Глава XXVII
15 августа 2021 г., 18:27
Золотистые солнечные лучи заплескались в вышине облаков. Своими длинными языками они тянулись до всевозможных окраин османских земель, весело и шаловливо скача по крышам высоких сооружений. Золотистые искры огромного горячего светила простирались по всей земной поверхности, успевая проскальзывать и в неприметные уголки вместе с еле видными щелями тëмных загадочных мест многогранно обустроенного великого большого города, а также отдавали блеском на поверхности открытой кожи его жителей, успевающих пройтись по просторным улицам, не затемнëнным многочисленными могучими кронами высоких деревьев, среди сильной занятости усердным трудом и прочими важными попечениями вместе с непоколебимой сосредоточенностью на завтрашнем дне. Ненавязчивый порыв ветра не нуждался в чьëм-либо одобрении — он окутывал каждого, кто попадался ему на неторопливом пути, лаская различные своей окраской темперамента и духовности человеческие сердца и в то же время играя с длинными мягкими локонами распущенных женских волос, не очень продолжительное время щекочущих лица, шеи и плечи хатун, пробудившихся в такую светлую рань. Солнце в столь молодое утро довольно скоро сумело предстать перед всей османской землëй и даровать их обитателям свои многократные поцелуи в виде мимолëтного загара, а их братьям меньшим — щебечущим птичкам, например, — а также красочным дарам прекрасной флоры неутолимую инстинктную тягу к полноценной жизни. Горячей звезде уступали место многочисленные кучевые облака, медленно плывущие по голубой небесной глади, в то время как само яркое светило не желало давать проходу тем белоснежным чистым покрывалам, словно врагам, которые, будучи раньше верными друзьями, совершили непозволительное предательство по отношению к теперь уже прежней подруге.
Крепкие стволы взрослых деревьев готовились к скорым погодным изменениям. Мудрая древесная кора всем своим нутром ощущала приближение осени. Многолетние хозяева благородных земель обширного государства османов были могучи своим почти непредвиденным ростом и поэтому прекрасно видели обзор на большой город, который часто могли встретить неопытные по своему полëту птицы. Всë простирались обширные леса, насыщенные своей зелëной листвой, древесиной, дикой живностью и различной мелкой растительностью, среди которых следовала длинная широкая тропа, неровность и рыхлость которой были намечены за долгое время ловкими и крупными конями и лошадьми, да и самими протяжными временами, которые приводили на этот путь живущих в этих окраинах людей совершенно разного происхождения и возраста, которые часто спустя какое-то время оказывались на берегу Мраморного моря, к которому и принадлежит знаменитый для всех нас пролив Босфор. Никакие признаки природы не смогли бы нам в этот момент доказать, что осень уже открыла живым существам свои двери в свой волшебный мир, полный золотых красок и нахлынувшей тоски по прежним временам одновременно, так как природа оставалось всë такой же летней, словно загадочное холодное время года даже не собиралось начинаться: листва не пестрела, стволы и кроны деревьев не слабели, сильный поток воздуха, веющий своим укоризненным холодом, не кружил над вечной землëй, не вытворял свои привычные трюки, смеясь над непредвиденностью его существования, обитающего у весьма оптимистичных граждан в их сознании по причине отсутствия печальный дум в головах людей о неизбежности наступления противной прохлады с частыми дождями. Но лишь в самом городе, особенно шумном с самого утра Стамбуле, можно было увидеть яркие изменения, которые несомненно означали настоящий приход грядущей осени.
По всем городским улицам, от мала до велика, прогуливалось огромное количество людей, несмотря на то, что в такое раннее время выходит на улицу обычно не так много жителей и точно во многие разы меньше. Массовые гуляния проводились с самого утра, а готовились к ним заблаговременно, на некоторые дни раньше, так как праздник, начинающий свои хлопоты и веселья уже сегодня, являлся одним из самых важных уже много лет подряд в Османской Империи. Курбан-байрам мигом располошил городских жителей и наконец-таки сумел пробудить граждан, лениво возлегаюших на своих постелях и диванах у себя дома, которые чего-то всë время да ждут весëлого и увлекательного в жизни, того, что может послужить какой-нибудь забавой, минующей всевозможные скуки вместе с томными в четырëх стенах увязаниями. Праздник жертвоприношения Ид аль-Адха выпустил всех на улицу сразу же по пробуждению, чтобы принять хоть какое-нибудь непосредственное участие в громких народных гуляниях. Соблюдение всех церемоний строго прослеживались Султаном и специальными людьми, предназначенными для наведения особого строго порядка в большом городе. Ходячие на канатах и акробаты создавали пëструю атмосферу на улицах и удерживали интерес граждан, а все горожане были замотивированы и вынуждены поздравлять друг друга со священным праздником, а на столах подавали в большом количестве блюда из свежего мяса. Бараны были самым главным атрибутом для данного празднества, а их, как полагается, привносили в обязательную жертву.
В апартаментах самого Повелителя тоже царила атмосфера этого грандиозного праздника, особенно, в те моменты, когда все посещающие его покои оказывали Сулейману всë большее уважение, почтенно поздравляя мужчину с Курбан-байрам. В гареме также друг друга все поздравляли со священным днëм, справляя этот праздник поеданием свежей аппетитной халвы. Приëмы пищи также снабжались вкусным мясом, правда, блюда для рабынь, обделëнным вниманием падишаха, были намного скромнее, нежели у господ, имеющих в этом преимущества. На девушек, принадлежащих Султану, сыпалось достаточно монет, чтобы успеть поймать их для своего блага и стремительно уловить крепкими и быстрыми пальцами своего сознания ясное понимание, что радоваться надо каждому дню.
Прекрасным утренним мгновениям не могла не радоваться и главная калфа дворца на Ипподроме. Нигяр была хорошо осведомлена о наступившем празднестве, но еë позитивным настроем управляла вовсе не это понимание и не атмосфера, которую женщина была способна ясно прочувствовать во время приготовлений праздничного завтрака для Великого Визиря, его жены и Госпожи Мелек. Почти ничего не значил для Нигяр день этого столь важного жертвоприношения, так как совсем другое ей принесло приятное душевное успокоение.
Лëгкое умиротворение мыслей поглотило женский разум, а затем стремительно расплавилось среди горячего кипятка в виде столь неожиданного облегчения, которое до этого дня долгое время никак не могло твëрдо устоять среди сильной тяготы забот вследствие последних нагрянутых событий. Пробуждение утром было одним из самых лëгких, что вообще могли присутствовать в жизни служанки. Нигяр ранние утренние пробуждения терпеть не могла, поэтому хатун по этой причине, в первую очередь, и мечтала стать Госпожой, имеющей беспредельную волю вставать тогда, когда ей только угораздит в голову такое желание. Но в этот день веки расхлопнулись сразу же по пробуждению женщины и даже не думали как-то слипаться. Картина перед глазами, моментально возникшая перед взором Нигяр во время подъëма, была ясной и казалась ещë более красочной, чем это могло быть раньше. Комната казалась светлой, несмотря на то, что не были сдвинуты в противоположные стороны шторы, чтобы увидеть вид на дворцовый двор из небольшого скромного окна. Дыхание в груди впускало в горло неуловимую женскими мыслями прохладу, которая наполняла калфу чувством жизненной полноты и непревзойдëнной лëгкости внутренних процессов, некоторые из них в женском организме до прошедшего дня почти целую неделю ощущались тяжким свинцом, давящим на сердце, создавая унизительное волнение, предательски застрянувшим в горле, отзываясь терпкой горечью беспокойных переживаний за судьбу опечаленной семьи, а также безустанно шалящим в животе, впуская туда неослабную напряжëнность и томительную натянутость, которые вселяли почти необузданную тревогу в женский разум. Беспорядочные мысли больше не тревожили служанку, так как в еë голове они теперь стали более организованными и понятными даже для самой Нигяр. Благодаря такому ясному и почти невообразимому осознанию калфа хотела наслаждаться каждой минутой своей жизни, которую сумел подарить ей столь милостивый Всевышний, и маленькие крупицы того мгновенного постижения разума скоро рассыпались по всему женскому телу, а затем постепенно расплавились от тепла души служанки, оставив после своего существа только лишь животворящие думы и почти ощутимые своим ударом звоночки, крошечным намëком напоминающие о том, что прошлое, настоящее и будущее не способны существовать друг от друга по отдельности.
Всего одна мысль позволила Нигяр полноценно расслабиться всем своим телом и разумом, словно ничего не происходило, словно никакая беда не успела накрыть с головой султаншу вместе с еë родными и близкими, будто всякая плохая мысль являлась наипростейшей игрой воображения и ума, верно всë происходящее было лишь кошмаром. Женское сердце трепетало в светлом благоговении при одном лишь понимании того, как сложились теперешние обстоятельства в этом дворце, а сама Нигяр словно впервые осознала, что судьба человека может так скоро и непредвиденно измениться. Данное прозрение возникло в голове калфы в тот же миг, как только она смогла получить удивительное известие об изменении места службы Нигяр — уже не во дворце Султана Великолепного, а во дворце, принадлежащем самому Великому Визирю Ибрагиму, который успел так бесповоротно и даже в какой-то степени невероятно покорить женское сердце, уже давно искушëнное в любви и жаждущее тогда давно, ещë во время службы в Манисе, найти того самого, кто сможет хотя бы одним своим видом дать ей тепло и полноту, которых порой Нигяр так не хватает среди кучи надоевших забот. Паша, будучий тогда ещë простым сокольничим, запал ей в душу, но женщина не могла никогда и подумать, что та простая симпатия может вылиться в настоящие светлые чувства, в реальную любовь.
Но события, нахлынувшие с головой всю семью Ибрагима, да и не обошлось без слуг, по-своему неравнодушных к случившемуся во дворце, сумели необыкновенным образом поразить разум женщины, что Нигяр стало казаться, что это произойти не было должно. Ведь Ибрагим и Хатидже заслужили обретëнное ими счастье, они крепко и безудержно друг друга полюбили, верно, совсем не догадываясь о том, что их ждëт непревзойдённым дар в виде их совместного брака, не вдали друг от друга. Они полюбили всем сердцем, жертвуя многим, что у них имеется, но всë же воссоединились узами тëплых чувств и подписали значение из истинной любви указом об их единстве. Не это ли истинная судьба? Неужели супруги, связанные самым светлым, что может присутствовать в их пока ещë молодых, совсем ещë не изувеченных жизнью и судьбами других сердцах, заслужили такой удар судьбы, представленный злосчастной отравой от какого-то злодея, пока ещë точно не известного паше и самой Нигяр, у которой имеются на этот счëт свои подозрения? Неужто на их душах лежит какой-то тяжкий грех? Что муж и жена могли такого натворить, чтобы терпеть такие муки? Хотя Нигяр никоим образом не пересекалась с семьëй Ибрагима и даже не являлась их подругой, женщина всë равно не могла не проявлять искреннее сочувствие к больной и созависимым от еë судьбы, сколько бы калфа ни отрицала тот факт, что она не имеет никакого особого значения для этой семьи, для которой Нигяр — обычная примерная прислуга. Калфа, будучи очень проницательной, могла ощутить практически всë то, что могла испытать ранимая Госпожа за всë то время, что ею управляли равнодушие и гнев, обращëнный на весь окружающий мир. И Ибрагима она сумела понять: всевозможные негодования, опасения и сомнения сумели овладеть Великим Визирем в один только миг, так ещë теперь в его обязанностях выведать того самого предателя и учинить его в своëм злодеянии.
Но произошло настоящее чудо: Хатидже Султан заново полюбила эту разноцветную жизнь и этот многогранный мир, что захотела сама продолжать лечиться, без всяких потусторонних убеждений и мотиваций. Для калфы это событие являлось в действительности необыкновенным чудом из всех непомерных чудес: поскольку султаншу крайне сложно переубедить в чëм-либо, даже в чëм-то таком важном, от чего зависит еë собственная жизнь или жизнь еë любимейшего супруга, Нигяр в данный момент почти не верилось, что Госпожа смогла отбросить все свои мнимые убеждения и страхи, отклеила от себя липкую смолу навязчивых мыслей, от которых порой потом бывает крайне трудно оторваться, а затем и переубедить самого себя, свой разум и собственное сердце, рассказывающее гораздо больше, чем логика человека, в том, что человек неосознанно себе внушил и стал и далее полагать, что это является правдой, самой истиной, и теперь никакого выхода ему не найти. И Хатидже действительно тогда поверила в то, что смерть теперь с нею рядом, раз она отравилась таким серьëзным ядом, что сама подготовилась к собственнму исчезновению. Но что-то неизведанное и неясное Нигяр заставило думать иначе сестру Султана. Калфа об этом успела задуматься, но не посчитала необходимым как-либо докапываться до причины, так как еë душа теперь радовалась как никогда, а женский взор стал более ясным на этот мир, ведь ещë вчера он обращал внимание лишь на то, что напрямую или косвенно связано с болезнью Хатидже.
Закончив с приготовлением праздничного завтрака для семьи паши, служанка отправилась торопливым шагом из зала в коридор, где размещалась прихожая дворца. Нигяр хотела было отправиться к себе в комнату, но остановилась. Кое-что ранее ей неизведанное и по-настоящему новое возникло в женском сознании, что калфа ощутила приятное оцепенение собственных мыслей, сосредоточенных на настоящем мгновении. Это было озарение. Оно являлось осознанным, так что служанка всем своим умом ясно понимала, что новая дума найдена ею в этом непримечательном месте. И Нигяр даже показалось, что она обрела новую жизнь или очутилась в совершенно другом теле. Но так позволили хатун так думать лишь еë ощущения. При увиденном калфа не чувствовала приятного телесного озноба или, например, безмятежной или безудержной радости, одухотворяющей эйфории, какого-либо ещë приятного чувства или эмоции, которые бы могли позволить понять новое неведение. Только прикоснувшись к тëплой стене, женщина внезапно ощутила, как сильно ей дороги окрестности этого дворца. Осязание подарило Нигяр спокойствие и тепло, и она даже успела решить, что зимой эти плотные стены будут согревать и охранять всех жителей дворца от любой опасности, какой она бы ни являлась.
Воспоминания. И они прояснились в женской памяти за одно лишь мгновение, как только Нигяр успела выйти из зала. Калфа была готова прослезиться. Грëза о первом еë появлении в этом здании, сначала в этом коридоре, взбудоражила разум женщины, словно не могла в это поверить. Столько прошло времени, и она до сих пор здесь служит, а успела Нигяр увидеть и узнать многое. Сердце хатун всë ещë скучало по временам в султанском дворце, особенно, когда та служила рыжеволосой любимице государя, но калфа почувствовала себя почти самой счастливой женщиной на этом свете, когда поняла, что уже долгое время служанка выполняет свои обязанности в этом месте, в котором живëт сам Ибрагим. Здесь она успела этого мужчину ещë крепче полюбить и наконец-таки принять свои тëплые чувства к нему, подружиться с его дочерью, которая до сих пор к служанке привязана расположением к той и беспрекословным доверием, а также познакомилась, подружилась со слугой Идрисом, с которым приехала вместе сама гостья паши, Мухсине-хатун. На территории одного дворца Нигяр провела столько времени, но хатун показалось, что она увидела весь мир, всю жизнь. Словно здесь какая-то отдельная вселенная, служанка так думала, так как многое успела она видеть. Но это многое проявлялось вовсе не внешне, а намного глубже. Столько разных эмоций Нигяр успела пережить, что их количество и многогранность не может сравниться с теми, что служанка могла испытывать раньше, пока впервые не шагнула в это место ногами, привëдшими их обладательницу в обитель страхов, новых обретений и осознаний.
Новая одухотворëнность поглотила женский разум, что Нигяр не могла сдержаться от того, чтобы выйти на свежий воздух. Она сама лицезрела вид на двор через окно и видела там, какое сегодня яркое солнце. Это желание вспыхнуло так же быстро, как какой-либо страх мог назреть у неë в самые жуткие непредвиденные минуты, а сама Нигяр не успела и поразмыслить, для чего ей нужно выйти на улицу.
Прелесть раннего пробуждения смогла впервые познать калфа. Очутившись своей твëрдой обувью на такой же земле, Нигяр всеми вибрами своего разума уразумела, насколько реален взор перед еë глазами. Всем своим существом, каждой клеткой своего тела, служанка ощутила настоящее счастье. Неужто такое бывает, что осознание собственного существования доходит до тебя лишь в некоторые мгновения?
Солнце было ярко, да и растительность оставалась всë такой же пëстрой, как раньше. Но видимость это ли или самая настоящая реальность? Может, осень уже давно наступила, а люди находятся в забвении под чарами ярких красок лета? По календарю она уже давно, но ведь перед глазами лето, и этому Нигяр была рада. Чувство тоски, ощущаемое почему-то именно осенью, совсем не нравилось калфе, несмотря на то, какое настроение могло преобладать в золотое время года — хорошее или плохое. Но одни странные размышления, вызванные выходом на улицу, никак не могли выйти из головы Нигяр.
«Неужели наши настроения так напрямую зависят от погоды? Что тогда можно ждать от этой осени? Что она теперь готовит, если всë и так уже наладилось?»
Как бы ни хотела сама калфа думать об этом, всë погружаясь в вечные философские мысли, Нигяр всë-таки смогла от них оторваться, так как встретила своим зорким взглядом Идриса-агу, который вопрошаюшим и весьма скрытным, сдержанным взглядом посматривал на служанку. Хатун завидела своего друга, с которым в последнее время Нигяр стала часто общаться, так как ей не доставало простого общения с человеком, без всяких условностей, правил и предусмотрений. Да и вообще этот ага для неë являлся просто хорошим человеком, который, как оказалось, о многом знает и особо хорошо разбирается в природе. Нигяр посчитала Идриса неординарной личностью, образованной, так что служанке его компания была всегда ей по душе.
Калфа тоже вопросительно посмотрела на слугу. Ей было видно, что что-то нужно тому от Нигяр, хотя Идрис всегда выглядел очень скромно, с кем бы ага ни находился. Хатун могла так долго дожидаться, чтобы слуга Мухсине что-нибудь сделал или предпринял, поэтому Нигяр зашагала сама к нему, а когда приблизилась к Идрису, сразу же услышала мужские слова приветствия:
— Доброго утра Вам, Нигяр-калфа, — в такой же учтивой манере, как это было прежде, промолвил Идрис.
— И тебе того же, Идрис, — ответила взаимностью калфа. — Ты, верно, хотел мне что-то сказать? Или я ошибаюсь?
— Да, так и есть, Нигяр-калфа. Меня попросили Вам кое-что передать.
— Передать... — принялась уже служанка предполагать всех тех, кто мог ей что-то поручить или чего-то попросить. — О чëм ты?
— Мне передали одно письмо. Сказали из Топкапы.
— А об адресате тебе ничего неизвестно? Тебе что-то ещë говорили?
— Нет, ничего. Только известно, что это послание из дворца Повелителя, и всë, больше ничего мне не ведано, Нигяр.
Калфа так и осталась стоять на одном месте с особенно задумчивым выражением лица, пока не взяла странное письмо с неизвестным ей адресатом из рук Идриса.
***
Паша, закончив с завтраком, сразу же отправился ещë раз проведать свою Хатидже. Как оказалось, она ещë спит, и поэтому Ибрагим, к его сожалению, не мог сказать каких-либо тëплых слов поддержки, понимания и любви своей любимой. Но во время сна Госпожа улыбалась. Видно, султанше начало сниться что-то хорошее и радостное, может, что-то интересное и захватывающее своим сюжетом и атмосферой. Мужчина не мог не умиляться и не удивляться данному ему видению, а сам факт того, что теперь за Хатидже не стоит так сильно беспокоиться, и что она сама уже готова жить без лишних тревог и волнений, полностью удовлетворял мужской разум и ублажал своей лаской, заставив Визиря несдержанно улыбнуться от данного осознания. Покинув Хатидже, паша поспешил на улицу, чтобы уже поехать во дворец. Ибрагим был отлично осведомлëн в том, что сегодня необходимо приехать в султанский дворец чуть заранее, так как ему, как и всем пашам и беям, надо успеть к утреннему намазу во дворце Топкапы, чтобы не показать отсутствие уважения к Повелителю и осведомлëнности в должных обычаях и традициях священного праздника. Именно по той причине Ибрагим и спешил отправиться к карете. Видимо, из привычки или по каким-то ещë другим причинам паша вышел через не ту дверь, которая является центральным входом во дворец, а ту, благодаря которой сразу виднеется привычный дворцовый двор: беседка, статуи, цветы, другая растительность... Но Ибрагим спешил, поэтому он сразу развернулся в сторону повозки. Но лишь одна женская фраза сумела его остановить: — Благодарю тебя, Идрис, я посмотрю. Паша сначала упëрся взглядом на вид перед собой и задумался, что, может, он догадался, из чьих уст прозвучали те слова, а потом заинтересованно обернулся назад, не поворачиваясь своим телом полностью в ту сторону. И действительно: там стояла его верная служанка вместе со слугой Мухсине-хатун. Сначала Ибрагим поразмыслил, что это они дворцовые дела выясняют: может, они друг другу помогают. Но в тот самый миг, как только мужчина увидел, что те друг другу улыбаются и вместе смеются, паша вдруг совсем позабыл, что ему, в общем-то, надо было уже отправиться во дворец Топкапы, и не смог свести глаз с тех двоих. Мужчина решил, что рабыня и раб просто-напросто хорошо ладят, что это их дружеские отношения так сплотили, и поэтому он не захотел углубляться в свои размышления. Но заметив какое-то письмо в руках женщины и услышав следующие слова Идриса, Ибрагим озадаченно и медленно развернулся к тем двоим полностью своим корпусом: — Я знаю, Нигяр-калфа, что это может прозвучать как-то странно, но я бы хотел, чтобы у Вас на лице всегда была такая же улыбка, как секунду назад. Вам она очень идëт... Калфа не могла не смутиться только что прозвучавших слов из уст аги, поэтому та сразу же улыбнулась, незаметно для себя выполнив просьбу Идриса. Но Нигяр сразу же вернула прежнее положение своих губ и посмотрела на лист бумаги с посланием. Взглянув на Идриса снова, хатун заметила, что его глаза по какой-то причине заинтересованы ликом Нигяр, поэтому калфа почувствовала себя немного неуютно и решила развернуть поскорее их разговор: — Ладно, Идрис, я думаю, что нам стоит пойти выполнять наши обязанности. Если хочешь, то мы можем поговорить в следующий раз. Что скажешь? — Да, конечно, Нигяр. Я буду ждать Вашего желания поговорить, — сказал Идрис, в этот раз резко отвернув свой взгляд от внешнего облика служанки. Ибрагим прекрасно видел всë, что сейчас происходило и было слышно. Он лицезрел в этот момент, как слуги перемениваются собственными взглядами, и почему-то видел в этом какую-то тайну. Паша всë не отрывал от них глаз и в каждом их движении, взгляде и слове улавливал определëнный смысл, словно проверяя Идриса и Нигяр в том, что они сейчас ничего плохого и неуместного не натворили и не собирались. Визирь хотел свести теперешние свои размышления на «нет», но от собственных мыслей пока не был способен сбежать, несмотря на то, что у мужчины не было особого желания выяснять, что между теми обоими происходит. Новые сомнения одолевали разумом Ибрагима, что ни о чëм другом он думать не мог, а когда Идрис неторопливо поспешил во дворец, несмело поглядывая на главную калфу дворца, широкое недоумение сразу же напало на Визиря и поглотило его, словно преступление по отношению к самому нему было только что совершено на глазах Ибрагима. Ясное понимание недавно происходящего вызывало у паши непомерную злость и яркое раздражение. Всë то, что он увидел, являлось для Визиря неприемлемым и нарушающим все уставы и законы, касаемые попечений слуг. Ибрагим прекрасно видел, как те обменивались взглядами и как Идрис украдкой посматривал на Нигяр, а также хорошо слышал, какими фразами они говорили. Они друг к другу обращаются и относятся с учтивостью и пониманием, а слуга неустанно восхищается калфой и даже говорит с ней на «Вы», словно по уши влюблëн. И то письмо, прямо сейчас крепко лежащее в руках задумчивой Нигяр, не могло не вызвать подозрений насчëт тех обоих у Ибрагима. Кто же такое передаëт? И что там может быть вообще написано: неужто любовное послание от самого Идриса-аги? Чуть немного подождав, пока тот подозрительный для паши ага окончательно исчезнет с его поля видения, Визирь спокойной, но чутка напряжëнной поступью зашагал в сторону Нигяр, в то время как та радостно развернулась к своему возлюбленному и с приветом улыбнулась. Всë ещë держа в своих ладонях свëрнутое письмо, калфа сложила руки перед собой и, когда Ибрагим к ней приблизился окончательно, учтиво поклонилась по обыкновению. — Доброе утро Вам, Паша Хазретлери. Надеюсь, Вы не голодны? Может, Вам ещë что-нибудь нужно? Паша сперва не ответил. Сначала мужчина с одобрением посмотрел на лицо Нигяр с милой улыбкой и с таким же поразительным блеском в женских глазах. Но затем Визирь переметнул свой взгляд на еë ладони. Он успел сразу заметить, что в них лежит свëрток бумаги. С тем же недоумением Ибрагим смотрел на тот торчащий из рук листок, но того в его взгляде было мало. Только какая-то заинтересованность была видна в мужских глазах, чего не могла не заметить Нигяр. Служанка была немного смущена таким направлением глаз паши и поэтому взглянула на него с явным знаком вопроса, не решаясь озвучить свои мысли. — Скажи мне, Нигяр, что это такое у тебя в руках? — с насмешкой в лице и голосе внезапно спросил Ибрагим. — Это, паша? — немного напряжëнно задала вопрос Нигяр, покосившись глазами на свëрток. — Да, об этом послании я и говорю. Просто скажи мне, что это. Калфа вопросительно смотрела на Ибрагима, не зная, что ей вообще ответить. Она сама не знает ответ на данный вопрос, а паша ждëт от неë обязательного ответа. Лëгкое беспокойство в ней пробудилось, словно всей той душевной лëгкости вовсе не было, и никакие осознания и понимания не преследовали Нигяр. Женщина смотрела то на неведомое ей самой послание, то на пашу, насмешливо и выжидая глядящего на калфу, и сейчас она была в полном замешательстве. И почему же Ибрагима так заинтересовало это письмо? Может, он слышал еë разговор с Идрисом? — Так ты не скажешь? — всë докапывался до истины Ибрагим. Сердце в женской груди мигом пустилось во всë больший пляс, когда Нигяр услышала последний вопрос Визиря, и поэтому калфа жутко боялась вымолвить пусть бы одно слово. Но через какое-то время калфа приятно осознала, что в этом письме, раз оно из Топкапы, скорее всего, ничего неуместного не имеется, поэтому калфа сказала: — Паша, я боюсь, что пока я не могу ответить на этот вопрос. Мне известно лишь то, что это письмо из Топкапы. Адресат мне не ведан, мой господин. — Хм... — призадумался паша, прокручивая в своей голове все возможные «за» и «против». — Раз ты не можешь ответить, то, значит, это секрет, Нигяр-калфа? — задал он вопрос, всë так же усмехаясь над взволнованной хатун. Нигяр снова вопросительно посмотрела на пашу, не понимая, почему Ибрагим так в ней сомневается. Неужели он о ней что-то узнал? Не дай Аллах про то, что у неë случилось с Хюррем Султан! При той ужасающей мысли у Нигяр сразу же подскочил ком к горлу, а она сама почувствовала, как резко и неожиданно прошëлся по ней холодный озноб ужаса и страха. В абсолютном непонимании служанка глядела на Визиря и не могла пошевелиться. Вдруг паша приблизился ещë ближе к хатун и осмотрел еë с головы до пят, словно думал, что во внешнем облике женщины он сумеет найти ответ. — Просто скажи мне, кто дал тебе письмо и кто адресат. Я должен это знать. Кто знает, может, это тот самый предатель, что посмел отравить Хатидже Султан? — предупреждающим тоном спросил паша. — Паша, мне Идрис-ага передал послание. А адресата я не знаю... — Значит, Идрис-ага тебе передал? Я всë правильно понял? — всë так же насмешливо спрашивал Визирь, испытывая явное раздражение при упоминании даже в собственных мыслях того слуги. — Ну да. Так и есть, паша. Но что тут такого? Я не понимаю... Та привычная насмешка внезапно исчезла с лица Ибрагима. Брови поползли вниз по переносице, а глаза мужчины вмиг помутнели. Руки Визиря чуть напряглись, а в его голове крутилось лишь одно имя — Идрис. Для Ибрагима этот слуга за считанные минуты успел стать врагом, несмотря на то, что паша к тому ни разу не подходил и даже ни слова не говорил. Понимание того, что Нигяр и Идрис совершают непозволимое, неутолимо пашу раздражало и почти полностью выводило из себя. Ибрагим не желал, чтобы нарушались порядки во дворце на Ипподроме и его территории, да и непослушания мужчина терпеть просто не мог. В том случае, если бы здесь остался слуга Мухсине-хатун, то грек тут же бы сжал его плечи и высказал всë, что думает об Идрисе, а также того распросил обо всех его встречах с любимой калфой всей семьи Ибрагима. Если бы его сводная сестра была не против, то паша бы тотчас прикончил агу безо всяких договорëнностей и прощений. Совершенно неуместное поведение слуги внушало Ибрагиму ужас и негодование, что паша мог прямо сейчас громко накричать на Нигяр, но не стал по причине того, что в его приоритете было другое. Паша вдруг резко схватил служанку за руку. Нигяр сразу же вздрогнула от неожиданности, но потом не смела как-нибудь пошевелиться, так как хатун теперь пребывала в полной растерянности. Она просто застыла на месте, она ужасно боялась что-либо сказать или сделать, не зная даже, что было бы сейчас уместнее всего предпринять, чтобы не показать отсутствие уважения к Ибрагиму и одновременно не позволить мужчине что-нибудь с ней сделать унизительное и сильно болезненное для неë. Женщина просто смотрела в глаза паши и видела в них явную злобу, видно, обращëнную то ли на неë, то ли на приятеля калфы. Ибрагим также застыл на месте, испепеляя хатун взглядом, в котором в это мгновение могло быть всë, что угодно. То ли к радости, то ли к чему-то дальнейшему ужасному, что еë может ждать в считанные минуты, письмо, присланное Нигяр, осталось в ладони, несхваченной пашой. Хатун ощущала, насколько сильно Ибрагим схватил еë руку, и уже начала бояться, что это только лишь начало схватки Визиря. Служанка чувствовала бешеное содрогание собственного сердца, а в тот момент, когда паша резко дëрнул Нигяр за руку и потащил за собой в неведомые края территории его дворца, на секунду мучительный трепет в женской груди прекратил свою работу из-за резкого прыжка еë сердца, но затем то колебание ускорилось, над чем сейчас Нигяр была абсолютно не подвластна. Женские ноги семенили, полностью поддаваясь воле могучего паши, а Нигяр даже не успевала подумать о том, как она идëт и что сейчас под еë ногами. Волнение обжигало тело служанки, еë мысли были готовы разорваться на части от неведения всего происходящего, а калфа видела перед собой лишь крепкую спину Визиря, в которую она была способна в какой-то момент больно уткнуться от теперешнего неудобства передвижения по территории дворца. Ещë один резкий поворот — и одним ловким движением мужской руки Нигяр была теперь прижата к твëрдой каменной стене внешней стороны огромного здания, в то время как темнота мужских глаз почти заслоняла еë понимание о том, где она находится и что здесь вообще происходит. Не только бездонье взгляда навеивало на Нигяр неотступный страх и непонимание происходящего. Кратчайшее расстояние было между ними, чего калфа никак не могла ожидать. Женщине сильно хотелось отклониться назад, чтобы больше не чувствовать нарастающее в ней напряжение от такой близости, но это не представлялось возможным, так как у спины Нигяр находилась только одна стена, которая не оставляла ей выбора. Ибрагим стоял к хатун уже вплотную, словно чего-то выжидая. Их руки почти прикасались друг к другу, так что служанке было не уйти. Мужчина оглядывал черты женского лица, словно они могли ему что-то сказать, но лишь страх и негодование Ибрагим видел во встревоженном взгляде Нигяр. Паша прекрасно понимал, что из еë уст вряд ли вытащишь ответ, поэтому он всë смотрел на неë, надеясь, что та каким-нибудь мучительным вздохом выдаст себя. А в том, что женщина сумеет себя выдать по неосторожности или по какой-нибудь ещë другой причине, Ибрагим и не сомневался. Паша чего-то всë время ждал, будто какой-то знак должен был вдруг резко появиться и поведать ему всë, что сейчас нужно Визирю. Но Ибрагим всë стоял в почти томительном молчаливом ожидании, всë посматривая на письмо, лежащее в одной из женских ладоней. По какой-то причине паше пока раскрывать содержимое этого письма совсем не хотелось, и в один момент Ибрагим просто не выдержал собственные злость и недоумение и поэтому резко схватил Нигяр одной рукой за побородок, а другой — за середину руки, которая как раз держала то послание. Калфа негромко ахнула от столь пронзительного испуга и напрягла свой обеспокоенный взор, всë ещё не понимая, за что так зол на неë паша. Мужские прикосновения к еë подбородку и логтю одной руки почти сводили с ума Нигяр, и ей стало казаться, что это всë сон, что такое с ней не происходит на самом деле. Но всë так и было. Это поняла Нигяр, когда Ибрагим заговорил едва приглушëнной интонацией своего властного голоса: — Идрис-ага, значит, отдал тебе то письмо? Идрис, да? Я же всë правильно понял, верно? — спрашивал паша, медленно приближая свой взгляд к женскому. — Д-да, паша, так и есть. Но мне... — Как он посмел тебе вообще что-то передавать, Нигяр-калфа?! Я ведь не забыл про тот портрет, что тебе передал этот никчëмный слуга! Что между вами? Что хочет от тебя этот ага? Нигяр удивлëнно на пашу смотрела и не могла никак понять, что имеет ввиду сейчас Ибрагим. Неужто он думает, что между ей и Идирисом есть что-то большее, чем простая дружба? — Ну, отвечай же, калфа! Что между вами происходит? — Паша, я Вам клянусь, что мы просто приятели. У нас больше ничего нет, кроме как разговоров. Можете мне верить! — Тогда отдай мне письмо, раз между вами ничего нет! Если ты полностью уверена в этом, то дай мне его. Не прошло и одной секунды, как Нигяр оторвала от паши свой обеспокоенный взгляд и совершенно спокойно отдала письмо прямо в руки Ибрагима, сама пока не ведая, от кого оно. Паша стремительно быстро вырвал лист бумаги из женских рук и, с каким-то предупреждением взглянув на Нигяр, развернул послание и принялся его читать, не забыв, конечно, убедиться в том, что написанное изложено на знакомом ему языке. Здравствуй, Нигяр-калфа! Я всë ещë помню, о чëм ты мне успела недавно поведать. Честно признаться, я всë ещë не отошла от оцепенения по причине сказанного тобой, так как такого я от тебя совсем не ожидала. Но я искренне ценю, что ты всë-таки попыталась выполнить моë поручение, хоть оно у тебя и провалилось. Поэтому тебя я теперь прощаю, несмотря на то, что ранее ты предпочла защитить Хатидже Султан, а не меня во время восстания. И можешь не сомневаться: у нас ещë выйдет устранить Ибрагима с его жизненного пути Великого Визиря, а лучше всего — отправить его прямиком в Ад, так как тот это точно заслужил. Да прибудет нам покой и настоящее счастье! «Аминь...» — с явным притворством произнëс про себя Ибрагим. Паша уткнулся своим задумчивым взором в лист бумаги, в то время как Нигяр чуть взволнованно посматривала на мужчину. Калфа всë ещë не знала, чего ей ожидать, ведь отправить служанке послание мог совершенно любой человек. Но застывшее выражение лица Ибрагима заставило калфу немного смутиться. Спустя примерно минуту Ибрагим медленно оторвал свой взгляд от послания и, демонстративно вдруг превратив его в сильно мятый клочок бумаги, с едким ужасом уставился на Нигяр, словно увидел еë впервые. Мужские брови снова поползли медленно вниз, а в глазах Визиря была не только не беспричинная ярость, но и неверие своим глазам и тому, что Ибрагим только что сумел узнать. Глаза мужчины всë больше мутнели от боли, испытываемой им в эти мгновения, а сам паша стремительно шагнул назад, всë ещë продолжая глядеть испытующе и немного вопросительно на Нигяр. Ибрагим, поддавшись порыву собственных мыслей, с укоризненной болью уничтожающих его разум и сердце, вдруг шагнул ещë два шага назад и теперь, пару раз нервно моргнув, осмотрел служанку с ног до головы, словно та прямо на его глазах совершила непозволительное преступление. В женских глазах он видел теперь страх вместо простого волнения и пустой тревоги, а также непонимание всего происходящего. Поэтому, как бы Ибрагим ни желал не говорить о том, что в данный миг оглушало его со всех сторон, — как внутренне, так и внешне, — Визирь всë же промолвил: — Нигяр? Так это ты хотела меня убить? — сказал паша с расстановкой, не веря своим словам, только что прозвучавшим из его собственных уст. Калфа чуть приоткрыла рот, как услышала слова Ибрагима. Нигяр не могла никак понять и представить, что могло быть написано такое в том письме, чтобы начать еë обвинять в отравлении Хатидже Султан. Служанка не могла сказать ни слова, не взирая на то, что та знала, какой вопрос калфа может задать Ибрагиму. — Отвечай мне, Нигяр, — сказал Ибрагим, сжав руки в кулаки, чтобы не закричать. — Это из-за тебя Хатидже Султан мучительно больна? — Нет, нет! Паша, что Вы? Как Вы могли такое подумать? Я никогда Вас и Вашу семью не предавала и никогда не стану этого делать! Клянусь Вам, Ибрагим-паша! — в панике и недоумении залепетала служанка, умоляя своим беспокойным взглядом о их взаимном понимании. — Не клянись понапрасну! — вдруг крикнул Ибрагим и так топнул ногой, что для Нигяр земля задрожала под еë ногами и женским взором. — Но как Вы тогда узнали? — в волнительном замешательстве задала вопрос Нигяр. — А я тебе скажу, Нигяр, — сказал Ибрагим, закивав головой, а затем со злобой в своëм взгляде направился к ней снова. Трепет в женском сердце теперь был настолько неприятен, что хатун впервые ощутила нелëгкость собственного дыхания. — Я тебе скажу, откуда мне это известно. Вот! Видишь? — приблизившись к калфе, приблизил прямо к женским глазам паша послание, ей предназначенное. — Видишь, как я это выведал? Теперь, надеюсь, ты понимаешь? — Я пока никак не могу понять, паша, о чëм Вы говорите, — вымолвила Нигяр. Она действительно не могла точно развидеть написанное в этом письме на весу мужской ладони. — Шайтан Всемогущий... Да как же ты не понимаешь? Ты предала меня и мою семью! Ты и в самом деле сплотилась с Хюррем Султан! Я это знал. Я же ещë тогда думал об этом... Ты, как оказалось, хитро и очень-очень ловко втëрлась в наше доверие! Кто мог подумать, что это дойдëт до болезни Хатидже Султан... — говорил Ибрагим, уже отвернувшись в сторону. Мужчина не решался принять то, о чëм только что узнал, но он понимал, что это и есть правда, истинная реальность. Смотреть на Нигяр теперь Визирю было до внутренней боли тошно, и мужчина даже начал винить себя в том, что случилось. Ведь он согласился тогда с Хатидже Султан взять калфу им на услужение! И всë-таки паше никак не верилось в теперешние мгновения. И не хотелось принимать ему данное вовсе. — Паша, позвольте мне Вам всë объяснить! — взмолилась Нигяр, но Визирь сразу же замотал головой, отрицая. — Я правда этого не делала! Не имея возможности тотчас же справиться с внутренними противоречиями, Ибрагим скоро зашагал в сторону кареты. Какой-либо настрой на сегодняшний день был теперь полностью изувечен, а горькая мысль о том, что мужчина теперь точно опаздает на утренний намаз в честь праздника, всë подгоняло ненависть к этому злосчастному дню. А в это время Нигяр провожала Великого Визиря сожалеющим взглядом, но когда тот вовсе исчез из пространства еë взора, всë более мутневшего перед глазами женщины из-за пелены из жалких слëз, тело служанки стало часто подрагивать, так как громкий-громкий плач всë норовил прозвучать из еë уст. Мир перед еë глазами разом потускнел и отдал все свои яркие краски и мытые кисти кому-то другому, тому, у кого перед собственным взором лишь радость, счастье и безмятежность. Ничего больше не значило для Нигяр в этот миг, словно ничто не мотивировало еë сейчас успокоиться и дальше пойти твëрдо вместе со всеми печалями и невзгодами. Мгновенная слабость нахлынула на калфу могучим, сильным водопадом, вода которого была жутко ледяной, такой мерзкой, что и подумать страшно, и тогда от необузданного лишь в это мгновение бессилия хатун стремительно скользнула спиной по твëрдой стене и резко села на землю, зарывшись в свой тихий плач, чтобы никто не услышал рëв еë жгучего негодования. Калфа знала свою вину, она ясно понимала то, что она наделала, и именно это хатун сводило с ума почти непоколебимо. Но как бы ни были томительны думы об этой ошибке служанки, Нигяр постаралась вытереть свои слëзы и отправилась жить дальше, служа с преданностью семье Ибрагима. Она не смела сдаваться и совсем того не желала. Нигяр не могла так просто оставить свой долг. И свою любовь тоже.
