «хорошего должно быть понемногу», поэтому Мелек согласилась с отцовской просьбой, зная теперь, что завтра еë ждут ещë мгновения, которые девочка проведëт вместе с Ибрагимом. Девочка отправилась играть вместе со служанкой, которая не совсем охотно прыгала и бегала с ней рядом, а паша остался сидеть в одиночестве, чуть жалея о том, что его любимое произведение Данте осталось на столе в его покоях во дворце Султана. Также он очень желал, чтобы Хатидже поскорее выздоровела, так как еë ежедневного присутствия рядом с ним в этом месте, во дворцовом зале и их совместных покоях стало серьëзно не хватать Визирю, так что он снова стал с некой грустью вспоминать радостное прошлое, надеясь на такое же счастливое будущее. Ибрагим мог сидеть так один ещë много времени, но, похоже, к нему решил кто-то присоединиться, когда к дворцу внезапно подъехала роскошная карета. Паше подниматься и встречать гостя совсем не хотелось, поэтому он просто дожидался каких-нибудь объявлений или знакомых голосов, которые могли бы мужчине поведать о том, что ему делать дальше, и кто пожаловал к Ибрагиму в гости в этот раз. Паша ждал, почти ни о чëм не думая, но когда дождался, в его взгляде вспыхнуло недовольство и, конечно же, презрение при виде той нежданной гостьи. Та женщина сразу приблизилась к паше и посмотрела на него язвительным взором, словно она хотела в чëм-то уличить Визиря или же как-то проучить, как это обычно и бывает. — Добрый день, Ибрагим-паша. Надеюсь, Вы в добром здравии? — спросила рыжеволосая с наигранной улыбкой на лице. — Как там Ваша супруга? Ей уже лучше? Ибрагим сначала помолчал пару секунд, с предупреждающим взором глядя на Хюррем, а затем ей ответил: — Добрый день, Хюррем Султан. Можете не волноваться: я всегда в добром здравии, что бы со мной не произошло в этой жизни. А Госпожа поправляется. Ваша дружба не утратит истинного значения. Ты что хотела? — Я приехала к Вам, паша, чтобы помочь. Ведь на ваших сильных плечах лежит теперь тяжëлое бремя. — Помочь? — с обыденной глянцевой улыбкой, видно насмехаясь, спросил Визирь у рыжеволосой. — Неужели теперь Вы, Госпожа, занимаетесь добродетелью? И в чëм же заключается эта Ваша искренняя помощь? — У Вас растëт прекрасная дочь. Я хочу попробовать еë чем-то занять, чтобы девочка больше не думала о болезни матери. Ей лучше сейчас не тревожиться. Ибрагим промолчал, а затем позволил Хюррем поиграть с девочкой, чтобы женщина от него отстала. Рыжеволосая тут же познакомилась с Мелек, а та призналась, что хочет повидать любимую служанку. Хюррем сказала девочке, что Нигяр сейчас занята, но по причине того, что дочь паши чуть не зарыдала, Госпожа сразу же, чтобы Ибрагим не увидел, как грустит маленькая Госпожа, извиналась перед ней и отправилась с Мелек во дворец, конечно же, сказав греку о том, куда они направляются. Нигяр находилась в это время в зале. Накрывая на стол для ужина паши, калфа чуть испугалась, когда услышала отворение двери в зал. Увидев милую и радостную Мелек, служанка ощутила отраду, разлившуюся за мгновение по всему еë телу, но когда взгляд женщины встретил рыжеволосую, Нигяр была чуть смущена, несмотря на то, что этому человеку она была также рада. Некоторое время Мелек проводила вместе с любимой служанкой, в то время как Хюррем наблюдала за обеими с нескрываемым недовольством. Женщина хотела сама поиграть с дочерью своей подруги, но так получилось, что ей не позволили этого из-за калфы, к которой теперь рыжеволосая относится лишь с презрением. Да, Хюррем прекрасно помнила их прежние отношения и желала их вернуть, но одно только событие во время давнего побега перечëркивало все попытки Нигяр и иногда даже самой рыжеволосой заключить долгий мир и договориться о взаимной помощи. Но всë, что было между ними раньше, теперь уже далеко в прошлом, поэтому женщина теперь совсем не собиралась мириться с той, что теперь лишь за Ибрагима и его семью. Через некоторые минуты Мелек отправилась к себе в комнату, и с девочкой собиралась отправиться еë любимая служанка, но Хюррем вовремя остановила калфу одной лишь хваткой руки Нигяр. — Хюррем? Что ты делаешь? Дай мне пойти за Госпожой! Мне помочь ей нужно! — не могла понять служанка, в чëм дело. — Остановись, Нигяр, иначе ты вместе с Ибрагимом-пашой и всей его семьëй сгинешь в этой игре! Я не забыла, как ты меня предала. И не жди прощения. — Но... Хюррем Султан, я же тебя не предавала! — стала оправдываться Нигяр, прекрасно понимая, о чëм идëт речь. — Мне не нужны никакие оправдания! Я знаю, что ты сделала, и не прощу тебя ни за что на свете! Даже если ты будешь сильно-сильно молить меня о пощаде, ты ни за что не заслужишь никоего доброго слова от меня! — громко сказала рыжеволосая. — Но... Хюррем Султан! Молю тебя... Хотя бы скажи, почему ты за меня сейчас схватилась! — Я предупредить просто тебя хочу, Нигяр. Я просто хочу сказать, что если не хочешь погибнуть в этом море лжи и предательства, то не стоит вести эту жалкую двойную игру. Так и знай. Услышав слова женщины, Нигяр была готова заплакать. Она действительно не хотела сидеть на двух стульях, но не могла позволить себе этого не делать. Никто не мог приказать еë живому сердцу разлюбить Ибрагима. Для калфы это было бы сродни смерти, ведь тëплые чувства, что она испытывала к паше, делали еë живой и заполняли пустоту, которая порой царствовала в сердце женщины-рабыни. А когда любишь, то предавать человека, к которому есть любовь, — самое настоящее злое преступление и одновременно тяжкое наказание. Нигяр совсем не желала сидеть в темнице, где нет того всего, что может радовать еë хотя бы под видом приветливого взгляда или доброго слова Визиря. Женщина не хотела потерять эту любовь, хотя, порою, ей становилось от этого чувства всë тяжелее на душе от отсутствия еë взаимности. Хюррем отпустила хватку руки калфы и гордо отправилась к двери, чтобы покинуть зал и уехать к Султану, но не успела, так как вдруг к ней очень быстро подбежала Нигяр. Рыжеволосая хотела быстрее выйти, чтобы не испытывать недовольство из-за присутствия рядом с ней этой служанки, но калфа сказала ей с расстановкой вместе с крошечной неуверенностью в женском голосе: — Хюррем, пойми меня. Хотя бы постарайся меня понять. Я хотела как лучше. Я ни в чëм не виновата вовсе. Я готова сделать всë, что ты скажешь, чтобы заслужить твоего прощения. Я очень хочу тебе служить снова. Рыжеволосая хотела было сильно закричать от непомерной злобы на служанку, которую предала еë, но не стала этого делать. Женщина медленно и почти несмело повернулась в сторону Нигяр, а затем посмотрела в глаза калфы вопрошающе и с неким любопытством. Служанка сглотнула горечь, внезапно возникшую в еë горле, и стала смотреть умоляющим взглядом в голубые глаза, в которых могло возникнуть понимание и приветливость, несмотря на особый характер рыжеволосой. Калфа мысленно умоляла женщину еë простить, так как с одной только мыслью, что Хюррем считает прежнюю помощницу злым предателем, Нигяр не могла и не хотела мириться. Госпожа смотрела в глаза служанки недолгое время, но казалось, что эти мгновения настолько долгие, что Хатидже Султан была бы уже способна вылечиться и порхать вместе с Ибрагимом по полу в этом помещении. Нигяр видела в голубых женских глазах надежду и доверие к ней. Служанка уже улыбалась в предвкушении радостного момента, так как верила в то, что всë будет так, как ей бы хотелось в данный момент. Хотя бы перемирие между ними должно сейчас случиться, иначе Хюррем не скоро сможет успокоиться. Надежда царила в этом зале, так ощущала сама служанка и, возможно, сама фаворитка Султана. Эти мгновения мучительны были для Нигяр, они давали ощутить томительную, но чем-то сладостную тишину. На лице Хюррем вдруг вспыхнула странная улыбка, и калфе сразу подумалось, что она означает заключившийся между ними обеими мир. Служанка хотела прыгать от радости, но всë сдерживала себя, так как знала, что это будет выглядеть в данное мгновение совсем странно. Но когда вдруг взгляд Хюррем обрëл пустоту, а сама женщина повернулась к двери, чтобы постучать для прохода в коридор, Нигяр без каких-либо промедлений схватилась за правую руку рыжеволосой и вмиг затараторила: — Стой, Хюррем Султан! Мы же не договорили до конца! Прошу, выслушай меня! Рыжеволосая в ту же секунду остановилась, в голову калфы сразу же с ловкостью пробралась приятная мысль, что Госпожа смилуется над ней и сумеет выслушать, в конце концов, но всякая надежда вмиг пролетела мимо носа Нигяр в то лишь мгновение, когда властная славянка решительно развернулась через левое плечо в сторону служанки и практически вцепилась своими ногтями в нежную кожу лица Нигяр. Весьма напряжëнные от сильной злости и ещë более вспыхнувшего раздражения от мыслей и образов, прямо связанных с калфой, женские руки Госпожи постепенно тянули к их совсем разгневанной обладательнице и так сильно, насколько это возможно. Хатун долго сопротивлялась, со страхом и мольбой об уже совершенно другой пощаде пуча свой растерянный взор на почти озверевшее женское лицо, на котором виднелся малый оскал, который в любой момент для Нигяр мог оказаться более свирепым и приносящим более терпкий ужас. Ласковый, подобный нежному поглаживанию приятно горячей материнской руки, океан в глазах Госпожи сразу же облачился в безусветный водяной шторм, злобный, не знающий совершенно никаких преград и опасностей, непоколебимый своей отравой и мощью, это явление пылало свирепым, привносящим мучительный трепет от грядущей опасности, огнëм. Нигяр казалось, что могучие языки пламени касаются еë пока ещë молодой кожи, ведь страх, крайне весомо ощущаемый ею, и тот, что излучался от самой рыжеволосой, не знал в эти ужасающие секунды совершенно никакой меры, и поэтому женщине оставалось лишь уповать на то, что возникнет облегчение, которое служанка в этот скверный миг усиленно просила у Всевышнего, всë же побаиваясь, что после грядущей лëгкости в еë душе может настать что-то другое, что покажется для Нигяр более страшным и тягостным. Хюррем не собиралась причинять какой-либо вред хатун своими руками, которые были в этот миг вполне способны вцепиться в женскую кожу, но Нигяр почему-то была уверена в том, что эта женщина собирается еë убить. Служанка уже сумела представить, не смотря на жгучую боль еë сильно сжатых щëк, как еë прежняя любимая Госпожа неумеренно сильно хватает калфу и начинает процесс смертельного удушья, а сама Нигяр только пытается что-либо сказать, чтобы Хюррем успела прервать эту мучительную схватку прежде, чем калфа потеряет всякую возможность даже кратковременно вздохнуть и окончательно превратится в мертвеца. Все плохие мысли и образы мгновенно приходили на ум служанке, в то время как та не имела никаких сил и стремлений как-то контролировать течение собственных дум. Спустя минуты две физическое и моральное сопротивление калфы разом ослабло, а у Нигяр мгновенно утратились всевозможные стремления, чтобы вырваться из злобных, жадных рук Госпожи. Женские ладони окончательно притянули совсем близко к лицу их обладательницы совсем ослабевшее лицо служанки, на котором лишь взгляд был усиленно напряжëн от нагрянувшей неизвестности. Нигяр впервые настолько узко и нежданно столкнулась лицом к лицу с самой славянкой, что перед глазами калфы был лишь злобный женский лик, в котором Нигяр теперь не имела совсем возможности увидеть что-то, что бы напомнило ей прежнюю надежду на лучшее. Служанка теперь не смела думать о каком-либо улучшении отношений с Хюррем, несмотря на то, что это рвение ещë оставалось живучим у Нигяр, калфа этого неустанно ждала, не взирая на то, что забывала о собственном хотении, а также приказе любимого паши. Женщина вдруг потеряла отвратительное ощущение в форме необузданного страха, и она уже хотела смириться со своей участью, но громкий голос рыжеволосой мигом еë побудил встрепенуться и снова ощутить непреодолимую боязнь: — Что ты себе позволяешь? Разве кто-то тебе разрешал тебе так резко касаться до любимой женщины почтенного Султана и, к тому же, матери его четырëх детей?! Нигяр пока не смела отвечать, в то время как почти болезненный трепет в еë груди и ужасающее осознание действительности, больше похожей на неимоверно жуткий кошмар, отнимали у служанки почти всю энергию, что действительно имелась у хатун. Вся жизнь пролетала у неë перед глазами, и поэтому Нигяр не успела даже подумать о собственном ответе на почти угрожающие вопросы Хюррем Султан. — Отвечай, Нигяр! Отвечай, никчëмная! Уже совсем скверный и вот-вот побуждающий упасть мигом на землю женский голос заставил служанку резко дрогнуть всем своим существом, а в женских глазах вдруг сильно защипало, что означало недалëкость еë собственного плача. И в самом деле: из глаз Нигяр стала течь вода из горьких слëз, которую служанка имела вполне надëжные силы их контролировать, но уже не хотела. Плач калфы был совершенно беззвучен, но глазная оболочка женщины с каждой секундой всë больше наполнялась горькими слезами. Не смотря на внутреннюю жалость к калфе, на лице Хюррем ни один мускул не дрогнул. Лик рыжеволосой теперь не представлял ни единых чувств и эмоций, кроме одного единственного — ясного недоумения. Госпожа до сих пор не отпускала своих рук от лица служанки, но в один момент, когда Хюррем по одному только виду Нигяр сделала вывод, что та больше ничего не сумеет сделать или сказать, женщина резко выпустила калфу из рук и с небольшим сожалением взглянула на неë. Служанка явно поняла, что Хюррем выпустила еë и теперь вовсе не собиралась угрожать ей каким-то образом, поэтому калфа мгновенно успокоилась. Слëзы какой-то неведомой силой закончились, хотя Нигяр совсем недавно казалось, что они будут течь бесконечно. Хюррем обратила на это внимание, но всë равно не желала разговаривать с этой служанкой. В мыслях калфы царила непонятная куча собственных эмоциональных выплесков вместе с фразами, которые озвучила ей недавно Хюррем. Это для Нигяр было вовсе не в тягость, поэтому слова рыжеволосой о служанке, что она никчëмная и та, что не заслуживает никакого прощения от женщины, хорошо запомнились калфе. Они остались в памяти Нигяр горьким, почти болезненным опечатком прежнего и всë тревожили еë неугомонную совесть, которая часто подсказывала служанке, как ей поступить. Женщина чувствовала, что что-то ей обязательно нужно сделать такое, чтобы Нигяр Хюррем простила наконец, пока есть такая прекрасная возможность. Калфа уже будто не помнила, что произошло с ней некоторые минуты назад. Она думала о будущем. Хюррем Султан резко развернулась к двери и хотела было в неë постучать. Женщина с опухшим от горьких слëз лицом встрепенулась, увидев, что собирается делать в этот миг рыжеволосая, сердце застучало ещë скорее, тревога всевозможных ближайших к настоящему моменту мыслей за мгновение поглотила разум служанки, а затем, подобно особенному душевному рвению, такому порыву, который редко способен придерживаться силы логики и человеческого ума, по причине которого человек способен с неожиданной ловкостью схватить удачу или же натворить глубочайшую ошибку, после которой имеет возможность последовать разрушение чужих мечт и судьб или определëнные обстоятельства жизни, за которыми крайне трудно уследить от корки до корки, Нигяр, глубоко вздохнув от опять возникшего волнения в еë теле и мыслях, набросилась на Хюррем одной лишь фразой, которая мигом вылетела из еë уст и вырвалась почти незаметно для самой служанки, сметя Нигяр прямо вперëд, подобно мощному урагану: — Это я пыталась отравить Ибрагима-пашу! Две женщины одновременно замерли, затаив дыхание и с усердным трудом осознавая, что только сейчас сказала Нигяр.
