Живи, пока душа не сдохнет

Голова кружится. Стоит только встать на ноги, как мир плывёт перед глазами, сливая все цвета в комнате в сплошную мутную серость. Антон бесконечно рад, что причиной этому служит алкоголь. Никогда ещё так этому не радовался. Надеется, что его стошнит куда-нибудь в угол и он сможет выпить ещё потому, что прямо сейчас места даже на маленькую стопочку водки не хватает. Очень жаль. Его шатает, но чисто интуитивно он всё же доходит до тумбочки с колонкой, чтобы выкрутить звук на всю. Это даже не вечеринка, потому что Антон никого к себе не зовёт, это просто внезапно орущая среди ночи музыка, которую соседи точно не оценят. Уши режет слишком мощными басами, а когда через пару тактов в ход вступает электрогитара, и вовсе кажется, что можно оглохнуть. Как-то на это плевать. Следующей целью разморённых разума и тела становится балкон, но дойти до него оказывается в разы труднее. Он гораздо дальше от центра комнаты, чем подключенная к телефону JBL. Задача кажется невыполнимой. Но это его последний рывок. И он делает неуверенный шаг к балконной двери, а потом сразу ещё два, чтобы устоять на ногах и не поздороваться с полом. Не выходит. Так что Антон хватается за подоконник в отчаянной попытке удержаться, но всё равно соскальзывает вниз, задевая острый угол. И он даже не чувствует боль от пореза на собственной ладони, не видит тонкую красную полоску, не понимает, почему левой рукой так тяжело опираться на пол. Неуклюжий подъём выглядит жалко, но Антону всё равно. Красоваться не перед кем. В этот раз подоконник не требуется, потому что опора находится сразу в ручке двери. Прохладный воздух врывается в комнату без предупреждения, и только теперь становится ясно, насколько душно было внутри. В нос ударяет свежесть, но облегчения это не приносит, только раздражает почему-то. Антон не думает особо — его раздражает в последнее время всё. Он только тяжело дышит, опираясь о пластмассовую раму двери, которую косяком назвать язык не поворачивается, и размышляет о том, что с девятого этажа мир всё равно выглядит большим. Обидно, потому что надежда почувствовать хотя бы какую-то иллюзию контроля над этим несправедливым жестоким мирком разлетается на кусочки. — Блядство, — заключает он, переваливаясь прямиком к открытому на балконе окну. У него ничего, кроме желания освободиться. И это желание он выскабливает на собственных костях, разливает по чёртовой крови и тычет в лицо самому себе, чтобы разглядеть получше, чтобы не забыть. Иначе он потеряется. Не то чтобы ему не хочется в этом всём потеряться, но ни разу ещё не удалось сделать это совсем. Даже под градусом он думает только о времени, которого осталось так мало, о лечении, которое болью откликается в теле, и о звонках, чётко обозначающих смерть. Алкоголь обволакивает, но облегчения так и не приносит, только бьёт и бьёт по вискам. Ладони пытаются нашарить там подоконники, но высокий рост не позволяет дотянуться до них без того, чтобы согнуть спину почти пополам, и решение приходит не сразу, но находится в тонкой перегородке между двумя настежь открытыми окнами. Она торчит как поручень, будто специально всё это время была там для его руки. Обычно держаться не нужно, но сегодня Антон слишком пьян. Думать тяжело, не то что следить за равновесием. Раньше казалось, что эти низкие подоконники очень опасны и стоит переделать их поскорее, чтобы не ссаться от страха упасть каждый раз, выходя покурить. Теперь кажется, что всё идеально. Упасть не страшно — страшно не упасть. Антон в отчаянии потому, что не видит смысла. Ни в чём. Его нет в двух пустых бутылках коньяка, оставшихся в комнате, его нет в глазах плачущей Иры, даже в глазах плачущей мамы, в которые он так и не решается по-нормальному заглянуть. Ни в чём больше нет чёртового смысла, кроме как в остром желании поскользнуться и выпасть в распахнутое окно. Он мог бы шагнуть и сам, но это как-то слишком страшно, а он тот ещё трус. Недавно это понял. Воздух уже не прохладный, далеко не летний — ледяной, пронизывающий, истинно холодный. На Антоне только домашняя футболка, поэтому он весь съёживается, обнимает себя руками, чувствуя мурашки на голых предплечьях, и ничего больше не делает. Не шевелится. Музыка, всё ещё закладывающая уши, вырывается на улицу, разлетаясь на весь двор, и Антон видит, как в идеальной темноте то тут, то там зажигается свет в окнах. Он разбудил даже соседний дом. Стройная женщина из квартиры напротив, в нелепом халате и с кудрями на голове, выходит на балкон, чтобы приглядеться к источнику шума, и Антон видит её, как видит и ещё двоих людей, также ищущих нарушителя, как слышит суровое мужское «я сейчас в полицию позвоню». Но ему даже не стыдно. Он оставляет свой след, пусть его фамилия значится хотя бы в протоколе, хоть на какой-нибудь никчёмной бумажке, хоть где-то. Пьяный, расслабленный мозг не видит проблемы. Антон пересекается глазами с той самой женщиной, хотя до конца не уверен, что смотрит именно на неё из-за плывущей перед глазами картинки и нахально поднимает ладошку, маша и улыбаясь. Как последний ублюдок. Ему не интересна её реакция, но он всё равно видит, как она резко разворачивается, захлопывая окно, и куда-то уходит. Улыбка пропадает потому, что Антон никогда не был таким, но сейчас что-то заставляет. Хотя нет, не так. Ничего больше не останавливает. Хочется музыку ещё громче, чтобы разбудить вообще весь район, но колонка на большее не способна. Очень жаль. Очередной оклик о вызове полиции безразлично отскакивает от Антона обратно во двор, и он уже даже ждёт эту самую полицию: будет возможность нагрубить представителю органов, может, его даже в обезьянник заберут. Он там никогда не был. Но музыка внезапно глохнет, резко, даже без скользящей вниз громкости, и через пару секунд за спиной тухнет ещё и свет. Луна достаточно яркая, чтобы Антон видел улицу, свои руки и даже звёзды. Но ничего из этого ему не интересно, он просто пялится в никуда и ничего больше не хочет. — Что ты делаешь? — голос звучит как-то подавленно, настолько, что Антон даже оборачивается, отвлекаясь от такого интересного «ничего», хотя заранее знает, кого там увидит. Арсений выглядит спокойно: руки сложены, голова чуть опущена, а сам он опирается о стену, скрестив ноги. Глаз не видно, и, не глядя в них, его настроение становится практически невозможно разгадать. Он раздражён? Расстроен? Разочарован? Скорее всего, всё вместе. — Дышу воздухом. В груди появляется неприятное чувство. Вина, вылезшая из ещё живого, не притуплённого алкоголем отголоска разума, давит на голову. Антону она совсем не нужна. Оправдываться он не будет, как и извиняться. Арсений качает головой, всё ещё не поднимая взгляда, а потом трёт лицо ладонями, осознавая собственное бессилие. Ему едва ли легче, чем Антону. — Ты слишком рано сдался, — говорит он с надеждой достучаться, привести в чувства, разбудить. Но не выходит. — Я просто смирился. Он почти выжимает из себя слова. Горло дерёт от того, насколько это звучит сухо. По сути, «смириться» в этом тоне — то же, что «сдаться». Антон это прекрасно осознаёт, но нужно же ему что-то ответить. Просто чтобы показать, насколько ему плевать на всё, кроме Арсения рядом. Реакцию своего личного призрака видеть одновременно не хочется и почему-то очень нужно. Кто у него остался, кроме него? Антон бы рад, если бы вообще никого не осталось, было бы легче мучить и истязать себя. Но Арсений вечно тут, совсем близко, дышит своим беззвучным метафоричным дыханием в затылок и не девается никуда, как его ни гони. Можно сказать, что их отношения — это высокое и милое чувство привязанности, но после всего это кажется даже смешным. Они — это одержимость, смешанная с безнадёгой. Взгляд устремляется вниз, только чтобы не смотреть на Арсения, и на какое-то время это помогает. А потом на губах расцветает зарождающийся смешок — там та самая лавочка. Их лавочка. Антон разглядывает детскую площадку внизу, выключенные фонари по периметру двора, парковку. Всё такое обычное и такое большое, однако, скорее всего, если он прыгнет, то больше не проснётся никогда. Девятого этажа, кажется, недостаточно, но сознание уверенно говорит, что в самый раз. За несколько минут полёт становится почти мечтой. Лучше попрощаться, имея крылья за спиной, чем трубку в горле, но Антону всё ещё не хватает для этого мужества. — А умирать больно? — внезапно решается задать вопрос. Фигура за спиной заметно дёргается, оказываясь ближе. Чужих глаз Антон всё ещё не видит. — Да. Ответ тихий, сквозь сжатые зубы, и настолько жуткий, что вызывает дрожь. Антон жалеет, что спросил, и с широко раскрытыми глазами кидает мимолётный взгляд на Арсения. Тому хватает этой эмоции, чтобы продолжить. — Невероятно больно, Антон, больнее, чем все переломы, чем любой ток, чем всякий приступ. Это так больно, что хочется сдохнуть снова, а потом ещё и ещё, лишь бы всё это закончилось поскорее, лишь бы изнутри не рвало на части, — он пугает намеренно, придвигаясь ближе, и говорит так, словно совершенно точно не врёт, словно прочувствовал это сотню раз и запомнил, — это так больно, что сердце хочется вырвать, чтобы стало хоть чуть-чуть полегче, но ты не можешь ничего. Ты только беспомощно и глупо задыхаешься, ломаясь заново, снова и снова, и думаешь, что это больше никогда не прекратится. И это не прекращается. Ты даже кричать не можешь, потому что в тебе больше ничего нет, кроме боли. Смерть — это не освобождение, если ты спросил об этом. Это просто смерть. В глазах Антона ужас, потому что он точно ожидал не такого ответа. Мутные мысли наконец собираются в одну общую, довольно ясную, и он тянет руку к плечу Арса в надежде коснуться его. Он держит её прямо над чужим телом, но совершенно ничего не чувствует. Совершенная пустота. Умирать становится бесконечно страшно, и теперь у Антона в мыслях только бьющаяся о черепную коробку паника. И жалость. Огромная жалость к Арсению. — Тебе и сейчас больно? — спрашивает Антон, не совсем уверенный, что ответ ему стоит услышать. На балконе на секунду воцаряется тишина. Молчание напряженное. — Да, — отвечает Арсений, и на этот раз не врёт. Антон мечтает вернуть время, когда они ещё не были знакомы. Но уже слишком поздно как-то. Очень жаль. В тот день, когда всё идёт наперекосяк, март только-только набирает обороты. Антон не знает ещё ничего о себе, а ещё не знает Арсения. Тогда всё видится ему до странного простым, гораздо более логичным, чем теперь, на балконе многоэтажки. Но скоро всё, как и в любой народной сказке, с треском ломается в завязке, чтобы в итоге привести Антона к этому моменту, и ему ничего не остается, кроме как это принять.

***

Удивительно, как красиво сияет солнце, когда абсолютно нет времени им наслаждаться. Антон часто выбирается гулять с кем-нибудь или просто шатается по городу, когда это самое время позволяет, но всё равно по пальцам можно пересчитать дни, когда в такие его вылазки с неба светит так же ярко. На улице приятно тепло, особенно для начала весны. Никто не ожидает резкого скачка до двадцати градусов в марте, поэтому большинству даже жарко из-за плотных курток и тяжёлых ботинок, но в целом погода чудесная. К его личному сожалению, Антон не может замедлить шаг, подставляя лицо под лучи. У него приём уже через десять минут, а он до сих пор никак не сориентируется по карте, с какой стороны улицы располагается клиника. Он спешит, постоянно оглядываясь, сверяется с навигатором и переживает. Походы в больницу всегда волнительны, и начинать их с опозданий — значит схватить ещё больший стресс. Антон и без приёма у врача переживает обо всех вещах на планете: чувствует эмпатию к каждому грустному щеночку в кустах, вечно извиняется и теребит браслеты на руках, когда боится кому-то не понравиться. Он милый, добрый и бесконечно волнующийся о мелочах, например о звонках из больницы посреди недели. А ещё он совсем немного неуклюжий. В очередной раз отвлекаясь на телефон, Антон крутится на месте, стараясь встать по направлению стрелочки на экране. Стрелочка почему-то непрерывно следует за ним. Они так и кружат вдвоём, пока Антону не приходит понимание всей глупости таких круговоротов, и он дёргается вперёд, скрестив пальцы на то, что направление правильное. Но сразу сбивает кого-то с ног. — Боже, простите, — неловко мельтешит он, хватая упавшего мужчину за локоть. Густой смузи из потерянного направления и смущения всё только усугубляет, и когда Шаст тянет на себя громоздкое тело, мужчина падает обратно, теряя из-за Антона только-только найденную опору в ногах. Он смотрится невероятно неловко, когда с нечленораздельным звуком всё же крепко встаёт, одёргивает рукава и отряхивает ладони от пыли. Его бежевое пальто с едва видным сероватым пятном сбоку даже так выглядит достаточно солидно, чтобы проглотить неловкую шутку, так что Антон закусывает губу, продолжая сжимать чужие предплечья длинными пальцами в кольцах, и старается улыбнуться, надеясь сбить напряжение. Их взгляды на несколько судьбоносных секунд встречаются друг с другом. У мужчины в голубых глазах целый ворох недовольства и осуждения, который плещется там, в старательно сдерживаемом водопаде, и Антон задерживается на этих глазах на пару секунд дольше, чем нужно. Но, кроме этого, ничего необычного не происходит. — Осторожнее, — немного грубо откликается незнакомец, поднимаясь с асфальта, и кривит лицо. Антон не обижается. Люди часто бывают агрессивны, когда неловко себя чувствуют. Тем более что в него ещё не прилетело никаких обидных оскорблений, а он как-никак единственный, кто в столкновении виноват, и даже это заслужил — у него нет права сердиться. Кажется, даже спасибо надо сказать. Инцидент не остаётся в памяти надолго, потому что, ещё раз бросив извинения, Антон быстро скрывается из виду. На скандалы времени нет — до приёма семь минут. На воротах в больничный двор табличка с названием платной клиники, но у Антона нет времени её читать, да это и не нужно. Он тут уже бывал, только с противоположной стороны и через машинные ворота, а других больниц поблизости всё равно нигде нет. Внутри красиво, по крайней мере, полы под ногами чистые, и зеркало в холле не пугает отражением, как когда он пришёл в первый раз. Но запах спирта, тревоги и пластика всё равно никуда не исчезает, пробиваясь прямо в нос. Антон пропускает мчащую на всех парах санитарку с запакованными баночками и контейнерами на тележке и сам торопится в регистратуру. Хотя он даже ещё не опоздал. Девушка с красивым золотым бейджем говорит, что все результаты анализов уже у доктора и его ждут на третьем этаже. Она называет номер кабинета, и Антон чуть улыбается уголками губ: там он тоже уже был. Перед нужной дверью сидят сразу три человека, и Антон тушуется в нерешительности: ему, вроде как, назначено, но… — Извините, — осторожно начинает он, и его тут же перебивают. — За мной будете, молодой человек, — уведомляет сурового вида женщина с ярко выкрашенными малиновой помадой губами. И Антон не спорит. В общем и целом он же никуда не спешит: может и подождать. Он засовывает своё объяснение про «мне назначено» куда подальше и садится, чтобы ни с кем не конфликтовать. И сначала всё кажется даже нормально, потому что бояться в больнице становится нечего, однако уже минуты через три в дверях, почему-то другого, дальнего кабинета показывается недовольный и немного растерянный врач, тяжёлым взглядом осматривающий каждого, кто сидит в коридоре, будто кого-то ищет, будто даже Антона как раз. Сам Антон внимания на это обращать не хочет, ему уже сказали, в какой кабинет идти, и он намеревается достать из кармана телефон, чтобы не пялиться бесцельно в одну точку в ожидании, но доктор подходит ближе, и эта его энергетика сковывает так, что не то что за телефоном не потянуться, а даже не моргнуть. — Антон? — он останавливается прямо напротив, чуть дёргая воротник своего халата вверх. — Д… Да, — немного теряется Антон, поднимаясь с места. В прошлый раз его принимала женщина, ещё и в совсем другом кабинете. Тревога от нарушенных планов нарастает, и всё идёт уже как-то не так. В зелёных глазах это читается совсем легко, наверное, поэтому врач заметно смягчается. — Проходи, пожалуйста, в кабинет, — добродушно улыбается он, стараясь не пугать парня ещё сильней, и кивает на дверь, из которой минуту назад вышел. — Вы уверены? Меня направили сюда, — неловкий тычок в сторону в подтверждение. Антон чувствует себя каким-то слишком крошечным под чужим взглядом. Он вроде бы уже мужчина, вроде не маленький мальчик, уже даже не в категории «молодёжь», скорее «дяденька», но его так начинает напрягать весь этот визит в больницу, что хочется, смотря прямо в глаза врача сказать: «Поговорите лучше с моей мамой». И всё. И скрыться. Как Бэтмену или Чёрному плащу, чтобы не видно было под покровом ночи. Но мамы рядом нет, а на улице светит солнце, поэтому остаётся только решать проблемы самому. По-взрослому. — Уверен, — в голосе слышится что-то похожее на сожаление, и это вообще не воодушевляет, — у нас новенькая администратор внизу немного путается в кабинетах. Извини. К чему звучат извинения, Антон не понимает, но кивает, словно так и должно быть. Он чуть неловко косится на женщину из очереди, надеясь донести этим взглядом, что он не засранец, который прорвался вперёд неё — его позвали, но даме с малиновой помадой до него больше никакого дела нет. Кабинет в самом конце коридора, и ноги почему-то сложно передвигать, чтобы добраться туда. Антон бы на самого себя зашипел, но так и в психушку попасть недолго, а он ещё не в курсе, почему ему вообще назначили сегодня приём, поэтому пока стоит немного потерпеть с реакцией. Доктор терпеливо идёт рядом, не выражает недовольство даже намёком и не подгоняет никак. Это немного напрягает, потому что все встречаемые Антоном раньше медработники были чуть-чуть на нервах всегда, а этот врач словно валерьянку вместо чая пьёт и заедает цветками ромашки. Внутри кабинета светло и просторно, только немного пусто, потому что никаких тебе громоздких аппаратов, кресел или полок с приборами нет. Только стол, и тот практически голый, за исключением аккуратно разложенных на нём белых листов. Оно, наверное, и понятно: стерильная зона всё-таки, кабинет врача, но эта атмосфера давит мёртвым грузом. В прошлый раз, когда Антон приходил, у женщины, выписывавшей ему направления на целую кучу анализов, он чувствовал себя гораздо спокойнее. Там был огромный принтер, занимавший половину приставленной к столу тумбы, рассыпавшиеся визитки, ручки, вечно скатывающиеся к краю, следы от печатки на специально подложенном под неё листке. Там было легко, просто и немного неряшливо, и от этого становилось не так страшно. Было ощущение, что перед ним человек, совершенно такой же, как сам он. Но в этом же кабинете на это и намёка нет. Слишком идеально. По-страшному. Антон искренне надеется, что это ощущение — просто издержки платных клиник, потому что иначе он умывает руки прямо сейчас. Мужчина в белом халате усаживается на стул, подвигая его ближе к выложенным бумагам, и тут же хватается за один из листов. Торопится, словно и так потерял слишком много времени. Он недолго молчит, напряжённо что-то разглядывая, но скоро возвращает лист на место, кивая. Его выражение лица уже не такое суровое, как в самом начале: пропадает морщинка на лбу, глаза чуть темнеют, не отражая больше белые лампы коридоров, и сам он как будто немного меняется в своём отношении, потирая поблёскивающие ладошки. Антон понимает. У него тоже ладони потеют, когда он волнуется. — Меня зовут Виктор Анатольевич, — он старается улыбнуться. Антон замечает в этом старании надежду успокоить, но это не работает, вызывая в корне обратный эффект. Под гнётом голых стен и пустующего рабочего стола, Шастун вжимается в спинку своего стула и слышать даже маленькую часть из всех слов, которые планируют ему сказать, не хочет совершенно. Виктор Анатольевич, каким дружелюбным ни пытается казаться, говорить с ним собирается не о погоде явно, а всё это напускное сюсюканье наталкивает на мысль, что и не о проблемах с уровнем сахара в крови. Антон не хочет знать, если его кто-то будет спрашивать, но, очевидно, никто и не будет. Он ёрзает на стуле, надеясь дать понять, что улыбка и елейный голосок вообще не работают на практике, но кроме понимающе сложившихся бровей ничего от врача не получает. Сожаление читается в чужом взгляде ещё до того, как Виктор Анатольевич начинает говорить, потому что как бы там ни думалось Антону, а под гнётом заблаговременного ужаса сообщать плохие новости кажется бесчеловечным. Но по-другому не получается, и, к их общей печали, подсластить диагноз, который звучит следом, не удаётся совсем никак. Но все врачи немного психологи, а все психологи немного врачи, поэтому Виктор Анатольевич не торопится, даёт им время на раскачку и заходит издалека: явно надеется, что что-нибудь всё же получится. Он осторожно, очень тихо, спрашивает Антона про его семью, наследственность, про то, болел ли кто-нибудь из его ближайших родственников раком… И паники избежать не получается. Повторяющийся анамнез, который, Антон уверен, точно записан в его больничной карточке и с десяток раз продублирован на ксероксе на каждом направлении, которое он получал, звучит словно попытка прилепить лейкопластырь на открытую рану. Глаза Антона расширяются с каждой новой фразой, а огненная мысль «бежать» выжигает мозг. Хочется закрыть ушки руками и, как всё тому же маленькому мальчику, выбежать прочь из кабинета, больницы, города. Не слышал — не знаю. А если не знаю, то и нет ничего. Вот только врач всё продолжает говорить, двигая ближе к Антону результаты анализов. Для приличия Шаст на них даже смотрит, но настолько поверхностно, что, кроме своей фамилии в самом углу, и не видит ничего. По правде, и желанием не горит. Мир на секунду перестаёт издавать звуки, оставляя в голове только бесконечный поток вопросов. Антон надеется понять, но всё происходящее отдаёт сюрреализмом, и получается только хлопать ресницами, пялясь поверх седеющей, наверное больше от пережитых эмоций на работе, чем от старости, головы. Часть про рискованность его положения, как рассказ про все плюсы того, что они смогли обнаружить этот страшный недуг не слишком поздно, Антон благополучно пропускает, всё ещё крутя в мыслях смертоносное в его понимании слово «лейкемия». Кроме него, не остаётся ничего, даже звучный голос врача теряется на красном кровяном фоне. — Антон Андреевич, на всякий случай я рекомендую вам предупредить родственников о возможности трансплантации стволовых клеток, — официальное обращение немного отрезвляет, — мы, конечно, начнём с медикаментозной терапии, но в некоторых случаях это не даёт необходимый эффект, поэтому вам следует морально подготовиться к тому, что придётся рассмотреть и другие варианты лечения. Его «мы» звучит холодно и отстранённо. Настолько, что Антон без сомнений различает в этом тоне никому не всравшееся сейчас посредничество. Это не «мы», которое «вы будете видеть знакомые стены, и моё имя станет для вас почти родным», это то «мы», которое означает, что Антону предстоит узнать ещё целую кучу врачей, перепосетить множество других клиник и бесполезно цепляться за новых людей каждый раз, приходя на диагностику, на лечение, на разговор. Но даже это отзывается в Антоне не так сильно, как мерзко липнущий к коже подтекст, в котором читается брошенное мимоходом из окна чужой машины «хуже», ещё слишком эфемерное, но уже достаточно заметное, чтобы вовсе его игнорировать. Может стать хуже — вот что говорит Виктор Анатольевич. Что химия может не помочь, что… В Антоновой голове уже случается всё самое плохое. Там пляшет смерть со всеми её спутниками и водят хороводы картинки бледных лиц родных. Это минутное помешательство, всего лишь шок, но оно распаляется так ярко, что, даже уходя, сжигает поле мыслей за собой. И пусть доктор ещё несколько минут распинается о том, что бить тревогу слишком рано, что специалисты будут контролировать лечение и помогут справиться со всем, — всё равно. Верится слабо. Особенно в сам факт того, что у него рак. Это всё вообще кажется ошибкой. Розыгрыш какой-то, верно? Да? Куда ему махать с ошарашенным видом? Скажите, пожалуйста. Он помашет. Это не правда, не может ей быть, потому что лечившая его до этого женщина всего раз говорила о возможности рака, и до этого момента её слова отчего-то не воспринимались всерьёз. Она гоняла Шастуна по анализам несколько недель и всё время сдержанно смеялась. С ней страшно было только единожды, когда она отправила Антона на биопсию. Тогда он заранее прочитал про предстоящую процедуру в интернете и ходил бледным целый день, представляя, как от него буквально отрывают кусок и передают под микроскопы. Но позже всё оказалось не настолько триллерным, и Антона отпустило, усыпило его бдительность, не давая закопаться в переживания глубже. В тот момент, когда Антон с замиранием сердца и достигающей вершины Эвереста тревожностью шёл на страшно звучащую процедуру, у него в больничной карточке было только абстрактное «подозрение на…» А теперь оно прямо на глазах, насыщенно-синими печатями клиники, превратилось в вызывающее холодный пот «Диагноз: …» Всё вокруг — включая снисходительный тон врача, серые стены и какие-то неразборчивые надписи на бумажках — кажется нереальным. Не бывает же так, чтобы секунда, и рак, ведь так? Противное жирное подсознание тычет носом в то, что это не секунда и даже не день, а целые недели в ожидании, пока придут одни результаты, а потом сдача других, новых анализов, дополнительных, долгих. Но в голове информация до сих пор кажется резкой, как щелчок выключателя: раз, и свет бьёт по глазам, заставляя жмуриться. Антон не понимает, какой реакции от него ждут, и почему так быстро направляют к новому врачу, в совсем другую больницу. Уложить в голове, что он болен чем-то серьёзным — настолько серьёзным, в смысле — не получается. Он и приходит-то изначально только из-за настоявшей на обследовании Иры, которая хмурилась каждый раз, когда у Антона из носа шла кровь или когда он заглатывал пару таблеток ибупрофена от головной боли. Но это ведь мелочи просто. У Антона с детства с сосудами проблемы, синяки постоянные и ватку он после иголок держит дольше всех. Это же не причина, не симптом. Какого тогда хрена, в целом? Почему? Виктор Анатольевич выписывает направление в онкологический центр, как будто на вокзале через окошечко отдаёт билет в ад, встаёт со стула, чтобы передать его лично в руки, и хлопает Антона по плечу, сжимая покрепче. Они сидят в тишине, потому что доктор уже закончил с пояснением и остальное ему расскажет уже другой специалист, и Антон не собирается двигаться, пока его не прогонят. Пустая стена теперь кажется благословением свыше, потому что ни одна пестрая точка не маячит перед глазами и не отвлекает от копаний в себе. Из живых кровных родственников, которые захотели бы помочь, а не сразу послали куда подальше, у Антона только мама. И ей он про болезнь не будет говорить, потому что сам не верит. Не получается. В сложившихся обстоятельствах слово «болезнь» звучит как-то слишком по-детски, как беспечное «каку подхватил», и Антон никак не может соединить все ниточки в голове, чтобы, наконец, пришло осознание, потому что и паника, и ужас, и непонимание приходят, а самого главного нет. Наверное, это потому, что нет и доказательств. Никаких тебе тёмных пятнышек на снимках, на которые можно смотреть и понимать: вот она беда. Всё ненастоящее как будто. Единственное, что у Антона есть, — кипа листов с непонятными обозначениями и его фамилией в углу жирным шрифтом. Он сидит, не шевелясь, вплоть до тех пор, пока телефон в кармане тихо не вибрирует. И это приводит в себя, заставляя резко подняться. Как будто из транса выводит. — Спасибо, до свидания, — на автомате прощается, собирая все выложенные на столе бумажки, и укладывает на них сверху своё направление. Он всё в той же бессознательности жмёт Виктору Анатольевичу руку и молча выходит, чуть шарахаясь громкого хлопка двери из-за сквозняка. Только на улице, под лёгким напором свежего воздуха и всё ещё дарящего тепло солнца, он достаёт телефон и смаргивает своё наваждение. Сообщение от Иры не читает — сразу звонит, совершенно не представляя, что скажет ей дальше. — Мышонок, ну что там? — о её ласковый, тёплый тон греется сердце. Тревожность чуть отпускает Антона, в трубке на фоне что-то шуршит, а потом едва ли разборчиво слышится голос Ириного папы. И всё в этом звонке резко становится таким домашним. Уже не хочется передавать слова доктора: у Иры ведь всё так хорошо, так тепло и счастливо. Но не сказать Антон не может. — Такое, — признаётся он, а сам думает о том, что слово это несоизмеримо дурацкое, — мышка, я буду дома через час, давай созвонимся по видео. Антон определённо не считает, что сказать это ей в лицо будет проще. Ему не хочется ей врать, и скрывать что-то настолько важное он не сможет, но рушить маленький безопасный мирок, в который Ира так ненадолго смогла вырваться, всё равно очень жалко. Он бы отложил это на потом, но поздно уже давать задний ход. Ира долго молчит в трубку и тяжело дышит, явно взволнованная разговором. Но она заканчивает как можно более уверенным «хорошо», сбрасывает и ничего вдогонку не пишет. Дрогнувший девчачий голос, свежий в памяти, уверенно подтверждает, что Антон идиот, и у него душа начинает болеть не только за себя, но и за Иру, потому что он не один будет в этой войне, она прыгнет за ним следом. Весь путь домой Антон думает о том, чтобы соврать о своём походе в клинику, но совесть не позволяет, и поэтому уже через час Ира первая из всех узнаёт о том, что он умирает.