Уходи, Леви

Каждый день с наступлением ночи Леви думал, что ему приснится в этот раз. Годы ли брали свое или мирная жизнь совсем его разбаловала, но больше спать лишь два-три часа в ночь он не мог. Иногда он вспоминал свои прошлые бессонные ночи и не верил, что это был он. Леви не любил ни сны, ни их отсутствие, ни все, что с этим связано. Оно было обманом, а в жизни обмана было и так слишком много. Во снах он видел события прошедшей войны, видел своих товарищей, которые то гибли один за другим, то улыбались ему, но запрещали приближаться — и он зачем-то делал, как они велели, — а затем исчезали в белых клубах пара, заставляя его проснуться от крика и потом лежать, смотреть в потолок и ненавидеть себя: и за то, что кричал, и за то, что снова их послушал. Но иногда ему снилось нечто другое. Некто другой. Первый раз этот сон приснился ему вскоре после того, как стало понятно, что он теперь чертов инвалид, и нет ничего, что в силах ему помочь. Он помнил, что делал в вечер перед тем, как лег спать: как встал с еще непривычной инвалидной коляски, цепляясь за стену, прошел к кровати и осторожно сел, вытягивая изуродованную ногу. Нужно было привыкать к тому, что теперь он привязан к коляске, к боли и лекарствам, к тому что мир со стороны правого глаза навсегда останется темным. Ему хотелось плакать, но он выбрал для себя другое: лег и заставил тело расслабиться. Видимо, зная, что его силы на исходе, организм вырубил сознание мгновенно.

***

Во сне он снова шел на своих двоих: быстро, резко, привычно. Это был темный коридор, очертания стен были неясны, и Леви подумал: «Черт, надо же было не взять с собой факел», но шаг не сбавлял, словно знал, что его ждут дальше. Затем появились факелы на стенах и он понял, что этот коридор ему знаком — подземелья замка, где базировался разведотряд. Коридор блестел, словно стены его были сделаны из кристаллов. При дыхании вырвалось облачко пара, но холода Леви не чувствовал. Он провел пальцами по стенам, собирая капли и растирая их между пальцами. Ни влаги, ни пыли. — Проверяешь, все ли чисто? Леви обернулся: Эрвин Смит стоял рядом с ним. Леви точно знал даже во сне, что тот мертв, но его присутствие рядом почему-то не вызвало ни страха, ни протеста. Лицо у Эрвина было серьезным — все верно, таким он его и помнил. Серьезным. — Что ты здесь делаешь? — спросил Леви. Эрвин прижал палец к губам. Затем в два шага приблизился и положил руки ему на плечи. Обе руки, как отметил Леви. Значит, они еще не знают, что титаны — это… Но Эрвин не дал ему додумать эту мысль. Леви видел — и во сне оба глаза фиксировали происходящее, — как Эрвин склоняется к его лицу, то ли желая что-то сказать, поделиться тайной — как быть мертвым, то ли рассматривая после долгой разлуки. Они смотрели друг на друга долго и слишком близко, чтобы сердце не начало стучать, как бешеное. И Леви не знал, что хочет больше: не шевелиться, схватить Эрвина за лацканы, притянуть к себе и не отпускать, вцепившись, подобно какому-то насекомому, или двинуть кулаком по солнечному сплетению, чтобы… — Уходи отсюда, Леви, — вдруг сказал Эрвин, перебивая все размышления. «Пошел к черту» Леви так и не успел озвучить — Эрвин вдруг прижался встал на колени и замер, руки соскользнули вниз, и он весь поник. Леви стало холодно. Он дернул рукой, словно не зная, что делать и медленно обнял голову Эрвина, прижимая его к себе. Он чувствовал тепло и даже мог заставить себя представить, как чувствует дыхание. Затем пропустил светлые волосы через пальцы, любуясь ими, и порывисто дернул вниз, заставляя Эрвина поднять лицо. И нагнулся, касаясь его губ. Губы были сухие, но не потрескавшиеся, мягкие, и первое прикосновение обожгло не хуже раскаленных титанов, пронзив все тело. Леви провел языком по нижней губе, коротко поцеловал в уголок рта, затем отдалился для того, чтобы убедиться, что Эрвин действительно тут. Он был тут, словно не было никакой смерти, и он хотел этого не меньше, как будто тоже жалел, что они не успели это сделать раньше. Леви снова склонился к нему: «Хоть так дотянусь до тебя», — подумал он и ухмыльнулся, но эту ухмылку тут же сцеловал с его рта Эрвин, требовательно касаясь своими сухими губами. Кончики их языков столкнулись, Эрвин коротко прикусил его нижнюю губу, а затем нежно провел по укусу языком. — Я надеюсь, ты сделаешь что-то похожее не только с моими губами, — шепнул его на ухо Леви, чувствуя, как Эрвин касается руками его ширинки. — Пуговицы, — вместо ответа пробормотал тот. Леви попытался помочь ему, но Эрвин отстранил его руки: — Не лезьте, капитан, в дела старшего по званию. Леви прижался к мокрой стене, когда у Эрвина все получилось, и он коснулся его члена, затем накрыл его губами, язык проскользнул вверх, затем метнулся вниз по возбужденной плоти. Леви не мог разжать пальцы от того, насколько ему было хорошо. Он тяжело задышал, смотря то на Эрвина целующего его член, то на искрящуюся от капель воды стену. «Но если стена мокрая, — подумал он, прикрыв глаза, — почему я не чувствую этого, прижавшись к ней?» Леви подскочил на месте, тяжело дыша и широко раскрыв оба — и видящий, и невидящий — глаза; возбуждение отдавалось болью в паху, а резкое движение растревожило ногу. Он не сразу понял, что происходит, завертел головой, словно действительно ожидая увидеть Эрвина где-то здесь: его пальцы, даже обрубки, чувствовали, как сжимают светлые волосы. Но это был только сон, и в тот день Леви был зол, как никогда до этого, одновременно со злостью чувствуя горечь от потери. Но Эрвин приснился ему еще раз. Затем еще раз. И еще. Иногда эти сны не снились Леви очень долго — так долго, что он уже успевал подумать, что больше этого никогда не случится. Он ловил себя на том, что скучает. На том, что там, чувствуя губы Эрвина, он чувствует себя живым, намного более живым, чем после пробуждения, когда нереальность влажной стены подло вторгается в его мысли. Но сны возвращались снова.

***

Каждый день с наступлением ночи Леви думал о том, что именно ему приснится грядущей ночью. Ему хотелось верить, что это будет Эрвин Смит. Ему хотелось верить, что на этот раз он не проснется.