Глава XXIII
28 июля 2021 г., 17:00
Таинственный темный полумрак по истечению недолгого времени, которое пробегает, как на зло, предательски быстро, возглавил пространство одной полупустой комнаты. Почти стеклянная тишина, порой сопровождаемая тихим шелестом книг, пахнущих особенным приятным запахом, в котором мог присутствовать еле уловимый дух горького имбиря, создавала умиротворение и позволяла выявить для себя четкие приоритеты. Атмосфера помещения, а также скромно обставленный интерьер впускали в тернии сознания и души данные ощущения. Моторика мыслей тут же подключалась, подгоняя трепет сердца и позволяя человеку не думать о чем-то очень невыносимом и глупом, и никакие липкие навязчивые думы не сумели возникнуть у него в голове.
Высокий шкаф среднего размера с разными пыльными вещами и книгами европейских писателей, а также удобный венский стол и небольшой, но очень даже вместительный комод с одинокой, но ярко горящей свечой, которая расположилась на нем, подсвечивая тихий неприметный уголок этого небольшого помещения, – все эти предметы были будто совсем заброшены среди практически полной темноты, которая успела дотронуться и до голой стены, к которой не пристала ни одна мебель по причине того, что эта комната не нуждалась в ней и никому не принадлежала. Один некрупный стол из качественного твердого дерева, окрашенный в приятный глазу светло-коричневый цвет, успел с легкостью схватить последнее естественное освещение благодаря только большому одинокому квадратному окну. В нем ясно виднелся потолок из многочисленных перистых облаков, а те белые невесомые подушки совершенно без какой-либо спешки проплывали по светло-синей небесной глади, аккуратно простираясь над масистыми деревьями и другими природными дарами, которые имели возможность остаться на благоустроенной территории дворца. Вечерние сумеречные просветы позднего солнца мгновенно прошлись по самым верхним, тянущимся к бескрайнему небу вытянутым кронам высоких деревьев, напоследок зацепившись за самые верхние крайние листья, чуть наклонившиеся к почти недоступной земле под воздействием силы резкого порыва стремительного и почти безжалостного ветра. Последняя живинка того резкого потока теплого, к успокоению многих оставшегося после прошедшего жаркого лета воздуха скользнула по тонким и чуть-чуть даже острым краям крошечных зеленых листочков, которые через месяца два обретут совершенно другую окраску и полетят в практически холодные, совсем прохладные объятья смерти поздней осени. Летне-осенний, совсем не стесняющий человеческое дыхание воздух резко и совсем небрежно оторвал от собственных воздушных невидимых лап дышущую духом ветра листву деревьев и поскакал дальше, по другим высоким и низким дарам природы, вместе с оставшимся светом от покидающего эту местность светила, пока его освещение не покинуло поле зоркого и столь внимательного зрения Ибрагима, пребывающего в чуть беспокойном предвкушении и умеренном напряжении сознания.
Уверенный и особенно задумчивый мужской взор не представлял собой какого-либо внутреннего раздражения или, напротив, совсем безмятежного удовлетворения души и тела, соответственно. Этот взгляд не распылялся на малочисленную мебель, стоящую в этой комнате, или даже на медленно плывущие по практически темному вечернему небу облакам, в которых можно было бы хоть и не очень ясно, но все-таки с искренним интересом увидеть наверху различные фигуры из неосязаемых перьевых подушек. Мужские карие глаза были уперты в то широкое окно, из которого виднелся красивый вечерний пейзаж, но истинный взор паши будто не осознавал, что перед ним, и что все это увиденное может вообще обозначать. В тот короткий миг, когда мужчина устремил свои напряженные очи на стол, что находился совсем рядом с оконцем, взгляд Ибрагима даже не сумел обратить внимание на то, что правая мужская рука, нетвердо упирающаяся на мебель, неожиданно резко вздрогнула, похоже, по причине внезапно возникшего нервного напряжения. А то ощущение могло появиться лишь только от какой-нибудь весомо раздражающей мысли, которая заставила бы Ибрагима в чем-то очень сомневаться или даже начать чего-то снова бояться. Но мужчине явно было вовсе не до страха. Даже до совершенно легкого и будто невзначай возникшего.
Время шло. Секунды и минуты, которые, казалось, совсем не внушали в голову мужчины какие-нибудь мысли, которые могли бы увлеченно и усердно занять Ибрагима, действовали, и не волнуя, и вовсе не впускали в его сердце бескрайную безмятежность. Паша четко слышал ритмичные удары, ощутимо доносящиеся из своей груди, да и практически стеклянная тишина едва клонила в сон, особенно, учитывая недавние внутренние переживания по приезде совсем нежданных гостей. Чуть более учащенное дыхание отзывалось в настороженном сознании Визиря тем же особенным предвкушением и искривленной легкой улыбкой на его лице. Крепкие согнутые пальцы мужчины немного взволнованно и словно в лихорадке постукивали в быстром темпе по деревянному столу, но Ибрагим не ясно давал себе отчет о своей увлеченности скорым будущим мгновением, а ему было не совсем известно, что конкретно ждать от грядущего момента. Пройдет ли все именно так, как он сам задумал? Или он вскоре изменит свое мнение, которое в силах навлечь множество сложностей, которые прийдутся чересчур лишними для Ибрагима?
Паша и сейчас не собирался смотреть в окно, что находилось прямо перед его носом, но мужчина все равно прекрасно понимал, что в это время суток заката уже не видать. По бесконечной небесной глади протягивались поздние сумерки, и поэтому в данном помещении присутствовала почти полная темнота, не считая некоторых свеч, которые в меру аккуратно стояли на столе и комоде. В скором времени вечерняя полутьма затянется, пустит последние отблески покидающего Стамбул времени суток и позволит загадочной и одновременно отлично знакомой темноте поглотить полностью бескрайнее ночное небо, не оставив после себя обитателям османских земель ни крошки надежды на то, что можно будет хотя бы немножко полицезреть на полутемное небо и избежать скорого приближения обыденного сна. Ведь данное времяпровождение, что называют отдыхом от всей суетливой и бесконечно многогранной жизни, только приблизит к истинной осени, которое после жаркого солнечного лета кажется громом среди ясного неба или же вкусным сладким щербетом после сухого риса, съеденного всухомятку. Всем известные этого особенного времени года признаки отзовутся на иссохших от недостатка необходимого солнца деревьях окрашенной листвой, которая опадет, словно совсем нежданно продряхшие надежды у тех людей, в сознании у которых совсем недавно не присутствовало ни капли сомнений и опасений насчет того, в чем они были так уверены, что считали своим спасением и радостью, спокойствием и истинным счастьем.
Паша не мог знать, сколько прошло на самом деле времени, но мужчине показалось, будто прошло всего несколько минут, уж точно не больше пяти. Совсем недавно исчез из его поля зрения любимый закат, который не должен был уйти так скоро. Через тернии к недрам своего же сознания Ибрагим неосознанно пытался найти причину такого быстрого исчезновения этого природного явления. Ведь закат, как ни странно, действовал на Визиря в особенном ключе: полное умиротворение и внимательность постигали его разум, да и чувство собственной важности, возникающее в это чудесное время, придавало греку неспускаемую уверенность в себе. Словно оранжевый цвет какого-то сильного и долго неугасаемого огня невидимой могучей стрелой вселял в сознание Ибрагима превосходство над другими, и благодаря ей преобладала мысль о том, что все хорошо, и никакие раны судьбы не дадут стихнуть громкому трепету сердца мужчины, а также умеренному колебанию его мыслей, которые и помогают Визирю мыслить здраво и с легкостью. Неужели эта осень отнимет это все у Визиря? Или это всего лишь пустые догадки?
Почти полная тишина обвивала пространство всей этой комнаты, но через некоторое время она смогла дозволить уступить место новому мгновению, впустив в это помещение резко и абсолютно свободно рыжеволосую женщину. Она оказалась здесь с несдержанной лучезарной улыбкой на лице, весело и торопливо влетев в комнату, но встретив здесь Ибрагима, чуть ли не ахнула громко от откровенного удивления и сильного недоумения, что заставило стремительно выпучить глаза.
Паша не наградил встречающим взглядом своего врага, все продолжая раздумывать о своем, прямо уткнувшись своим взором в стол. Но Ибрагим прекрасно понял, кто стоит теперь с ним рядом, иначе он бы не смел здесь находиться. Глаза Великого Визиря все так же избегали недоумевающего женского лика, но пальцы уже не постукивали по столу, как это было прежде. Но руки мужчины стремительно напряглись, когда паша ощутил на себе испепеляющий вопросительный взгляд фаворитки Повелителя.
Рыжеволосая Госпожа уже какую секунду норовила вырвать из своих уст несдержанный «ах» от неустанно пылающего в женском сознании недоумения и, конечно же, привычной злобы, но держалась, хоть и с трудом.
– Ты, Ибрагим? – практически неосознанно задала вопрос женщина, даже не задумываясь о том, что он, скорее, ничего не решит, чем поможет ей разобраться в той ситуации, в которую Хюррем так внезапно вляпалась.
Услышав женский голос, паша все равно не перестал смотреть перед собой прежним задумчивым образом. Но кое-что все-таки изменилось в его лице – ехидная усмешка вырвалась наружу, которая, если как-то и была видна Хюррем, то лишь только в лукавом и даже на что-то не очень ясно намекающем мужском взгляде.
При всем при том, что Хюррем понимала, что может значить этот хитрый взор грека, женщина все равно не уяснила для себя, что это все может значить. Сомнения и даже немного ужасающие опасения постепенно начинали овладевать ею. Но этого им не сумела позволить Госпожа. Рыжеволосая взглянула на Ибрагима полосой явного предупреждения, не исключая невидных знаков вопроса, которые несомненно могли возникнуть у женщины в этом случае.
Визирь не переставал испытывать злосчастное влияние, которое исходило все это время из женского ненавистного взора. Он все так же не смотрел на нее, но возникало ощущение, будто Хюррем устремила свои влиятельные очи на Ибрагима, встав прямо перед ним в ожидании. Это пашу отвлекало от всех важных дум, что ловко овладели сознанием мужчины еще раньше, чем Ибрагим оказался в этой комнате.
По истечению одной минуты Хюррем ощутила себя словно не на месте. Будто эта полупустая комната пронизана чем-то предупреждающим и устрашающим. Да и глядя на Ибрагима, ей начало казаться, что все эти ее догадки как-то связаны с ним. И поэтому, на всякий раз дернув головой, чтобы понять, что это все ей не чудится, рыжеволосая спокойно развернулась к двери, чтобы выйти из этого странного места. Кто знает, может, Хюррем указали просто не на ту комнату для встречи с Повелителем?
Но именно тогда, когда женщина развернулась и почти что приблизилась к двери, прозвучал ненавистный ей мужской голос:
– Стой, Хюррем!
Госпожа вся дернулась изнутри, испытывая практически невообразимое облегчение от того, что эта дрожь не успела вырваться наружу под приказом ее собственного внутреннего голоса, которым Хюррем часто руководствовалась в различных трудностях. Не взирая на ее сильное желание проигнорировать заклятого врага и молча покинуть эту комнату, женщина не стала этого делать. Хюррем глубоко вдохнула, вбирая весь возможный воздух в свои легкие, и невидно и совсем неслышно выдохнула, выгнав из возбужденного сознания все-все убеждения, что лишь только помешают женщине в этот момент. А затем рыжеволосая любимица Султана медленно развернулась в сторону Ибрагима, который уже несколько секунд стоял рядом со столом, но теперь совсем не опираясь на него своими немного напряженными руками. Он испытующе глядел на Хюррем, вызывая тем твердым взором на женской телесной глади ровной спины по всему позвоночнику длинную полосу холодного озноба.
Словно они заранее договорились, заклятые соперники не стали ничего говорить, да и предпринимать какие-либо действия тоже: например, выбежать из этого места или подозвать к себе. В то время, как Ибрагим смотрел на рабыню таким же испытующим взором, словно подозревая в чем-то очень страшном и непозволительном, рыжеволосая вопросительно глядела на грека, а непозволительное и внезапно возникшее беспокойство отражалось в ее часто мигающем взгляде. Как бы Хюррем ни старалась сгладить незаметно собственное впечатление от неожиданной ситуации, у женщины не получалось устранить тревожный и недоумевающий трепет в своей груди. Госпожа не хотела выглядеть слабой и внезапно испуганной рабыней, но кто-то разве отменял эмоции и чувства у человека? Они все еще жили в недрах сознания и души этой женщины, и это не могло Хюррем не выносить мозг. Рыжеволосая, хоть и знала прекрасно, откуда эти все ее эмоции могли взяться, но от нее все не сбегало ощущение, что это сам Ибрагим своими длинными пальцами ненависти и презрения впустил внутрь фаворитки Повелителя все мысли и чувства, которые могут хоть как-нибудь сбить с толку эту рабыню. Ощутимо ядовитый взгляд Визиря впускал все возможные сомнения в женскую голову, а также огонь, усердно и неутомимо пылающий в душе Хюррем. И именно это адское пламя каждый раз стремительно помогало справляться со всеми горестями и трудностями рыжеволосой Госпоже. Оно резко уничтожало огромное количество всех тех самых светлых хороших чувств, которые вообще способен испытывать человек. Этот огонь всегда помогал бороться со злом, причиняющим душе славянки много боли. Но выдастся ли сегодня такой случай? Или это пламя так и останется молча и без всякой пользы полыхать в сердце вновь озлобленной Хюррем Султан? Но женщину волновало лишь одно – для чего она вдруг понадобилась этому Ибрагиму?
Ибрагим и Хюррем вовсе не собирались вечность молчать, дожидаясь, пока кто-нибудь из них да ответит. Госпожа глядела на пашу так же вопросительно и не без должного презрения, и именно мужчина, что по обыкновению сложил руки на своей спине, вымолвил слово для разговора первым:
– Хюррем Султан... Как у Вас дела, я осмелюсь спросить? – с усмешкой начал паша.
– Тебя это волнует, Ибрагим? Неужели ты так скоро изменил свое отношение ко мне? – стала задавать вопросы славянка, подтекст которых она прекрасно понимала.
– Хм... А что скажешь ты о себе? Ты поменяла свое мнение обо мне? Ведь я правая рука государя.
– Знай свое место, Ибрагим! – вдруг громко рявкнула рыжеволосая. – Какой бы ты рукой ни был, правой или левой, это твоей натуры совсем не меняет. Да будь ты хоть его головой, все равно твое заклятое положение никуда не денется, – сказала это Хюррем уже спокойно, но не без злобы в интонации своего голоса.
– А я, в общем-то, думал, что ты могла хоть как-нибудь измениться. Тем более, ты сама знаешь, вокруг чего так старательно вертится вся семья Повелителя. Я же не ошибаюсь?
– Не надо так беспокоиться, Ибрагим. Я сама переживаю за Хатидже Султан и ни в коем случае не пожелаю ей смерти. Уверена, что она совсем скоро поправится, и тогда мы все забудем о ее сильных мучениях. А теперь я пойду. Меня ждет Султан.
Хюррем хотела было повернуться к двери, чтобы поскорее найти своего любимого или хотя бы просто-напросто убедиться в его полной невредимости, но в один миг паша перебил все желания и стремления рыжеволосой:
– Султан тебя ждет? Ты так уверена в этом?
Хюррем с большим невидимым знаком вопроса посмотрела на Визиря, думая, что Ибрагим ведет ее к другой теме разговора или, может, просто по обыкновению угрожает. Но паша приблизился к славянке на два шага и предупреждающе стал на нее смотреть.
– Я так думаю, ты вряд ли отправишься к государю. Ведь это невозможно, – твердо продолжил Ибрагим.
– Я его главная фаворитка и самая любимая женщина. С чего ты взял, что я не смогу встретить Султана? – гордо приподняв голову, возразила славянка.
Хюррем смотрела теперь на грека с нескрываемым недоумением, ответ на которое она искала во всем существе Ибрагима, даже не стараясь предположить и понять, почему Сулейман ей пока недоступен. Но в один момент схватив стремительно своим взглядом яркую хитринку в злобном мужском взоре, рыжеволосая начинала почти ясно понимать, как она здесь оказалась.
***
Одинокая женщина лежала на просторной удобной постели, даже не пытаясь расслабиться какой-либо частью ее болезненно измученного тела. Устроясь полулежа, Госпожа примкнула головой к трем мягким взбитым подушкам, чехлы которых были изготовлены из дорогого и качественного атласа. Разлахмаченные и распущенные коричневые волосы почти полностью укрывали бледное лицо той, что пребывала в этот миг в плохом самочувствии, от всего внешнего сурового мира и от множества людей, которые могли каким-то образом протиснуться в личное пространство Хатидже. Она специально закрыла глаза, чтобы видеть перед собой лишь темноту и не знать, что там происходит перед ней. Ведь теперь нежная султанша была вовсе безразлична ко всему тому, от чего пахло жизнью и могло намекать о грядущей радости и светлом счастье. Она готовилась умирать. При состоянии больной лишь оставалось желать лучшего. Стеснение тела отражалось в таком же неудобстве дыхания, томящем трепете все еще живого сердца, а также в крайне редком, но жутко болезненном давлении в центре живота. Вдыхая, Хатидже порой чувствовала, что что-то очень тяжелое и большое не подпускает легкие к обретению нового вдоха. В нем находилась часть целой жизни, а та была явно необходима женщине. Правда, по мнению лишь ее близких людей. Делая вовсе нежеланный вдох, Хатидже ощущала, как какие-то невидимые тугие цепи стискивают ее горло и легкие, норовя дать позволение сделать точно такой же неподатливый и затянутый выдох, который у султанши ощущался как исторжение дыщущего пылким огнем вот-вот умирающего дракона, у которого борьба с собственными врагами едва началась. Словно залитые свинцом, а не кислородом вовсе, усердно работящие легкие не ухватывали необходимую жизнь для их обладательницы, каждый раз сдаваясь, хотя и вкладывали всевозможные силы в существование Хатидже, чего так сильно теперь не хотела она. Столь затрудненное дыхание отзывалось в женском организме невидимой давящей тяжестью какого-нибудь громадного камня, заслоняя всевозможную мягкость и нежность ранимой Госпожи. А от тех неповторимых и вечных, казалось, качеств не осталось и следа. Но сердце трепетало, будто намекая на то, что скоро загорится новый свет среди всего этого темного тумана. Но кто говорил, что все будет именно так? Неумеренно частое содрогание в груди тоже не давало ясно вздохнуть, создавая неимоверное давление в женском теле. Оно вселяло в сознание Хатидже мнимую тревогу, позволяя навязчивым мыслям вспыхнуть снова и одолеть почти ни о чем не думающим теперь женским разумом. Этот предательский трепет заставлял женскую одежду почти заметно подыматься в такт быстрым ударам в груди Госпожи и смел опускаться ниже ее, твердо и неутомимо толкая травленное существо совсем измученной о ребра. Жгучее адское пламя гуляло в животе, словно при сильном волнении или тревоге, но и на это женщина не обращала внимание с тех пор, как ее сознание точно уловило неизбежность этих жутких мучений, а также грядущей смерти. Это она, жалкая и измученная, ранимая и пока еще не старая, бедная и неудачливая жена раба из Парги возлегает здесь на супружеской постели в ожидании смерти. Хатидже понимала, что она сама заслужила такую кару. Если бы не то счастье, что она так скоро и радостно обрела, то этого бы не случилось, как думала Хатидже... Плохие изнуряющие мысли сначала одолели женским сознанием, а потом сразу растворились, должно быть, в том злосчастном яде, что так необратимо проник в ее тело. Теперь султанше было абсолютно все равно на свое состояние, а также на ее дальнейшую судьбу. Невидимый огонь распространился по всему существу Хатидже, заставив мгновенно и совсем окончательно привыкнуть к собственному положению, которое, по мнению Госпожи, было плачевным. И только одна мысль о постепенно движущейся смерти преобладала в голове Хатидже. Словно она ничего не чувствовала, даже резкую боль в животе, Госпожа лежала на постели, уставившись в одну единственную точку перед собой. Она пребывала в состоянии почти полной апатии, даже не задумываясь о том, что есть возможность верить в лучшее. Хатидже не задумывалась, как она дышала и как скоро придет к ней смерть. Ей не приходила в голову мысль, что известие о ее таком плачевном конце может глубоко ранить членов всей ее семьи и близких и родных. Совсем обездвиженная, она ощущала, как постепенно начинали затекать ее ноги и руки, как это происходило и некоторые минуты назад, зная, что, скорее всего, в ближайшее время вновь начнутся судороги. Они ухудшат состояние женщины и впустят в ее голову мысль, что данные ощущения – прямой признак на близящуюся смерть, хотя Хатидже полагала, что судороги вряд ли могут принести потерю жизни. Но все то, что вгоняло в Госпожу усиленную слабость, которая приносила ощущение того, что она не в силах больше двигаться, давало думать о смерти. Хатидже уже начала думать, что она совершенно любой ценой бы отдала сейчас собственную жизнь за то, чтобы как можно скорее потерять всевозможные жизненные силы и прекратить столь липкие мучения, вознесясь стремительно к небу. Там бы она обрела светлый покой и полную свободу, которая не требует преград и самоуничтожений во имя любви, которая теперь Хатидже была не так важна, как это было короткое время назад. Весь ее разум, да и все женское существо отвергало любую мысль об Ибрагиме, о том, которого совсем недавно боготворяла, которым восхищалась и которого неустанно и даже жертвенно любила. Сердце Госпожи теперь не стремилось даже к тому, чтобы вскоре встретиться на том свете с супругом, несмотря на то, что раньше она могла покончить собой именно ради него. Это отторжение никоим образом не убивало Хатидже и даже не давало задумываться о том, что это ей не свойственно. Это было не присуще ей, но теперь жизнь этой женщины не была окрашена даже каплей яркой краски. Она бы сумела ее найти, но где же взять ту самую кисть, с помощью которой это бы вышло сотворить? Ее просто не было, а если она и существовала, то эта кисть была невидимой и недоступной Госпоже. Для нее собственное положение было абсолютно необратимо. В одно мгновение из уст Хатидже вырвался прерывистый грохот, заставивший ее наклониться чуть вперед. Госпожа кашляла, совсем не закрывая рта, а ее измученное тело все сотрясалось под воздействием этого порыва, опять же не давая женщине хоть как-то расслабиться. Кашляя, она выпускала на волю микрочастицы данного позыва, а те крошечные капли распылялись прямо перед ней, проникая и впитываясь в ниспадающий над самой кроватью султанши большой балдахин белого цвета, ткань которого была изготовлена из тонкого и мягкого шелка. Все микробы и яд распылялись лишь на эту легкую ткань, практичечески не давая им проникнуть на какие-либо предметы мебели, что стояли впереди, а также на тех, кто будет здесь являться и заниматься лечением жены Ибрагима. Госпожа могла целую вечность сидеть так одна, если бы не внезапное, но почти незаметное для Хатидже отворение двери. Единственная и главная калфа этого дворца чуть несмело зашла в покои, с опаской взглянув перед собой. Аккуратно закрыв дверь сзади, Нигяр по обыкновению не приблизилась сразу к Госпоже из-за давно привычной служанке осторожности. На лице калфы были жалость и обреченность. Ее взгляд ничем не успел сверкнуть, даже догадка или надежда не вспыхнули в мыслях этой женщины, позволив Нигяр успокоить свое умеренное беспокойство. Все еще стоя с дверью рядом, калфа неслышно вздохнула от яркого сожаления по причине явной безвыходности: ничем все они и даже совместными усилиями так и не смогли помочь Госпоже. Снова выдохнув все тревоги и сожаления, Нигяр заметно выпрямилась, позволив принять своему наряду более милый и аккуратный вид, а волосам – стать чуть длиннее, чем прежде. Не взирая на то, что служанка была прекрасно осведомлена о полном равнодушии жены паши, Нигяр все же с почтением поклонилась ей по привычке. Женщина все не подходила к Хатидже, полагая, что все-таки не стоит приближаться к султанше так стремительно, чтобы не навеивать лишнюю смуту и стресс, совершенно не нужный ей. Но по истечению нескольких секунд калфа проделала глубокий вдох, а затем стала в спокойном темпе подходить к супружеской постели. Сделав всего несколько шагов, она прекратила движение навстречу Хатидже и жалостливо взглянула на нее сквозь полупрозрачную шелковую ткань, висящую над Госпожой. Нигяр встала сбоку кровати, поближе к женщине, но, хоть почти и не видела ее за этим балдахином, все же она сумела ясно представить, в каком Госпожа положении тела и какое выражение лица сейчас удерживалось у нее. Как калфа и полагала, супруга Ибрагима так же полулежа сидела, твердо упершись своим пустым взглядом перед собой. Нигяр испытывала искреннюю сильную жалость к этой женщине, несмотря на то, что та вполне могла быть для служанкой заклятым врагом. Ведь тогда, когда Нигяр сумела познать все о плохом состоянии Хатидже, калфа не могла не почувствовать беспокойство и боязнь, то, что испытывал и до сих пор ее любимый мужчина. Совсем не уважать и не тревожиться о султанше Нигяр была вовсе не способна, ведь это напрямую связано с Ибрагимом! Все, что мужчину неустанно волновало, – все то почти в каждом случае могла прочувствовать она. Не смотря на то, что служанка – представительница именно женского пола, а характером не была от крупинки до крупинки схожа с пашой, калфа имела возможность ясно понять Визиря из Парги и даже понимала, что можно такое сказать ему, чтобы его как-то утешить и вернуть в норму. Нигяр всегда хотела, чтобы любимый ею мужчина оставался уверенным в себе и справлялся со всеми трудностями. Калфа непреодолимо и неустанно нуждалась в том, чтобы уберечь его от всех опасностей и невзгод, чтобы у паши было точно все хорошо и даже лучше того, чем способна владеть его незримая душа. Но что Нигяр могла сделать? Как могла бы она уберечь Ибрагима от абсолютно всех опасностей, которые способны мужчину завлечь еще и в бездну, опасную неизбежной для него смертью? Ведь то, что бы калфа усиленно желала совершить ради своего любимого, хоть и женатого, мигом бы выдало всю ее любовь, что Нигяр несокрушимо испытывала к паше. Что же будет, если кто-нибудь да узнает о ее теплых чувствах, которые на самом деле запретны из-за статуса Визиря? Или даже он сам? Нигяр в самом деле очень сильно хотела помочь Госпоже, любимой женщине Ибрагима. Это было ей важно, несмотря на то, что, если бы Хатидже Султан умерла, то, возможно, паша по истечению какого-нибудь времени и обратил бы на Нигяр внимание. А если та любовь, что Ибрагим питает к своей жене, сильна до такой степени, что никакая другая женщина в целом свете не сумеет его покорить? Калфа задумывалась об этом не один раз и очень часто. И даже думала об этом с некой тревогой. Ведь любовь, говорят, не хранит в себе возможность быть бессмертной. Говорят, она проходит, говорят, она уходит совсем бесследно, и даже ни одно светлое воспоминание о ней не способно излечить это теплое чувство, данное человеку, чтобы познать всецело этот многогранный мир, да и себя, конечно же, тоже. Любовь лечит, позволяет стать добрее, проявить заботу и задуматься о вечном – о смысле жизни, который мы безустанно ищем и порой по какой-либо причине теряем или даже не находим вовсе. А если это неправда? Вдруг те суждения совсем напрасны для этого человечества и вселяют совершенно напрасные надежды? Ведь то, что мы называем любовью, часто приходится временным явлением и рушит явные надежды на светлое счастье, в котором есть тепло, радость и полный комфорт. Но кто-то ведь не перестает любить дорогого ему человека. Даже острые разногласия и размолвки не мешают некоторым супругам жить в таком же согласии и искреннем понимании. То даже укореняет их давние чувства и порой делает их гораздо сильнее. Но почему же так бывает не у всех? Что же мешает другим понять друг друга? В силе любви ли дело? Что же может такое неповторимое навечно сплотить двух людей, что все преграды для понимания оказываются для них совершенно нипочем? Существует ли настоящая любовь в этом мире, которая наподобие сильной несмолкаемой бури сметает все, что встречается ей на пути, и не умолкает, даже если кто-то вдруг попросит ее замолчать по причине каких-нибудь сильных запретов или же новой любви, испеченной неизвестно насколько прочным вакуумом новых острых ощущений? Разве такое бывает? А если нет, то есть ли хотя бы кратковременное такое счастье? Нигяр, глядя на измученную женщину, страдания для которой уже не являлись ими, хотела вымолвить слово, но никак не могла решиться на это. Это калфу беспокоило больше всего, ведь, какие бы она слова ни говорила, Хатидже все равно набросится на бедную служанку с упреками или же их проигнорирует. Нигяр вправе что-нибудь сказать, но не хотела она вывести эту султаншу из равновесия еще больше. Калфа не знала, как ей поступить правильно, чтобы никак не навредить супруге ее любимого человека и при этом не оставить Хатидже так же страдать, отвергая любое лечение и меры против ее губительной болезни. Чувство безысходности поглощало разум Нигяр, а также ее сердце, вселяя в его существо чуть более тревожный трепет, чем обычно. Кто или что вообще может помочь Хатидже, чтобы в ней наконец зародилось стремление к жизни или хотя бы собственному выздоровлению? Или же она обречена на скорую смерть? Неумеренное содрогание женского сердца уперто толкало Нигяр в объятья постоянных сомнений и опасений, без которых человеку бы жилось гораздо легче, но, возможно, и в разы скучнее. Беспокойство все приближало сознание служанки к обретению липких тревожных мыслей, но калфа не собиралась поддаваться этому усиляющемуся чувству, своими же думами отталкивая все то, что навязало бы ей резкое желание убежать от этой суровой и не отвечающей большинству наших всех несбываемых мечт реальности, и внушая себе, что все обойдется и обязательно пройдет, минуя Османскую семью и вручив ей дорогой и значимый подарок судьбы – выздоровление Хатидже. Ее мать, ее брат и сестры, верная подруга, любящий муж, единственная дочь и преданные слуги, – все они были бы счастливы неимоверно от такой новости. Но очень важно, чтобы она свершилась, а для этого нужна чья-то усердная помощь. Но послушает ли того самого человека ранимая и совсем ни на что не надеящяяся султанша, которую крайне трудно переубедить в чем-либо? Нигяр который раз выдохнула все свои сомнения и опасения, лишь в этот миг осознав, что за это время султанша ни разу не обратила внимание на свою помощницу. Хатидже была в том же положении и думала, вероятно, об одном и том же: о своей необратимой смерти. Служанка до сих пор питала желание помочь султанше, что бы ей это не стоило, не взирая на твердую непоколебимость убеждений женщины. Калфа знала, что она очень ранима, да и статус Хатидже чего стоит, чтобы ее не ослушаться. Любое ошибочное высказывание могло подействовать на Госпожу крайне ужасающе. Но Нигяр подумала, что если она не попробует, то так и не узнает, получится ли Госпоже прийти в норму. Конечно, если кто-то другой не возмет на себя такую инициативу. Но попробовать стоит. Нигяр сделала новый глубокий вдох, одновременно взвешивая все «за» и «против», а потом опять медленно выдохнула все свои сомнения, что могли убить все стремления и желания калфы, и все еще с некой боязнью обратилась к султанше: – Госпожа, позвольте мне спросить: как Вы себя чувствуете? – вырвался из уст Нигяр осипший, лишенный естественной уверенности голос. Но султанша даже не шелохнулась. Ее тело, словно мертвое, обреченное отсутствием всякого дыхания и бескровной его окраской, оставалось таким же неподвижным. Словно не было больше в ней жизни, будто все внутренние процессы разом остановились, Хатидже сидела и ничего не замечала. Калфа не могла ясно понять: притворяется ли она, или султанша на самом деле так остранена от внешнего мира и крайне глубоко погружена в свои бескрайние думы. Но одно знала точно: эта женщина все еще жива. Это Нигяр поняла по часто вздымающимся волосам султанши от усиленного трепета в ее теле. Облегчение служанки отозвалось внутри нее приятным покалыванием на пальцах женских рук, и поэтому Нигяр растянула свои губы в легкой полулыбке. Затем они обратились в прежнее положение, так как калфа еще не успела добиться своего, того, чего так ждут все родные и близкие отравленной Госпожи. Это было крайне важно для всех них, как и для Нигяр. Калфа собиралась было что-нибудь сказать вопрошающее и одновременно действенное для султанши, но внезапно опешила, что отозвалось в груди женщины резким скачком встревоженного сердца. Все липкие навязчивые мысли вдруг собрались в один сплошной комок – необузданную боязнь и тревогу, в которых скрывался и укол совести, и лихорадочные предположения, и всвозможные знаки вопроса, – да просто все то, что могло вызвать острое отторжение от всех оптимистичных убеждений Нигяр, что совсем недавно властвовали над другими и даже имели возможность четко управлять. Прежние позитивные думы в отчаянии и панике расстворились, когда их обуздали своими прочными цепями совсем темные, мрачные представления о грядущем, и служанка внезапно явно ощутила, какой огонь назревает в ее теле от этого предательского волнения. Что же она скажет, если скажет что-то резкое сама Нигяр? Не начнется ли у Госпожи истерика? Не станет ли Хатидже хуже? Вдруг из-за сильных переживаний у жены Великого Визиря будет выкидыш? Конечно, если она потеряет плод, то смерть Госпожа минует, но как все перенесут эту новость? Что Ибрагим подумает об этом? Перенесет ли мужчина такой удар судьбы? А что с другими? Да и Мелек! Ведь она же еще совсем маленькая для таких переживаний! Все эти «вдруг», «а если», «а что будет», – именно они создавали необъяснимую панику, которая заставляет почти неустанно переживать за себя и других по всевозможным причинам, даже если они крайне мелочны и совсем пусты. Они пускают яркие эмоции, которые внушают в их неизбежность, которые возникают от мнимых причин. Мы, люди, начинаем в тревоге верить в то грядущее, что еще даже не собиралось происходить, хотя прекрасно знаем, что нужно верить в лучшее. И поэтому Нигяр не могла успокоить стремительный поток своих тревожных мыслей, пребывая в липком непонимании будущего, которое возможно. Но что именно возможно? Какова вероятность того, что это и это не произойдет или, наоборот, сбудется? Да и зачем эти вопросы человеку вообще? Зачем он их задает так неустанно? Нигяр в один миг встряхнула свой внутренний мир, вернувшись к истинной реальности, когда услышала новое отворение двери в эти покои. Служанка испуганно из-за неожиданности встрепенулась, устремив свой внимательный и даже чуть волнительный взор на открывшуюся дверь. Женщина сразу же поклонилась и уставилась кротким взглядом вниз, когда узнала внешний облик прибывшего сюда и кому он явно принадлежит. – Повелитель, – спокойно вымолвила служанка, хотя в женской груди все еще пребывало то содрогание, которого обзывают предателем и разминщиком спокойствия и уверенности в себе. Султан отметил своим взглядом, что, кроме Хатидже, здесь находится и ее преданная служанка. Увиденный испуг не показался мужчине чем-то странным и непозволительным вовсе, но его брови слегка нахмурились, когда Сулейман задал вопрос: – Для чего ты здесь, Нигяр-калфа? – Повелитель, я... я пришла сюда, чтобы узнать, как самочувствие Хатидже Султан, – в таком же спокойном тоне ответила калфа, все ощущая неумолкаемый трепет своего сердца. – И что ты узнала? – твердо, но беспокойно спросил ее мужчина. – Почти ничего, Повелитель. Так же не откликается на вопросы и просьбы продолжить лечение, а то, что касается самого ее состояния... Оно, похоже, не улучшилось... Боюсь, что Госпожа не... – Не продолжай! – внезапно приказал Сулейман. – Не желаю слышать слов об этом. Госпожа обязательно вылечится от этого яда. А теперь выйди. Мне нужно побыть со своей сестрой. – Но... Вы уверены, что... – Я знаю, что это опасно. Но это необходимо. Нигяр не могла противиться воле Султана, несмотря на то, что он и вправду может заразиться от больной, и поэтому, снова учтиво поклонившись, служанка удалилась из покоев и стала все надеяться, чтобы Хатидже Султан выздоровела как можно скорее, да и ее состояние бы не ухудшилось. Интересно, сможет ли Сулейман помочь этому? Оставшись наедине со своей сестрой, мужчина сразу посмотрел перед собой и беззвучно вздохнул. В глазах Сулеймана было беспокойство, да и жалость тоже. Он не видел перед собой свою сестру, но у него возникла тяжесть на сердце при одной лишь мысли о том, что творится сейчас с Хатидже. Но что же она чувствует? Ощущает ли, что умирает? Переносит ли эти мучения Госпожа? Держится? Этого не мог знать Сулейман, но ему было крайне важно понять свою сестру, а еще в большем приоритете было убедить Хатидже стремиться к выздоровлению, чтобы жить. Но что именно сказать султанше, государь пока точно не знал. Беззвучно выдохнув все свои вопрошания, Сулейман приблизился наконец к постели Хатидже. Мужчина все так же не мог видеть ее лицо и саму женщину, но некоторые очертания ее тела все же были видными для Сулеймана. Женское бледное лицо, изредка порхающие ресницы, умеренно вздымающаяся и опадающая грудь вместе с одеждой и некоторыми локонами коричневых волос, – это частично сумел увидеть мужчина. Внешние признаки плохого женского самочувствия ясно указывали на то, что лечение совсем не сдвигается с места. Падишах хоть и имел большое количество власти, но при всем при том Сулейман не имел никакого совершенно могущества над здоровьем и жизнями других людей, даже если те являются близкими и родными, в которых течет одна и та же кровь, что и у него. И порой с этим фактом мужчина не мог смириться, ведь судьба неподвластна одним лишь человеческим желаниям. Как бы мы сильно ни хотели чего-либо, все равно не все сбывается и не происходит именно так, как это бывает в наших представлениях. Но что бы мы ни предполагали о собственном и чужом будущем, все равно в нас есть те силы, которые способны повлиять на дальнейшие события. Сулейман не задумывался о том, сколько прошло целых минут за то прошедшее время, что он провел в этих покоях рядом со своей сестрой. С осторожностью и всей душой подбирая необходимые слова, мужчина не сразу осознал момент теперешнего. Сулейман сразу оторвался от своих внимающих мыслей, как только услышал порывистый и довольно шумный женский вздох. Все мужское существо было нацелено лишь на него и на Хатидже, а сама султанша снова так же тяжело выпустила из своих уст воздух, что не могло не взбудоражить Султана. Естественно, мужчину обрадовало то, что его сестра выдала хотя бы какой-то звук, который говорит о ее жизнеспособности. Но то, каким тягостным был тот вздох, еще больше огорчило Сулеймана, а он, сам того не ведая, позволил своим мыслям и телу прочувствовать ощущения отравленной женщины. Он окунулся в море, стесняющее движения и дающее прямо почувствовать горькую слабость, в котором невидимые границы надежды смываются мощными волнами сильных эмоций и чувств, а те сменялись видимым равнодушием и отрицанием вообще любого смысла жизни, даже если в ней живет настоящая любовь. Неожиданно для себя Сулейман смог понять свою сестру, не прикладывая для этого совершенно никаких усилий, а этого и хотел как раз мужчина. Невидимая искра зажглась в мыслях Сулеймана, а ее крошечное отражение присутствовало в мужском задумчивом взгляде. Он вдруг понял, какой бережный подход необходим для того, чтобы убедить свою сестру. Этот способ может помочь всем им, несмотря на то, что Хатидже сложно а чем-либо как-то переубедить. Но что-нибудь другое вряд ли сумеет помочь, поэтому Сулейман обязан направить свою сестру на правильный жизненный путь, на путь скорого и прямого выздоровления, на путь, который приведет Госпожу к тому счастью с Ибрагимом, о котором она всегда мечтала и сумела обрести на какое-то время. Да, султанша потеряла всякий смысл жизни, но он способен появиться в женском сознании снова. Сулейман в один миг задумался: Госпожа обрела собственное счастье только тогда, когда она обрела Ибрагима, а далее и семью с ним. У Повелителя и раньше, да и всегда был смысл жизни, хотя он был неопределенным, так как в нем было много чего намешано: от простого довольства собственной жизнью до желанных свершений, которые способны изменить и без того многогранный мир. Но в тот момент, когда у мужчины появилась Хюррем, все остальные представительницы женского пола потеряли какое-либо значение, которое бы указывало на его теплые чувства к ним и простую привязанность. Когда он влюбился в ту рабыню, жизнь обрела новые краски, словно Сулейман сделал первый шаг в совершенно новую жизнь, другую жизнь. Новые ощущения, эмоции, события и простые радости, пополнения его семьи быстро сменились спокойствием, уютом и простым человеческим счастьем рядом со своей рыжеволосой. Ему приходилось всегда отрадно на душе, когда мужчина осознавал, что фаворитка Повелителя жива и здорова, что она не знает горестей и печалей. И лишь одно понимание присутствия в своей жизни любимых родных и близких ему людей делало Сулеймана несомненно счастливым, и ничего больше не могло так больше украшать обыденные дни мужчины. Одно простое тепло и искренняя поддержка от любимых людей спасали во все печальные времена государя безусловно, и порой Султану не верилось в это в особенно радостные и даже неожиданные мгновения его жизни. Иногда мужчина задумывался: что же будет, если он потеряет данное ему счастье? За одно мгновение отключив все свои глубокие раздумья о вечном, Сулейман переключил все свое внимание на насущное дело и снова посмотрел сквозь легкую ткань на Хатидже. Она опустилась чуть ниже с полулежачего положения, немного задрав голову вверх, а по ее сильно стягивающей женское тело ткани одежды было видно, что султанше дышать было довольно трудно. Глубокие вдохи и слабые выдохи сопровождали женщину в этот миг, оказывая непосильное ей давление. Дыхание стесняло почти все женское существо, и, хотя Хатидже всецело не желала ощущать собственное дыхание, ее травленное тело все же не собиралось подчиняться стремлениям султанши, какими сильными они ни были. Организм пытался бороться с напастью, которая так злосчастно завлекла женское существо в омут полного обречения и длительных, практически бесконечных страданий. Мужчина резко напрягся, когда четко осознал, что у Хатидже состояние ухудшилось. Неужели дыхание так в тягость женщине? Сулейман просто не смог позволить себе тянуть и обратился к родной сестре: – Моя родная Хатидже, тебе плохо? Женщина не отвечала и все так же неподвижно лежала в постели, даже не повернувшись к своему родному брату. – Моя сестра, я умоляю тебя: скажи хотя бы одно слово. Мне будет приятно услышать твой нежный голосок. Я ведь не часто его слышу. Она молчала. И слышать ничего не желала. Словно она заткнула свои уши берушами, Хатидже не придавала ни единого значения словам падишаха и даже не переваривала их в своей голове. Только одна мысль, а, точнее фраза крутилась в женском сознании: «В жизни больше нет никакого смысла, поэтому я должна скорее умереть». – О чем ты сейчас думаешь, Хатидже? – все еще неся в себе надежду на лучшее, спросил мужчина. Госпожа так же не шелохнулась, но все же в своих мыслях усмехнулась: «О смерти своей все мои думы, брат. Ведь она неизбежна». У Повелителя могла надежда скоро выпасть из его сознания, но мужчина вовремя остановился: он должен помочь своей сестре. Зря ли он пришел сюда, чтобы покинуть эти покои полным горького сожаления и долго скользящего страха существом? Разве только если насильно заставить женщину продолжить лечение... Но ведь Госпожи – это такие особы, которых заставить что-либо делать появляется возможность крайне редко. Сулейман не имел больше терпения, ведь это мгновение длилось настолько долго, что, казалось, он навечно останется в этой комнате и будет добиваться расположения этой женщины до самой своей смерти или же ее... И поэтому мужчина пустил из своих уст целый поток прямо идущих мыслей, не задумываясь о том, поможет это или нет. Ведь пока они все думают, может произойти то, чего все так не хотят больше всего. Вот как тяжело дышит Хатидже... Поэтому Сулейман, не задумываясь и о своих же действиях, спокойно дотронулся своей крепкой ладонью до тонкой ткани белого балдахина и тесно прижался ею к этому мягкому материалу, защищающему от распространения злого яда. Ладонь Повелителя прильнула к полупрозрачной ткани, словно ему хотелось дотронуться ею до больной сестры, а, вполне возможно, что так он и хотел сделать, раз его ладонь так стремительно потянулась в ее сторону. Мужчина ни разу не задумался о том, что данное действие может быть для него крайне опасным, но Султан ведь, идя сюда, знал, что здесь и просто находиться рискованно для сохранения жизни. Но мужское сердце не могло не сжиматься крепко-крепко от осознания факта, что сама родная сестра государя может умереть. Пусть он заразится тем злобным ядом! Да, все будут страдать вдвое больше. Но как же Сулейман позволит Хатидже попасть в лапы смерти так прямо? – Сестра, – начал мужчина, так же глядев через тонкую ткань на женщину, –моя родная сестра. Я знаю, что тебе сейчас приходится нелегко. Но, Хатидже, мы ясно знаем, что ты скоро вылечишься. Ни в коем случае не сдавайся. Все мы, – и я, и Валиде, и Ибрагим, и Хюррем, – все те люди, кто тебя любит, молятся в силу твоего скорейшего выздоровления. Ты не должна думать, что мы о тебе не беспокоимся. Мы совсем не перестаем думать о тебе, особенно... – в один момент резко остановился Сулейман, неторопливо обдумывая дальнейшие высказывания, – особенно, Ибрагим весь в тревоге о тебе. Я видел, какое горе блещет в его глазах, да и его голос, как я заметил, стал чуть тише. Он потрясен, сестра. Он не может поверить в то, что его любимая жена сможет так скоро покинуть этот мир. Ибрагим, мой любимый зять и паша, не сможет без тебя. Это немыслимо для него, в тебе он нашел счастье и покой. Ты для него, как для меня – моя Хюррем, та, исчезновение которой я никому в жизни ни за что не прощу. И нам всем хочется, чтобы ты жила. Твое выздоровление для всех нас так дорого, как ни другая зеница ока не ценна. Мы хотим, чтобы ты жила, Хатидже. Крупицы сознания собрались воедино, когда Сулейман замолчал, закончив то ли монолог, то ли свою часть диалога на удачной вполне ноте. Остановившись, мужчина сначала поразмышлял, сказал ли он все так, как это необходимо, а затем обратил твердое внимание на Хатидже, мысленно прося Всевышнего об его удаче и женскому понимании. Госпожа все молчала, неровно дыша, и долго не меняла положения своего тела, но спустя мгновение произошло хоть и маленькое, но действительно чудо – Хатидже чуть приподнялась, приняла сидячее положение и, довольно шумно вздохнув, уставилась взглядом на ладонь своего брата. Сулейман слегка улыбнулся, но стал ожидать хотя бы какого-то слова своей сестры. Прошло где-то две минуты, и она снова вздохнула, в лихорадке подергивая левой рукой, что была ближе к мужчине. – Я слышала тебя, брат, – почти шепотом вдруг выдала султанша. – Я тебя прекрасно слышала, только... Женщина остановила свою речь, а сердце государя на миг замерло в жгучем и нетерпеливом ожидании. – Так что, Хатидже? Ты теперь собираешься жить дальше? Госпожа знала, что такой вопрос имеет место быть. Она понимала, что ее брат хочет услышать в ответ. И осознавала, что от этого зависит почти многое. – Ты ответишь мне, сестра моя? Султанша лениво, медленно подняла собственный взгляд чуть выше, чтобы посмотреть на мужчину. Она не совсем видела его лицо, но некоторые его очертания все же оставались видными. Особенно, его неповторимые голубые глаза давали отчет о том, что Хатидже не успела забыть облик государя, хотя уже собиралась умирать и была глубоко погружена в свой внутренний мир. В них был океан понимания и надежды в светлое. Он погружал султаншу в невидимый омут глубочайшего трепета женского сознания и души, и поэтому она незаметно для себя выдала из своих уст вздох животворящего восхищения, что заставил женщину немного привстать, сосредоточившись лишь на своих телесных ощущениях. Плавно переведя вес на одну из своих слабых рук, Хатидже устремилась своим взглядом прямо к Сулейману и коснулась через тонкую ткань балдахина до крепкой мужской ладони, окончательно прильнув к ней своей совсем худенькой и хрупкой. Она прикасалась к ладони брата, а это прикосновение Сулейман сумел расценить, как начало каких-либо чувственных признаний. Женские глаза находились в какой-то странной тревоге. Мужчина подумал, что Хатидже чего-то боится, возможно, теперь своей смерти. Султан пытался понять, прочитать по ее глазам сквозь тонкую ткань мысли султанши. Но все равно он ждал, что же скажет его сестра. А вдруг она просто промолчит? Госпожа снова опустила взгляд на ладонь брата, пребывая в неком телесном напряжении. Женщина была способна расслабиться и обрести облегчение в мыслях, но еще была не готова. На свою ладонь и чуть на ладонь Повелителя она смотрела внимательно, словно изучала их и искала что-то на их поверхности или же внутри них. Будто на что-то решалась важное Хатидже. Эти догадки вселили в мужское сознание новую надежду и заставили в нее ясно поверить Сулеймана. Мужчина ощутил ясное тепло и беспрекословное доверие, идущие прямо от султанши, когда женская ладонь прижалась к его ладони, словно не желала отлипать вовсе. Сила, исходившая от нежной кожи, одухотворяла Сулеймана и даже успела ввести в крупную дрожь тела: неужели Хатидже его и вправду услышала и поняла? В ответе на этот вопрос не было ни капли сомнений у падишаха, несмотря на то, что так резко могли подействовать всего лишь его мысли по этому поводу. Но догадки Сулеймана стремительно и точно подтвердились в один только миг, когда женщина тихо произнесла: – Брат... Ты рядом со мной... Где же Ибрагим? Почему его нет здесь? Султан сразу же улыбнулся, услышав нежный и загадочный голос Хатидже, а при упоминании его любимого Визиря мужчина несдержанно, но не совсем видно усмехнулся. – Хатидже, – обратился к ней Сулейман спокойно, тоном обычной светской беседы, – твой муж в зале с Хюррем и Валиде. С ним все хорошо. – А ты? Почему ты не с ними? – заинтересованно спросила султанша, уже уставившись в произвольную точку гораздо ниже ее поднятой ладони. – Я должен был прийти к тебе, сестра. Мне было необходимо тебе помочь, поэтому я и здесь. – В чем помочь? Я же не просила ни у кого помощи. Она мне не нужна... – Сестра моя, мы не хотели оставлять твою болезнь на произвол судьбы. Нам важно, чтобы ты была счастлива и здорова. – Хм, болезнь? Неужели то, из-за чего я так страдаю, называют и вправду болезнью? Все так, что ли, считают? – чутка улыбаясь, спрашивала Хатидже как бы для себя. – Да, нам хорошо известно, от чего ты плохо себя почувствовала. Но на то это и болезнь, так как есть возможность тебя вылечить. Если ты не будешь сопротивляться, то скорое выздоровление тебе обеспечено. Так сказал сам лекарь. – Брат. Ты говоришь мне сейчас правду? – пребывая в видном усердном ожидании спросила женщина. – Конечно. Слушаться указания врача тебе необходимо. Если, конечно, не случится у тебя выкидыш... – Да, я поняла... О чем-то неведанном мужчине подумав, Хатидже еще раз посмотрела на свою ладонь, которая все так же тесно и с таким же родным теплом соприкасалась с мужской. Но через одно мгновение она обратила свой взгляд на Сулеймана и мило улыбнулась, что не могло мужчину не удовлетворить. А затем султанша вернула взгляд на свою ладонь и обратилась к нему: – Благодарю тебя, мой брат. Не знаю, что без тебя я делала... Из уст Хатидже вдруг вырвался несдержанный отрадный смешок, а Повелитель одобряюще и отрадно усмехнулся ей в ответ. Невидимая мужчине искра в женском взгляде вдруг резко блеснула, но если бы он это увидел, то Сулейман бы обязательно над этим задумался и, может быть, предположил, что этот огонек в глазах Хатидже служит ей вместо простого подмигивания. Теперь именно ладонь Султана прижалась к женской ладони через ткань, показав, что между ними обоими – родными братом и сестрой точно царит взаимное доверие и понимание. Напоследок улыбнувшись Хатидже, Повелитель неторопливо оторвал свою ладонь от женской и сказал: – Выздоравливай, сестра. Пребывая в полной уверенности в будущем, а затем и в необыкновенной радости и чувстве крылатой всемогущести, Сулейман отправился к двери, выводящей из этих покоев. Но перед тем, как выйти отсюда окончательно, падишах обернулся назад, чтобы напоследок посмотреть на родную сестру. Скрепя надежду в собственном сердце, Сулейман обратил скорые мысленные мольбы к Всевышнему и искренне, всей своей душой пожелал, чтобы все беды и печали стремительно минули его семью.
