Нити сомнений

      Ледяная струя в один обычайный миг прошлась по женской коже, тесно укутанной в атласную ткань скромного одеяния рабыни. Блаженный плавный вдох вместе с умеренными толканиями сосредоточенного на спокойствии сердца окутывал существо женщины с чëрными волосами лëгким ветерком довольства, посылаемым ясные сигналы для положения начала новой настороженности и более ясной вдумчивости. Прекрасные, приносящие удовлетворение от немалого облегчения и светлую безумную отраду образы позволили калфе стремительно напрячь свой внутренний взор, а тот взгляд почти не знал границ и погружал в приятную глубину, осыпанную золотыми драгоценностями — дарами от самого Всевышнего в виде покоя, приносящего лишь счастье, безмятежность и удачу. Крошечные золотые монеты за мгновение посыпались по всему женскому телу еле видными маленькими крупинками, заставив нервные окончания восторженно возбудиться и привести на секунду тело Нигяр в крупную, неукротимую дрожь, а саму женщину — на один момент застыть в наслаждении столь не дорогих ощущений. Служанка, чуть отдохнув от столь приятного удовлетворения собой, постепенно погрузилась лишь в одно необузданное ощущение — чувство особенного властвования над своим существом, над своими чувствами и над своими действиями, которое служило ей в этот момент чудесной помощью для понимания собственных переживаний и принципов различных поступков. Стало казаться калфе, что она способна на многое, что всë необходимое в еë руках и будет в дальнейшем, несмотря на то, что сознание калфы не имело никаких представлений о чëтких идеалах настоящего и будущего, еë поступков и решений, женских мыслей и пониманий. Осознание текущего мига и ожидание совершений собственных действий, до глубины пронизанных бескорыстным добром, должной участливостью и тонким пониманием чужих эмоций и чувств, ощущались служанкой и представлялись ею должным для Нигяр образом.       Чуточку мечтательная, лëгкая улыбка на женском лице отражала своим меньшинством всë удовлетворение Нигяр своей настроенностью и воодушевлением. В тëмные женские глаза подкрались крохотные блестящие росинки. Взгляд служанки сверкал, словно она находилась в ощущении послевкусия, доставшегося хатун после долгих трудностей и мучений, после многократных падений и сожалений. Будто Нигяр была способна впервые насладиться свежим ароматом молодой сирени, щекочущим еë свободный для вдыхания таких прекрасных запахов нос, и забыть обо всëм непонятном и ужасающем, обо всех неприятностях и невзгодах. Почти минувший вечер не пролетал перед внутренним женским взором, и лишь только маленькие искры, приходящиеся после мысленно уничтожаюших острых эмоций, прошедших не больше получаса точно, мелькали перед женщиной в виде хорошо запомнившихся деталей европейского убранства в дворцовом зале, которые в те напряжëнные мгновения виднелись с Нигяр рядом.       Если бы в этот момент сумел бы кто-нибудь пройти мимо воодушевлëнной служанки и взглянуть на черты лица этой женщины, то тот человек бы заметил в лике служанки нескрытое ликование, смешанное с необычной боевой готовностью к чему-то очень приоритетному и важному для Нигяр. Человек, проходящий мимо неë, особенно, если тот является обладателем сильного пола и владеет смелостью взглянуть на эту служанку, заприметил бы, насколько проникнут женский взор совершенной простотой очарования и чувственностью самого взгляда, способного поведать любому свою душу и даже тронуть чьë-то сердце, наполнив его новым трепетом, который мог бы означать сначала очевидное смятение, а затем живительное, целительное тепло, приносящее волнующее осознание того, что есть почти непреодолимая тяга к этому взгляду, которая бы заставила того человека ловить себя на том, что ему бы хотелось встречаться с Нигяр чаще, чтобы приковывать внимание к еë кошачим глазам, наполненным всей проникновенной душой.       О чëм бы не думала сейчас Нигяр, другой бы поразмыслил, с интересом на неë взглянув, что та думает о чëм-то блаженном и успокаивающем разум этой женщины. Тот бы обязательно в первую очередь бы подумал, что это думы о прекрасном светлом чувстве, полного рвения к тому, к кому оно тайно направляется, но на самом деле служанка думала не об этом вовсе.       Хатун была полна воодушевления. Думы о своей любви, конечно, могли повлиять на неë таким образом, но не это было важно сейчас Нигяр.       Благоговение и отрада настигли женские думы, резко схватив еë в свои объятья. Они были твëрдыми и даже немного укоряющими, но невидимые руки посылали особенное тепло в сознание совсем недавно пребывающей в почти непреодолимой тревоге служанки, показывая всеми своими действиями особое доверие к будущему времени. Они позволили Нигяр практически раствориться в этих объятьях и наконец примкнуть своим носом к крепкому плечу — самому настоящему времени, к которому если прислушаться, может вспыхнуть неожиданная возможность узнать какую-нибудь неведомую тебе раньше истину или, например, ещë лучше познать окружающий мир и самого себя. Твëрдая костяшка вмиг впëрлась в голову калфы, ещë ярче создавая ощутимость теперешних мгновений, а затем немного отдалилась от особо вдумчивого сознания Нигяр, чтобы напомнить о недавних еë мыслях, которые некоторые секунды назад имели большое значение для калфы. И вовсе не зря. Женский разум вмиг напомнил его обладательнице о тяжëлом бремени, настигшей семью Великого Визиря, на которого успела напасть ещë и некоторая слабость. Окружившие мужчину эмоции Нигяр благодаря глубине своего подсознания ясно понимала, так как успела полюбить Ибрагима со всеми его недостатками и достоинствами — то есть, в его натуральном виде, в том, в какой он сумел облачиться перед Нигяр при первой их встрече глазами. Тяжкий свинец постепенно протиснулся в это располагающееся на Ипподроме высокое здание, а первым человеком, до которого он успел дотронуться, стала слабая своим темпераментом и здоровьем султанша. Она и раньше могла переживать по какому-либо даже совсем незначительному поводу, но злобная отрава сумела показать Хатидже, что на самом деле является мучением и страданием. Она сумела познать другую сторону жизни, о которой, если и думала, то не имела возможности по-настоящему ощутить столь жгучие тяготы и муки, что даже для выносливого человека бы стали томительным испытанием. Нигяр только сейчас сумела понять, насколько Хатидже тяжело, несмотря на то, что лечение султанши удачно продолжилось и даже задало для неë позитивный настрой. Знала служанка, что принять собственное отравление смертельным ядом Хатидже почти невозможно, поэтому той мучиться всë равно приходилось. Калфа настроила себя на то, чтобы стать для Госпожи не только более внимательной и учтивой рабыней, но и настоящей подругой в отношениях султанши и прислуги. Ублажающее женский разум и удохотворящее служанку рвение управляло Нигяр в этот момент, задавая решительный настрой. Загладить свою возможную вину служанка хотела сейчас больше всего на свете, и поэтому хатун поспешила открыть дверь.       Собственные движения были неторопливыми по причине благоприятного настроя, который даëт лишь мнимое понимание о том, что всë в собственных руках, и никаких негативных изменений не следует ждать. Спокойное движение одной свободной женской руки позволило служанке толкнуть неторопливо один из тяжëлых пластов дерева, заставив его повернуться своим существом к одной стене супружеских покоев и окончательно примкнуть, почти что упереться. Нигяр всë ещë держала своей левой рукой небольшой поднос с необходимыми лекарствами, локтëм другой придерживая его, пока свободная рука доводила отворение до конца, толкая вторую деревянную доску вперëд. Открытие двери теперь было завершено до конца, но одна шëлковая ткань сиреневого цвета всë ещë преграждала Нигяр этот короткий путь к постели, на которой должна лежать в эти минуты Хатидже. Среди благовонных свечей, упорядоченно раставленным по всем покоям, эти маленькие шторы перекрывали женщине дорогу вместе со слабыми проблесками золотистого цвета, благодаря которым тонкая ткань блестела загадкой, которая странно манила к себе, чтобы к ней прикоснуться. Никакого запаха, никакого звука точно не могло исходить от этих лëгких кусков ткани, их нежное и в то же время аристократичное существо не доставало до носа Нигяр, создавая этим самым повод для внезапной щекотки, но заманчивые мысли имели своë основание для того, чтобы к хатун пришасталось неукротимое желание изучить эти шторы лишь касанием своей руки.       Но вместо того, чтобы поддаться своему скромному желанию, служанка откинула своей свободной рукой ткани, с лëгкостью разведя их в противоположные стороны и позволив шторкам лишь изредка поблëскивать, словно что-то очень важное и необходимое надо было им до калфы донести в данный момент. Это в настоящие секунды Нигяр приходилось неведанной тайной, которое подгоняло свежее предчувствие, разом вспыхнувшее в женском сознании.       Неторопливые ноги несли служанку вперëд, по пути к исполнению собственного долга. Ровная спина, хоть и напряжëнная по просшествию усердных трудов, выполняемых Нигяр ежедневно, создавала ощущение непоколебимой уверенности в себе. Сосредоточенность на своëм теле позволяла точно понять, что делает эта хатун и где она находится, не взирая на то, что служанке и без того ощущения было всë запредельно ясно.       Порой, куда-то направляясь, мы находимся в не совсем полном ведении того, что происходит в сиюминутное мгновение. Жизненный путь очень часто мешает нам остановиться на месте, ведь нужно постоянно куда-то торопиться и стремиться к совершенству. А ощущая себя там, где мы действительно находимся в нынешнее время, нам становится непривычно от отсутствия каких-либо важных мыслей, несмотря на то, что покой, которого мы все так неустанно и нетерпеливо ждëм, на самом деле не угождает нашим принципам и стремлениям. Мы жаждем покоя и тепла, но всë это как раз и мешает большинству людей жить в спокойствии и удовлетворении собой. Вот парадокс: мы хотим быть спокойными, но это является истинным нашим препятствием, неутолимо твëрдой преградой для достижения собственных целей и исполнения самых заветных наших мечт. И как раз некоторые смелые мечтания и приходят к нам в голову только тогда, когда умиротворение приходит к нам. А умиротворение не приводит людей к обретению залога успеха, какое дело жизни не захватило бы тебя. Так мы думаем. Ведь у нас в приоритете сделать себя лучше наилучшим образом, но в тишине и покое мы можем лучше узнать себя и свой внутренний мир, как бы ни было это странно. Казалось бы, собственные думы только заставят сидеть на одном месте, и никакого продвижения к истине не последует. Но постоянно что-нибудь да делая, мы прикрываем свой истинный взор и видим лишь то, что у нас перед носом, что доступно почти каждому человеку — образ всего данного нам большого мира, который может постепенно и постоянно меняться. Но это всë всего лишь оболочка, и, в то время как мы видим то, что представляет наш взор, — где-то сделанное и исправленное человеком, а в других местах самой природой, то всë то, что нам представлено ощутить, понять и найти в себе, дано нам Всевышним и далее самими нами. Наши тела, наше подсознание и поистинне многогранные души показывают нам намного больше, чем мы предполагаем своим умом. Наши мнимые предположения связаны с тем, что наши действия — самое приоритетное, что может сделать нас лучше и создать новые судьбы, то, что направляет людей к желанной вершине. Именно они располагают людей к нам самим, только то, что мы делаем, позволяет нам набираться жизненного опыта, силы и ума. Но вот внутренний мир человека, многогранный разноцветными мыслями, грëзами о будущем и, конечно же, невероятными, порой, сновидениями, нами управляет. Часто это происходит крайне неосознанно для нас, ведь довольно часто эти самые мысли заставляют нас бояться, из-за чего мы хотим поскорее от них убежать, чтобы не томить себя излишними переживаниями, но именно человеческие думы управляют нашими желаниями и стремлениями, несмотря на то, что о чëм-либо поразмыслить мы можем совсем несерьëзно, даже не задумываясь как-то о том, что на чужие и свою, соответственно, судьбы они могут оказать невероятно мощное влияние. Конечно, человеческий мозг не отвечает за внезапные удары судьбы, которые чаще всего случаются из-за намеренных и случайных действий других людей, но именно в эти моменты человек начинает думать обо всëм плохом, вся его жизнь пролетает перед его внутренним взором, и тот начинает считать, что теперь он обречëн быть вне счастья и света на протяжении всей своей жизни. Только мысль управляет действиями человека, иначе бы он не делал ничего или совершал только то, что угодно другим. Но и те, другие персоны, прежде всего думают, чтобы заставить другого что-либо сделать. Человеческая мысль сильна: она даëт ощущение безопасности или тревоги, побуждает начать к чему-то стремиться, принять решение или что-либо отвергнуть из своего жизненного пути, чтобы пойти по нему так, как важно именно тебе. Но только тогда, когда с нами присутствуют желанные покой и тишина, у нас появляется возможность познать себя и свои стремления. И может назреть вопрос: а надо ли мне всë это, может, я иду не по своему пути, вопреки собственным желаниям и своей надежде?..       Невысокие каблуки женских туфель внушали непоколебимость твëрдости собственных движений. Взор служанки позволял ей ясно понимать, что кровать султанши совсем рядом. Чуть звенели банки с микстурами и настоями, отзываясь в ушах Нигяр привычным раздражением и совсем мягким беспокойством, а лëгкое дыхание освобождало женщину от разных негативных мыслей, несмотря на то, что им можно было дать причину, хоть и не такую уж и незначительную в своëм роде.       Умеренные колебания сердца еë совсем не тревожили, громко звенящий поднос теперь не доставлял женщине неудобства, а походка была лëгкой, словно Нигяр оказалась посреди какой-то нереальной красоты поля. Будто благоухающая сирень прикасалась к женскому носу, дыхание заставляло парить в мысленных облаках, дающих про себя озвучить дальнейшие фразы, которые надо будет сказать больной Госпоже. Мир перед калфой в теперешние секунды предстал в ясном свете, несмотря на то, что уже близилась ночь. И даже приблизившись к белому балдахину, заслонëнному пылью и микробами, Нигяр считала эту защитную ткань совершенством из всех возможных тканей, а женский взор пока не уловил значительное отличие этой картины, сейчас представленной перед еë глазами, от той, что была с того самого вечера, как заболела Хатидже.       Стальной поднос с помощью женских рук оказался на прикроватном столике не без привычного звона. Почти невыносимое раздражение от очередной непрошенной песни шумной посуды не успело поглотить разум Нигяр, так как служанка была в эти минуты настроена на другое. Худые руки калфы неторопливо прикоснулись к тонкому балдахину, аккуратно и почти бесшумно отодвинули ткань в сторону, после чего у Нигяр могло последовать слово почтенного приветствия по отношению к заболевшей, но только негромкий вздох острого удивления и одновременно почти невозможного ужаса смог вырваться из уст женщины. Исступление накрыло хатун тонким одеялом, чтобы пропитать еë скорым ядом, приводящим к страху и абсолютному неведению в теперешнем. Нигяр хотела что-то возразить, но еë горло будто стиснули мощными лапами внезапной тревоги и совершеннного непонимания, что женщина не могла даже обратиться к Всевышнему от такого оцепенения.       «Где же Госпожа? Почему еë здесь нет?» — лишь эти вопросы задавала себе женщина, даже не задумываясь, как будет более правильно сейчас поступить. Сердце более ощутимо застучало, и сожаление из-за осознания теперешних эмоций могло вот-вот до Нигяр дотронуться, но хатун себе этого не могла позволить никоим образом. Тернии еë смутившегося сознания направили женщину к одной успокаивающей мысли: «Да ничего плохого точно не могло случиться, нужно еë просто найти. Она точно находится где-то во дворце». И поэтому Нигяр сразу же повернулась в сторону двери, которая уж точно ей укажет ответы на вопросы встревоженной служанки.       Но именно тогда, когда хатун повернулась, она успела зацепить взглядом то самое, что Нигяр никак не ожидала увидеть прямо здесь. Знакомая женская фигура с пугающим своим содержанием стеклянным бутыльком сначала показалась калфе, но, резко дëрнув головой, служанка мгновенно покрылась ледяными золотыми монетами теперь уже одновременно от облегчения и внезапно возникшего страха. Осознание стремительно облило женщину адским кипятком, когда султанша чуть дрожащей рукой поднесла содержащую ядовитую жидкость колбу прямо к своему рту, чуть его приоткрыв, и поэтому в этот же миг служанка бешено затопала ей навстречу, резко и почти нагло из-за сильного испуга схватившись за колбу с жидкостью, которая чуть не вылилась прямо на еë одежду.       Испуганное и в то же время полное непонятной ненависти женское лицо показалось перед встревоженными очами служанки, заставив Нигяр просто застыть на месте и не отрывать свои пальцы от хрупкого стекла. Опомнившись, калфа оторвала взгляд от лица Госпожи и стала тянуть к себе ту колбу, не отрывая своих глаз от слабых пальцев Хатидже, которые соскальзывали всë дальше и дальше с поверхности твëрдого стекла. Калфа не говорила ни слова, хатун своим умоляющим и обеспокоенным за жизнь Хатидже взглядом неустанно просила султаншу насовсем оторвать свои руки от молчаливого хранителя яда, но Госпожа лишь косилась на Нигяр невразумеваюшими глазами, которым, женщина, видно, не могла поверить.       Черноволосая хатун, видя с облегчением, что в этот миг еë труды не напрасны, мягко коснулась пальцев Хатидже, чтобы аккуратно, без всякого вреда, снять их с опасного на этот момент стекла, но именно в эту секунду Госпожа укрепила положение своих рук и разом отняла у калфы бутылëк, в то время как Нигяр, практически не думая о реакции султанши на еë дальнейшие действия, опять схватилась за него, но менее крепко, чем в тот раз, из-за чего вдруг неожиданно колба упала на пол вниз, разбилась и выпустила из своего нутра жидкость, оказавшуюся на полу. Служанка сразу же схватила за руку Хатидже, чтобы еë отвести от острого стекла и травящей жидкости ради безопасности султанши, но Госпожа мгновенно отпрянула от рук прислуги и выдала из себя почти оглушительный крик в виде упрекающих фраз:       — Отойди! Что же ты натворила? Как ты вообще смеешь здесь появляться?       — Госпожа, простите меня. Но что я бы стала делать, если бы Вы умерли? — пыталась сделать Нигяр, чтобы султанша поняла еë намерения. — Зачем Вы это сделали? Вы же беременны, Госпожа! И Ибрагим-паша. Неужели Вы и о нëм не подумали?       — Какое тебе вообще дело до меня? — прошипела Хатидже, нервно приблизившись к калфе. — Для чего тебе это нужно? Кто тебе давал приказ сюда приходить? Кто? Скажи мне, Нигяр,— сказала женщина дрожащим голосом, словно после длительной истерики.       Калфа не знала, что и говорить. Султанша встала с ней рядом почти вплотную, даже ближе, чем к ней, порою, приближался Ибрагим во время важных разговоров. Хатидже испытующим взглядом смотрела на Нигяр, к горлу калфы подступила предательская горечь, а в тот момент, когда Госпожа вдруг резко нависла над лицом служанки, та отпрянула чуть назад и замотала головой. Заметив увеличение расстояния между обеими, Хатидже сразу же сделала ещë один шаг ей навстречу, а калфа теперь и не могла отойти назад, так как со стороны еë спины был уже диван, на который Нигяр и не смела садиться. Напряжение, прямо исходившее от разгневанной Госпожи, всë росло, и казалось, что это навечно, поэтому калфа сказала:       — Госпожа, зачем Вы... Что с Вами? Если на мне есть вина, так скажите! Но клянусь Вам, что я не хотела...       — Ты знаешь, в чëм твоя вина, не так ли, Нигяр? — с лëгкой усмешкой спросила Хатидже.       Калфа который раз сглотнула ком в горле, содрогание женского сердца, казалось, спустится до низа еë живота, а непрошенные слëзы так и норовили скатиться по щекам Нигяр, но один только голос заставил успокоиться служанку:       — Что за крики? — прозвучал обеспокоенный голос паши. — Что здесь случилось? Что за осколки?       Хатидже сразу же отпрянула от Нигяр, хотя в султанше ещë пылал неудержимый гнев. Она взглянула на своего супруга, но не наградила того милой ангельской улыбкой, чем всегда удостаивала Ибрагима, когда Хатидже всякий раз видела мужское лицо. Женский взгляд направил на встречу глазам паши стрелу предупреждения вместе со злобой, которая ясно читалась в глазах Хатидже. Визирь обратил внимание на явную нерасположенность Госпожи к нему, но все свои обидняки спрятал в затаëнном уголке своего подсознания.       — Госпожа, что с Вами? Почему Вы не в постели?       Хатидже не отвечала. Еë взгляд испепелял обоих — Ибрагима и калфу. Госпожа в один миг захотела направиться навстречу к своему супругу и приблизиться для того, чтобы показать, какой стала его любимая жена, но Нигяр вовремя еë остановила, так как на ковре лежало разбитое стекло. Если бы не калфа, то бы Госпожа прошлась по нему и поранила до крови свои ноги. Конечно, если бы Ибрагим еë не предупредил.       Расстояние разделяло двух супругов, один из которых непонимающим взглядом смотрел на Хатидже. Недоумение по причине гневного обличия его жены могло накрыть мужчину с головой, но этого не случилось, так как паше сейчас было больше всего важно, чтобы ему стало хотя бы чуть понятнее о том, почему здесь кричали эти две женщины.       — Что с Госпожой, Нигяр? Может, ты скажешь?       — Паша, я не знаю, как Вам сказать об этом...       — Говори!       — Паша... Она хотела покончить собой.       Сердце паши резко подпрыгнуло в тот же миг, когда служанка сказала ему последнюю фразу. Он почему-то несмело посмотрел на Хатидже, словно видел еë впервые. Жалость тоже присутствовала в мужских глазах, но явное несоответствие с тем, что изменилось в самочувствии Хатидже, и с теми желаниями, что вдруг появились у его Госпожи, сильно смутило пашу. Какой бы сильно ранимой Хатидже не была, он всë равно не мог поверить в то, что она способна на самоубийство. Неужели ребëнок в еë утробе не служит ей мотивацией для того, чтобы продолжать лечиться? Или, например, любовь еë супруга к ней? Не могла она так быстро измякнуть, просто не могла! Неужто разговор с государем не смог пойти на пользу Хатидже? Ибрагим не мог еë не жалеть, но и не злиться на поступок женщины был не в силах напрочь. Неужели султанша забыла об обретëнном ими счастье? А если нет, то что же Хатидже сподвигло это сделать?       Расстояние между мужем и женой разделяло огромное множество крошечных стеклянных осколков, но не везде они были разбросаны. И только по этой причине Ибрагим немного несмело зашагал к своей супруге, а затем встал с ней рядом, на что Хатидже отреагировала растерянным знаком вопроса в своëм взоре. Он осмотрел еë с ног до головы, а в глазах мужчины читалась явная боль. Там была горечь, скрытая ранее Госпоже во время еë болезни, но теперь она внезапно вырвалась наружу. Всë женское существо обволакивало мужское сердце острым трепетом, какой только бывает при обострении собственных чувств. Казалось, что в груди пылает огнëм, смешанные чувства ожесточились и разом вспыхнули комом в мужском горле. Ибрагим смотрел на лицо Хатидже и видел там отсутствие всякой жизни, что больше угнетало его разум. Она замерла и просто задумчиво смотрела на него, но больше не как на любимого мужчину, как это могло быть раньше. Странная ненависть была видна в еë карих глазах, и будто огненное пламя всë больше и больше вспыхивало, пока шло время, когда женщина смотрела на своего мужа.       Ибрагим уже не мог терпеть этих молчаливых мгновений и поэтому заговорил:       — Моя Госпожа. Хатидже. Зачем ты это сделала? Что тебя сподвигло на такое? У нас же будет ребëнок! Почему Вы так на меня смотрите, словно я Вам не любим вовсе? — всë это спрашивал паша, а в его глаза пронырнул отблеск светлой надежды.       — Так и есть, Ибрагим, — осипшим голосом ответила она. — Нет любви в этом грязном мире. А ребëнок... Без любви он вовсе не нужен.       Беспокойным взглядом паша всë глядел на Хатидже, пока та так же гневно на него смотрела. Еë испепеляющий взгляд был твëрдо устремлëн на лик Ибрагима, словно он совершил непозволительное предательство, для которого не приходится прощения. А паша не мог не прокручивать слова, только что сказанные Хатидже, поэтому он, чтобы показать свои истинные чувства, подошëл к своей Госпоже ещë ближе, мягко дотронулся до еë предплечий и уже норовил поцеловать в лоб свою жену, но та внезапно его оттолкнула своими речами:       — Не прикасайся ко мне, Ибрагим! И не приближайся! Пусть на твои плечи свалится та же боль, что меня настигла! Дайте мне умереть! Я хочу умереть!       Хатидже взвыла отчаянным плачем, который паша не слышал от неë ни разу в жизни. Ибрагим совсем не знал, как Госпожу утешить, хотя она являлась его любимой женщиной. До него не совсем доходило понимание того, почему султанша так гневается на него и, вообще, на весь этот мир, который точно не виноват в участи Хатидже, и поэтому Ибрагим был почти что бессилен.       — Не говори так, Хатидже. Прошу, не говори. Я не хочу слышать от тебя таких слов. Лучше ничего не говори. Я не позволю тебе умереть. Ты слышишь, Хатидже? Может, ты просто скажешь, что тебя могло так сильно разозлить?       Госпожа уже норовила заплать и крикнуть что-то совсем непозволительное, но она сказала, закрыв глаза:       — Ну почему, почему вы здесь оказались? Кто вам позволял здесь быть? Что вы хотите со мной сделать? Если успокоить меня и заставить захотеть жить дальше, то будьте вы все прокляты! Я скорее возьму на себя огромный грех, чем буду существовать в этом чертовско несправедливом мире. А вы тогда сгинете в той же яме, что сами мне закопали...       Госпожа шумно дышала, так как внезапно биение еë сердца участился и обрëл пост неутолимую боль. Страдать из-за собственных мучений Хатидже уже не имела каких-либо сил, поэтому Госпожа просто стояла на своих ногах, покорно смирившись со своими больными тяготами.       Ибрагим испытывал почти жгучее негодование, пока осознавал всë только сейчас сказанное Хатидже. Для него это было унизительно и столь болезненно, что захотелось развернуться и уйти, но этого мужчина не стал делать. Он не смог бросить свою супругу на произвол судьбы вместе с дальнейшими женскими действиями. Так говорила его совесть. Ибрагим не смог бы оставить Хатидже, столь обречëнную своим положением и ненавидящим весь этот мир, для женщины жестокий и теперь совсем не имеющий смысла. Он видел в еë глазах отчаянный взгляд, который слабым пеплом загорался, собираясь оттолкнуть любого, кто создаëт преграды на женском пути. Паше вдруг показалось, что Госпожа хочет накинуться на него, разорвать его во все клочья и устранить вовсе, но мужчина не отходил от неë. Ибрагим стоял с ней рядом, прямо перед Госпожой, которая молча смотрела своему мужу в глаза, от бессилия не шевеля своими тусклыми губами, чтобы сказать хотя бы одно слово. Ибрагим, несмотря на то, что видел женский взгляд, полный болезненной злобы, ясно понимал, что Хатидже просто потеряла смысл жизни из-за настигшей отравы, поэтому так горячо винит всех подряд в еë участи. Разумеется, паше хотелось понять свою жену, чтобы хоть как-нибудь ей помочь, хотя бы одним утешающим словом, чтобы та обрела снова стремление лечиться для дальнейшего выздоровления. Но Ибрагиму, в первую очередь, было важно, чтобы Хатидже его не оттолкнула снова, не бросала на супруга язвительные слова от настигшего горя. Мужчина хотел, чтобы та скорее поняла, в ближайшие минуты осознала, что он не собирается причинить своей любимой какую-либо боль или не пытается испытывать к султанше равнодушие или обиду, которая могла на самом деле в этом случае иметь должную причину. Ибрагим желал, чтобы Хатидже Султан, его изящный красный тюльпан, который на доступен никому, кроме него, ни за что не завял.

***

      Госпожа сидела полулëжа на супружеской постели. Как и раньше, ею одолело абсолютное равнодушие, но только слëзы, текущие по еë щекам, могли показать истинное настроение Хатидже. Балдахин не закрывал ей вид на убранство в этих покоях, да и еë муж был с ней рядом. Он сидел около неë, сбоку на самой кровати, на что Хатидже почти никак не реагировала. Женщина смотрела перед собой и считала секунды, которые она теперь суждена проводить вместе с Ибрагимом и живой.       Паша пока не осмеливался касаться до супруги и что-либо вообще говорить. Он лишь смотрел на неë, размышляя, что им обоим делать в этой трудной ситуации. Госпожа больше не желает лечиться жить, винит всех в своей беде и даже обрушивает на своего любимого слова ненависти. А он, Ибрагим, Великий Визирь государства великих османов, всë не может найти ответ на вопрос: что нужно его любимой, чтобы жизнь ей казалась подарком?       В один момент паша не смог сдержаться и коснулся до ладони султанши. Хатидже краем глаза взглянула на мужской жест, но затем вернула свой взгляд на прежнее место, похоже, только делая вид, что ей всë сейчас безразлично.       — Хатидже. Скажи мне что-нибудь, — начал паша.       Госпожа всë молчала. Тишина над ними нависла едким пламенем томного ожидания. Присутствие для каждого из супругов их обоих в этих покоях казалось беспреревным мучением, так как никто из них не мог в этот момент что-либо сказать.       Но вдруг Хатидже повернулась. Она взглянула на своего мужа, будто искала в его внешнем облике спасение. Его твëрдые черты лица и сейчас казались Госпоже родными, а чувствуя приятное тепло его ладони, она вдруг будто впервые поняла, кем для неë является мужчина.       Паша смотрел на жену, выискивая в еë всë таком же ангельском лице уловимую надежду на счастье. Потерять Госпожу для него было чем-то похожим на кошмар. Мужчина не хотел даже представлять такое, но из-за недавних действий Хатидже приходилось. Это еë воля — жить или умирать, но Ибрагим не понимал, почему супруге захотелось потерять своë существование здесь, со своим любимым и дочерью. Паша усердно молил Аллаха, почти что не крича, чтобы Хатидже захотела жить снова, не взирая на те муки, которые для женщины стали настоящей могилой.       Хатидже вдруг крепче схватилась за мужскую руку, что Ибрагим вспрянул.       — Ибрагим, ты здесь. Ты рядом со мной... — говорила Госпожа усталым тоном, но так, что паша вдруг расслабился почти всем своим телом.       — Да, я здесь, рядом с тобой, Хатидже! Скажи мне: ты теперь хочешь жить? Я жду Вашего ответа, моя Госпожа.       — Я не знаю... Я отвечу, если ты мне скажешь, Ибрагим...       — Спрашивайте, моя Госпожа.       — Почему я отравлена?       Паша ответил не сразу. Он подвинулся к ней чуть ближе и взял своими обеими руками ладони жены.       — Госпожа, нам это неизвестно. Но отравить хотели не Вас. Это мне хотели навредить, а Вам просто не повезло. Можно сказать, Вы пожертвовали собой ради того, чтобы я был жив и здоров.       Хатидже вдруг ахнула от слов, только что сказанных еë мужем. Она была очарована их смыслом и даже почувствовала странную лëгкость на душе. Султанша невольно усмехнулась и не смогла сдержать лëгкую улыбку.       — Получается, что ты мог умереть? Выходит, я спасла тебя?       Паша кивнул головой.       — Ибрагим, — сказала Госпожа, взяв теперь обеими ладонями крепкие мужские. — Я теперь счастлива, что так получилось. Я бы не смогла пережить такую боль утраты. Ведь я живу для того, чтобы быть с тобой!       — Хатидже, — обратился к ней Визирь, радостно усмехнувшись, — я тоже живу только для этого. Ведь я в нашей любви нашëл ту истину, которую я долго искал! И если бы ты сумела умереть, я тоже бы не смог не страдать от горя... Не хочу об этом думать. Так что, Хатидже? Что ты скажешь?       — Что ты имеешь ввиду, Ибрагим? О чëм ты?       — Ты будешь лечиться, чтобы жить? Будешь стараться ради нашего семейного счастья в этом дворце?       Недолго думая, Госпожа ответила:       — Да, мой любимый. Только ради тебя.       Улыбки вспыхнули у двух супругов почти одновременно, и теперь Ибрагим и Хатидже смотрели друг другу в глаза с искренней любовью, а у Госпожи всë больше и больше виднелись слëзы настоящего счастья и предвкушения будущего, о котором она долго мечтала.       Вдруг осенний дождь застучал по окну. Но гром так и не сумел отозваться...