Живи, пока душа не сдохнет

Кто он? Где он? Почему он тут? Он открывает глаза и словно выныривает из пустоты. Первые пять секунд мыслей нет совершенно. Только непонимание. Где-то на периферии слышно автомобильные гудки, голоса и музыку, но вокруг только широкий переулок без единой живой души. Попросить помощи не у кого. Осознания тоже пока нет. Он, как маленькая черепашка в зоопарке, может только хлопать глазами и растерянно смотреть по сторонам. Вот только у черепашки есть значительное преимущество — крепкий и надежный панцирь, защита, дом, а у него только пустота, как в голове, так и на улице. Он идёт вперёд, чувствуя необходимость двигаться хоть как-то, ведь если не получается думать — нужно делать, хоть что-нибудь, главное, не стоять истуканом. Уже через несколько шагов на глаза попадается замызганное грязными разводами стекло, и появляется чудесная возможность рассмотреть своё отражение — первая оформленная мысль. Отражение, в отличие от мысли, мутное, расплывчатое и невероятно тёмное, даже слишком тёмное, как для раннего вечера, так что в нём видны лишь очертания силуэта, и чтобы нормально рассмотреть себя, приходится подойти почти впритык. Со стороны зазеркалья смотрит взрослое ошарашенное лицо. Волосы спутаны, и поправлять их приходится несколько раз, чтобы добиться хоть сколько-нибудь приличного результата. Пальцы тонут в отливающих чернотой локонах, а голубые глаза фокусируются на одежде: ничего необычного, но пальто выглядит слишком тёплым для светлой улицы вокруг, хотя и нет чувства, что в нём жарко. Рука тянется к лицу в какой-то нелепой попытке разгладить маленькие морщинки у носа, но в последний момент дёргается обратно, хватаясь за стоячий воротник. Взгляд скептично снова осматривает пальто, находя в нём отчего-то бóльшую проблему, чем в явных признаках усталости, и пальцы медленно и осторожно расстёгивают круглые, большие пуговицы. Края расползаются по сторонам, но, даже распахнутое, пальто всё равно смотрится как-то неправильно. Оно точно принадлежит ему? Только после того, как широкая ладонь стряхивает несуществующую пыль с плотной ткани, образ принимает какую-то более правильную форму, как будто вот так — получше. Странно, ведь пальто осталось совершенно таким же, и даже грязь не отстала от него полностью. Однако теперь видеть отражение приятнее: хочется рассмотреть его со всех ракурсов, покрутиться, подумать, однако когда от зеркала отходят всего на несколько шагов, красивое отражение сначала чуть размывается, а потом и вовсе пропадает. Возможно, дело в грязи, но человеческий силуэт определённо точно перестаёт быть виден, как будто на улице больше никто не стоит. Вопросов только больше, но самым главным из них становится простое, но весьма важное: «Кто же я?» Ответом в голове проносится бескомпромиссное «Арсений». Оно загорается яркой красной вспышкой, и спустя секунду к имени добавляется такое же яркое и чёткое «Попов». И это первое по-настоящему оформленное воспоминание, которое Арсений принимает за истину, потому что других вариантов у него нет. В руках, карманах, ботинках — пусто. У него только он сам и абсолютная прострация. Сплошное ни-че-го. Вариантов выбора не так много, разве что отыскать отражающую поверхность почище, но в скудных пейзажах вокруг нет ничего подходящего, поэтому Арсений продолжает бесцельно идти вперёд, до тех пор пока не выходит на оживлённую улицу, скрытую за тремя крутыми поворотами. Улицу, на которой звуки уже не на периферии, а непосредственно вокруг него. Страх и напряжение чуть-чуть отпускают в потоке людей, но, куда и зачем он идёт, до сих пор не ясно. Случайным образом выбрав ориентиром чью-то широкую спину, облачённую в длинную кожанку, Арсений плетётся следом. И сначала всё кажется верным: куда-то идти, зачем-то оглядываться, за кем-то следить, будто он с первого раза попал в яблочко, но когда на очередном повороте импровизированный маяк сворачивает влево, какая-то неведомая сила, перехватившая на долю секунды контроль, тянет Арсения вправо. Доверия такая диктатура у внутреннего «я» не вызывает, но, замешкавшись, он упускает кожаную куртку из вида. И выбора снова не остаётся, только тянущее за ниточку ощущение правильного пути. Наверное, если закрыть глаза, можно представить подсвечивающиеся указатели, как в аэропортах или особо дорогих больницах, и заманчивой кажется идея идти прямо по ним, доверяясь судьбе. Но Арсений не очень уверен, что ему это надо. Принимать решения становится сложнее. Но от молчаливого протеста против самого себя потерянному в большом городе мужчине без единого воспоминания, кроме как о собственном внешнем виде, легче не становится. Логичнее кажется тупо довериться инстинктам, если кроме них в голове абсолютный ноль. Но кто знает, в чём суть этих инстинктов и следует ли им доверять? Но глупый подростковый максимализм «не хочу слушать сам себя, не буду» проигрывает за неимением аргументов, в то время как смутные ощущения подают апелляцию в суде и вырывают право голоса. Как в трансе, Арсений следует за движением прохожих, вливаясь в общий беспорядочный строй, и старается не отставать. Подсознание ведёт его куда-то вперёд. В остальном в мыслях всё тот же чистый лист, без намёка на содержание стёртых записей. А Арсений почему-то уверен в том, что они именно стёрты. Прошлое у него есть — он просто не помнит какое. Дорога оказывается долгой. Солнце успевает скрыться за высотными домами, а небо окраситься в красивый розово-сиреневый цвет: ещё немного, и должны появиться первые звёзды. Понятия о конечной цели Арсений не имеет никакого, и пару раз в нём полыхает бешеная мысль вцепиться первому встречному в плечо и прокричать прямо в лицо: «Вы знаете меня? Куда мне идти, скажите?» Но никто ни разу не смотрит в его сторону за всё время, и никто не узнаёт. Надежда на чудо угасает с каждым проносящимся мимо незнакомцем и на очередном повороте, не приводящем ни к чему, Арсений почти сдаётся. Кажется, шестое чувство просто смеётся над ним, водя за нос. Но в какой-то момент в мозгу что-то неожиданно щёлкает, заставляя замереть на месте. Это отдаёт самообманом, но Арсений точно видит знакомый перекрёсток. Воспоминание туманное, но в абсолютной пустоте его открытие кажется благословением, и Попов надеется выдавить из себя что-то большее, чем просто чувство дежавю, но, кроме заевшего «знаю, я это место знаю!», у него никаких ниточек. Зацепка ведёт в густой тягучий омут забвения, и Арсений зажмуривается, стараясь ухватиться за ускользающее воспоминание. Но оно, мерзко ухмыляясь Попову в лицо, сыпется сквозь сжатые пальцы и машет ручкой, обещая никогда больше не попадаться на глаза. Снова срываясь на злость, Арсений бесполезно бьёт столб с дорожным знаком, отчего тот противно дребезжит, едва колеблясь, и ожидаемо привлекает к себе внимание. Несколько прохожих, до этого ничего особенного вокруг себя не замечавших, поворачиваются на звук, но осуждающий взгляд на мужчину в пальто никто из них не бросает. Все они, как один, только с непониманием косятся на уже успевший снова застыть знак и отчего-то хмурятся. Арсению так только лучше — обходится без скандала. Он отходит к остановке, падает на высокую серую лавку, но в какой-то момент словно теряет на секунду её опору под собой. Странности продолжаются и набирают обороты. Рука нашаривает плотное дерево, и только со второй попытки выходит сесть как надо. Всё это жутко злит. Беспомощность, которая растекается от Арсения по всей улице, давит собой любую надежду. В голове пустота, в воспоминаниях только мутные очертания перекрёстка, а в карманах воздух, который лучше бы в лёгкие кто-нибудь закачал, потому что те, кажется, вообще кислород не поглощают. Попов пытается дышать сам, расширяя ноздри, но вздох не идёт, словно такой функции в организм не добавлено, и от подступающей паники хочется кричать и плакать. Арсений не сдерживается, выдавливая отчаяние сквозь сжатые зубы. Он уверен, что теперь на него точно обращают внимание, однако, когда поднимает глаза, понимает, что его не удостаивают даже крошечной скрытой усмешки — вообще ничего, словно его тут и нет. Может, всё это только в его голове? Или людям просто плевать на всяких городских сумасшедших. Он ведёт руками по лицу и признаётся себе, что боится. Ему страшно, потому что он не знает, куда ещё можно пойти и почему он ничего о себе не помнит. Страх съедает, прокатываясь где-то в районе судорожно бьющегося сердца, медленно, но верно уничтожая изнутри. Арсений держится за остатки адекватности, как за спасательный круг, но акулы безумства на это только клацают челюстями. И когда Арсению кажется, что спастись невозможно, что он никогда уже ничего не поймёт, темнота в памяти на секунду расступается, стараясь протиснуть в открывшуюся щелочку чьё-то лицо. Единственное лицо, которое там ещё хранится. Очень важное. То, что он испытывает в этот момент, смело можно назвать воодушевлением. Открывшееся второе дыхание даёт смачный такой пинок под зад, заставляя вскочить на ноги и выцепить самого сердобольного на вид человека из толпы. Арсений предстаёт перед женщиной с доброй улыбкой, которая быстро печатает что-то в своём телефоне, и чуть прокашливается, пытаясь её привлечь. Она никак на это не реагирует, но вспыхнувшая искра уверенности от этого не гаснет. — Прошу прощения, — решительно зовёт он, но всё так же не получает ответа. Такое наглое игнорирование вызывает шок, потому что Арсению кажется в корне неправильным. Убеждение в том, что люди должны как минимум отвечать на прямое обращение, крутится в голове так же, как информация о том, что он Попов Арсений. Где-то рядом теплится знание о том, что ходить нужно, переставляя ноги, и что слово «пожалуйста» очень важно, когда надо о чём-то попросить. Это не воспоминания, а какие-то записанные на подкорке факты, сами собой разумеющиеся. Нахмурив брови, Арсений подходит к следующему человеку — полному мужчине с нелепой шапкой на голове. Он выглядит более сурово, но в карих глазах всё равно читается склонность к милосердию. Это чувствуется чем-то внутри, каким-то тускло мигающим радаром, снова шестое чувство — единственное, что у Арсения есть. — Извините, мне очень нужна ваша помощь, — говорит он, надеясь если не воззвать к доброте, то хотя бы вызвать жалость. Но мужчина, так же как и все остальные люди вокруг, даже не моргает, продолжая вглядываться вдаль. — Эй, вы слышите меня? — делает ещё одну попытку Арсений, для надёжности даже поведя рукой перед чужим носом. Но ничего. В попытке успокоить сдающие нервы Арсений настраивает себя на то, что в его черепной коробке просто уместились неправильные понятия о коммуникации и на самом деле его заметно, видно и слышно — он просто ведёт себя как-то не так. Вот только верится в это слабо. Точнее, не верится совсем. Отчаянно дёргаясь вперёд, он старается ухватить чужую руку, скрытую надутой курткой, но буквально за секунду до столкновения чувствует что-то неправильное в своём порыве. Пальцы проходят насквозь. Он чувствует, что вот она, рука, вполне осязаемая, его собственная. И вот рука незнакомца, совершенно такая же, но они словно лежат в разных плоскостях и никак не хотят пересекаться. У Арсения из предположений только душащее чувство смерти, внезапно ослепляющее его пятном. Волосы на загривке шевелятся, подсказывая всю верность этой догадки, но кроме этого мрачного ощущения есть ещё колыхающаяся надежда на сумасшествие. Возможно, это всё сон. Тягучий комок непринятия разливается по телу, заставляя отскочить от мужчины, как от огня. Арсений не собирается терять голову или бросаться под поезд, чтобы проверить свою интуицию, которая сегодня настроена максимально враждебно. Он только часто моргает, начиная анализировать предметы вокруг себя. Вот, например, анютины глазки, высаженные ровной линией в клумбу возле остановки, трепыхаются на ветру как бешеные. Арсений только теперь понимает, что совершенно не чувствует ветра. Он спускает пальто на предплечья, но ничего не меняется в ощущениях, как должно. Его не бьёт по оголившейся шее и не холодит. Где-то в груди ощущается лёгкое движение, словно потоки воздуха проходят через него напрямую, и это только подтверждает абсурдную догадку. Откуда и почему эта мысль вообще возникает — не ясно. Кто-то словно специально подкидывает её. Только вот верна ли она, или это просто злая шутка… Арсений ищет, как остановить игру и выйти. Ему не хочется продолжать копаться в себе, в проблеме, в идиотизме, приступ которого он остро ощущает кончиками пальцев. Всё становится сложным, пугающим, мерзким. Лучше бы он очнулся в комнате с белыми стенами и получил ударную дозу снотворного из шприца, чем вот так. В первом случае хоть что-то стало бы понятно. Какая из двух дорожек хуже — Арсений не знает, но он предпочёл бы сумасшествие смерти. Определённо. Остатки спокойствия, которые позволяют не биться в истерике, постепенно ослабляют хватку, и на волю пробивается мрак. Ужас поглощает полностью, накрывая плотным одеялом, и Арсений ничего больше не может. Его руки начинают мелко подрагивать от нервов, а зрачки сужаются настолько, что их сложно будет рассмотреть, даже если стоять впритык. В горле комок, и только теперь безумие становится не отдельной развилкой в сознании, а вполне себе сопровождением к основной. Смерть и безумство. Стоит ли говорить, насколько такой расклад кажется безвыходным? Арсений сглатывает, не чувствуя, что это как-то помогает, и бессмысленно кидается на первого попавшегося человека. Как собака, как настоящий зверь: резко, безосновательно, просто чтобы отвлечься от самого себя и жутких мыслей. — Посмотрите! — кричит кому-то, надеясь остановить, задержать, обратить внимание. Но ничего не меняется, мир всё ещё живёт своей жизнью, в которую мёртвых чужаков не пускают. — Помогите, пожалуйста! — кричит, как будто всё дело только в том, что голосу не хватает громкости. Он бегает от одного прохожего к другому, орёт во всю глотку, пытается ухватить их за руки, плечи, лицо — дотянуться до чего угодно. Но раз за разом только скользит мимо, сквозь них, не чувствуя ничего абсолютно. Он уже не пытается вспомнить что-то важное, не концентрируется на лицах, не хочет знать имена людей, с которыми был знаком. Всё это совершенно вылетает из головы. Становится неважным. Остаётся только страх и паника. Паника и страх. И отрицание. Он пробует медленно дышать, потому что каким-то образом помнит, что это помогает успокоиться, но ни черта не работает, огонь внутри только распаляется сильнее. В конце концов сил на какое-либо движение не остаётся совсем, и всё, что Арсений делает, — это тупо стоит, замерев посреди дороги. В этом секундном замешательстве он забывает о необходимости осторожно огибать идущих навстречу людей и неожиданно даже для самого себя сталкивается с уткнувшимся в телефон парнишкой. Зажмурившись, он пропускает момент, когда юноша лет двадцати проходит мимо, сквозь него, и только постфактум понимает, что вообще случилось. Арсений чувствует, как в груди что-то сильно и резко сжимается и в гланды словно засовывают толстый шнур, дышать становится просто невозможно. Что-то запертое в неосязаемой призрачной оболочке тела рвётся наружу, по пути как будто вытаскивая саму душу. Это небольно, но настолько неприятно, насколько вообще возможно, и Арсений чувствует грязь во всём себе, даже под кожей, словно он только что переспал не с тем человеком на глазах у толпы, словно его изнасиловали, словно он искупался в отходах, когда пытался отмыться, и пропитался запахом дерьма. Он чувствует унижение и ненависть: к себе, к миру, к прошедшему насквозь телу. Подобный опыт повторять не хочется больше никогда, и Арсений, мотая головой, чтобы чуть отрезвиться, отходит подальше от оживлённой улицы, поближе к жилым домам. Он всё ещё не может нормально отдышаться и не до конца понимает, почему всё происходит именно так. Что ему делать теперь? Бездумно скитаться по городу, пока он однажды не исчезнет? А исчезнет ли? У призраков есть срок годности? Или он обречён на страдания вечно? Может, он сделал при жизни что-то невероятно плохое? Вопросы ворохом бьются о голову тяжёлым молотком, и Арсений начинает скучать по пустоте, сопровождавшей его в начале. Приходит какое-то ненужное совершенно озарение, и Арсений закрывается руками, не желая его принимать. Он не видит в этом ничего хорошего, разочаровывается в каждом своём выводе и поэтому гонит их всех подальше. Вот только мысль не отступает, ища подкопы в выстроенной защите, и всё-таки пролезает в сознание. Перед глазами стоит лицо совершенно Арсению не знакомое. Чьи-то зелёно-карие, горящие мимолётной виной глаза смотрят прямо в душу. Арсений старается запомнить родинку на носу, морщинку у глаза, маленький шрам, поры на лбу, едва проглядывающую щетину на подбородке. Переводит через кальку это лицо на свой чистый лист, до каждой мелкой детали. И единственное, что остаётся в его голове — только это лицо. Кто этот человек — Арсений не знает. Почему он его помнит — тоже. Что делать с этим воспоминанием — есть только смутное предположение. Арсений выпрямляет спину, прислушиваясь к самому себе. Удивительно, но разговаривающий на фоне светофор, гул прохожих и даже звон открывающего двери трамвая не мешают сосредоточиться. Арсений снова чувствует эти стрелочки-указатели, тянущие его в глубины двора, и в этот раз он не сопротивляется. Поддаваясь внутреннему порыву, он просто идёт вперёд, надеясь, что в этот раз расстояние до цели окажется ближе. У него ничего, кроме него самого и чуть взволнованного лица какого-то незнакомца. Ожидания не оправдываются, потому что Арсений без передышки пересекает город, идёт всё дальше и дальше до самой ночи. Указатели в голове, кажется, сами устают, потому что с каждым новым шагом различить их становится сложнее, и Арсения тяготит это до тех пор, пока он не останавливается в абсолютно пустом дворе между кирпичными высотками и не видит одну-единственную фигуру на лавочке вдалеке. Арсений ни в чём не уверен, но ему нечего терять, так что он подходит ближе, останавливаясь лишь тогда, когда различает жидкий дым, выдыхаемый незнакомцем. Тлеющая сигарета в чужих руках выглядит даже красиво, но гораздо сильнее привлекает внимание скрытое ночной теменью лицо. Такое же. Совершенно такое же лицо, как в его воспоминании. Ближе подходить отчего-то страшно, и Арсений замирает в паре метров, не сводя задумчивого взгляда с тихо курящего на лавочке парня. Тот красивый даже в темноте: фигура вытянутая, длинная, чуть ссутуленная, и какой-то своей простотой и непосредственностью, которую невозможно увидеть — только прочувствовать, она очень вписывающаяся в общий антураж. Незнакомец смотрит на чуть покачивающиеся на цепях качели и сильнее кутается в кислотно-жёлтую куртку, хмуря лоб. Он, явно думающий о чём-то своём, замирает в этом положении на целую долгую минуту и, кажется, напрочь забывает про сигарету, которая вот-вот должна будет обжечь его пальцы, обхватывающие её сильно дальше фильтра. Арсений едва заметно дёргается, чтобы предупредить, но, вспоминая о своей особенности, останавливается. Парень в жёлтой куртке, однако, медленно поворачивает голову и смотрит невозможно большими и блестящими глазами прямо на Арсения. Словно видит его. Словно действительно чувствует этот контакт взглядов. Арсений теряется, не представляя, что происходит. Он машинально оборачивается, надеясь увидеть за спиной кого-то ещё, но всё, что их окружает, — это темнота ночи и детская площадка без единой души вокруг. — Вы что-то хотели? — без особого энтузиазма спрашивает незнакомец, обращаясь напрямую к Арсению. Пазл упорно не складывается в голове, но пойманное к себе обращение пропустить невозможно. Арсений всё ещё не двигается, боясь спугнуть или парнишку, или себя самого в его глазах, и едва слышно говорит, кивая на чужую руку: — Сигарета. Реакция у паренька немного заторможенная, он смотрит на сигарету пару секунд, прежде чем, наконец понимая, роняет её вниз, следя за медленно потухающим концом. Арсения завораживает это чуть рваное движение, и он всё ещё не может поверить, что его правда слышат. — Спасибо. Вместе с благодарностью прилетает натянутая улыбка, и юноша снова отворачивается, цепляясь взглядом за качели. Но Арсений не хочет терять его. Не в каком-то высоком и чувственном плане, как в романах для девочек, а чисто по-человечески. То, что чьи-то глаза способны его рассмотреть, кажется чудом, на которое он так надеялся. Призрак, уже не чувствующий себя таковым, подходит к широкой лавочке вплотную. Места рядом с незнакомцем много, настолько, что можно посадить ещё человека три, если захотеть, но Арсений не спешит падать рядом, словно ожидает разрешение на это. Прямого вопроса он не задаёт, и парень, соответственно, ничего ему не отвечает, но он отвлекается от качели, мимолётно бросая взгляд на пустующее место рядом с собой, и этот молчаливый жест они оба расценивают как приглашение. — Вышел подышать воздухом? — осторожно начинает Арсений, поправляя пальто и садясь. Он спрашивает первое, что приходит ему в голову, просто потому что хочется поговорить, пока есть такая возможность. Но ему не отвечают. Вместо этого слышится только тяжёлый вздох, ножом режущий тишину, и ничего больше. Арсений не знает, что делать дальше, и тупик, в который они упираются, кажется слишком пугающим. Слишком резко обрубаются канаты. — Можно и так сказать, — спустя несколько безнадежных арсеньевских мыслей отвечает парень, вытаскивая из кармана зажигалку и открытую пачку сигарет, — куришь? Он протягивает Арсению коробочку с торчащими из неё белыми палочками и сам достаёт одну из них, зажимая в зубах. Арсений не уверен, что у него получится взять сигарету в руки, поэтому он отрицательно качает головой. В реальности происходящего разговора до сих приходится сомневаться. — Нет, благодарю. Незнакомец на это только безразлично жмёт плечами, убирая пачку в карман, и щёлкает зажигалкой. Язычок пламени вспыхивает всего на секунду, чтобы поджечь краешек тонкой сигаретки, и тут же исчезает, за ненадобностью скрываясь вместе с зажигалкой в карман. Арсений снова следит за длинными пальцами, облачёнными в парочку серебристых колец, и не может набраться решимости, чтобы снова обратиться к парню. Он оглядывается в поисках предмета, за который может зацепиться, но, ничего не находя, обречённо поднимает глаза к небу. Там светится его самый красивый повод для продолжения разговора. Бледный диск, почти дошедший до состояния идеального круга, но всё ещё немного искажённый, собирает вокруг себя россыпь звёзд. Небо чёрное, плотное, как будто и не бывает никогда прозрачно-голубым, и оттого всё это мелкое сияние, исходящее от расставленных на небосводе созвездий, кажется ещё более ярким. Арсений улыбается, задрав голову кверху, и чувствует себя чуть более живым, чем ещё несколько часов назад, когда не знал, что он призрак. — Луна сегодня очень красивая, ты заметил? — констатирует он, продолжая пялиться в небо. Сигарета отодвигается от губ, и в воздух вылетает клубок дыма, тут же рассеиваясь на ветру, но незнакомец на луну даже не смотрит. — Обычная, — безразлично пожимает он плечами. Арсения такой тон если не лично задевает, то очень расстраивает. Он собирается об этом непременно сообщить, но грусть, которая буквально искрится в зелёных глазах, заставляет закрыть рот. Их цвета сейчас не видно, но Арсений помнит, бережно хранит в воспоминаниях цвет этих глаз, потому что больше ему там хранить нечего. Он ждал, что человек, чьё лицо он единственно смог запомнить из прошлой жизни, даст ему ответы, но он порождает только новые вопросы и сам, кажется, даже не догадывается, кто сидит рядом с ним. — А что тогда кажется тебе красивым? Арсений ставит локоть на колено и подпирает кулаком подбородок, смотря на грустного незнакомца в упор. Он не собирается выпытывать у него, что случилось. Но теперь простой, отвлечённый от всего разговор кажется необходимым не только ему. Взгляд, выражающий сомнение в чужой адекватности, Арсений выдерживает с достоинством. Это неудивительно: он сам себя успел окрестить сумасшедшим не так давно, что ждать от видящего его впервые незнакомца. — Ну… — парень всё же задумывается, переставая удивлённо хлопать глазами, и правда старается вспомнить что-то особенное относительно красоты. По дёргающимся губам можно понять, что вариантов у него куча, но Арсения невероятно умиляет тот факт, что он выбирает самый верный из них, — мне нравятся групповые танцы. Неловкое молчание после ответа прерывает тихий смех призрака, который никто, кроме паренька рядом, и не слышит, скорее всего. — Серьёзно? Это какие? Ты прям красивым это считаешь? — он не смеётся над ним, скорее не до конца понимает такой ответ на вопрос. Ведь красивыми обычно считают предметы, людей, природные явления, на крайний случай. Но не действия. Это как-то немного неожиданно услышать, тем более из уст такого серьёзного человека с сигаретой в руках. Танцы — это ведь что-то… девчачье, наверное. Арсений не сексист, по крайней мере, он этого в себе не помнит, и мужчины-танцоры в воображении выглядят определённо сексуально, но откровение слегка выбивает его из колеи. На долю секунды. Парень совсем не обижается, даже приободряется немного, смотря на такую яркую реакцию человека рядом. Он тушит сигарету о лавочку, отбрасывая бычок подальше, и тянется к телефону, торчащему из кармана всё той же жёлтой куртки. Чтобы ему не мешать, Арсений молчит, продолжая улыбаться, и уже через пару уверенных движений по экрану смартфона перед ним возникает красочная картинка с замершими в одной позе людьми. Танец и правда выглядит красиво. Все отточенные чёткие движения, синхронные повороты и рисунки, складывающиеся из тел, выглядят невероятно. Арсений соглашается с тем, что в сравнении с луной это и правда вызывает чуть более яркие эмоции, но с тем, что она «обычная» он всё равно не согласен. Они смотрят все четыре минуты видео, не отрываясь, на каком-то общем вдохновенном порыве, и когда оно резко заканчивается какой-то взрывной, нереальной композицией из девчачьих фигур, Арсений ещё пару минут смотрит на замершую картинку. — А ты тоже танцуешь? — спрашивает он, следя за тем, как телефон снова прячется в куртку. — Не, — чуть напряжённый смех занимает паузу между словами, — но моя девушка танцует. Она подсадила меня на это всё. Голос парня заметно теплеет, когда он упоминает свою вторую половинку, но уже через секунду в его глазах снова вспыхивает грусть. Арсений почти уверен, что загадочная «девушка» как-то связана с этой мимолётной печалью, но спрашивать напрямую не спешит — это кажется неуместным. Так что он продолжает вести тактику непринуждённого разговора и не лезет туда, куда его не зовут. — Получается, твоё хобби — это следить за её хобби, — попытка разрядить обстановку. — Получается так. Неожиданно сильный порыв ветра заставляет качели протяжно заскрипеть, и Арсений как-то машинально хватается за край расстёгнутого пальто, хотя его лично ветер совсем не напрягает. Зелёные глаза чрезмерно внимательно следят за этим движением и как-то по-своему истолковывают его. — Ты где-то здесь живёшь? — спрашивает парень, поднимаясь с лавочки. Поиск ответа на этот вопрос превращается в настоящий квест, но в итоге тщательно подбираемый ответ оказывается не нужен, потому что мысль продолжается: — Не хочешь заскочить на чай? А то холодает. Призрачное тело холода не чувствует, но предложение выглядит крайне заманчиво, так что Арсений только чуть кивает, поднимаясь с лавочки, и позволяет себя вести. Они доходят вдвоём до третьего, центрального, подъезда, и Арсений прислушивается к окружающим звукам с особой внимательностью. Что конкретно привлекает его в треске насекомых, он не знает, но, пока его новый и единственный знакомый нашаривает ключи, Арсений успевает заметить в кустах непонятно откуда взявшегося кузнечика и моль, бьющуюся о лампу над подъездной дверью. Маленькое крылатое существо ломится к свету, с глухим стуком ударяясь о пластмассу, и Арсений засматривается на эту картину настолько, что, когда слышится писк открытой двери, отвлекается не сразу. Ему невероятно жалко несчастную моль, которая расшибается о невидимую преграду и никак не может понять, что же не даёт ей добраться до заветной цели. Арсений тоже бился о лампу ещё несколько часов назад, только не знал тогда, что его свет — это какой-то случайный незнакомец, который может его видеть, слышать и сочувствовать ему. Этому самому незнакомцу Арсений наверняка кажется странным. — Я, кстати, Антон. Из открытой двери подъезда выбивается слабое эхо, и Арсений улыбается, оставляя моль в покое. В аккуратную папочку фактов о мире ложится маленькая бумажечка с подписью «Антон», и хочется выяснить, почему именно он как-то со всем этим связан. — Арсений. Они не жмут друг другу руки, и это даже хорошо, потому что вряд ли Антон настолько особенный, что будет чувствовать ещё и прикосновения бестелесного духа, хотя с момента встречи Арсений немного забывает о том, что он в мире живых всего лишь гость. Сейчас у него есть шанс говорить с кем-то, и это уже пахнет не таким бесконечным одиночеством, как если бы ему совсем никто и никогда не смог отвечать. Это ценно, и Арсению не хочется испортить всё необдуманными поступками, потому что даже таким особенным людям, как Антон, свойственен страх, а пугать его может быть чревато. Арсений держится по центру коридора, чтобы случайно не задеть и не провалиться сквозь стены, ждёт, пока Антон сам вызовет лифт, нажмёт на кнопку девятого этажа и откроет ему дверь, приглашая в квартиру. Прихожая оказывается маленькой и тесной, и Арсений мучается, проходя сразу в её центр. Топтать чистый пол, пусть даже только с виду, ему лично неприятно, но в другом случае придётся касаться Антона у двери, а этот вариант отметается сразу. Свои ботинки Арсений стягивает легко, пальто тоже. Удивительно, но второе даже некрасиво складывается в бесформенное нечто на пустой полке, не сдавая владельца своей эфемерности. — Проходи, не стесняйся, — рука хозяина дома рвётся ухватить гостя за плечо, чтобы проводить на кухню, но Арсений уворачивается от чужого касания, молясь, чтобы после этой выходки его не выставили за дверь. Но никто никуда его не выставляет, даже больше того, Антон совсем не придаёт такому поведению значимости, только проходит спокойно вперёд, собираясь поставить чайник. — Ванная, если что, справа, — доносится уже с кухни. Дверь в комнату прикрыта, и Арсений не совсем понимает, что ему делать дальше. Прямо сейчас Антон не смотрит, и можно просто спокойно пройти сквозь злополучную дверь, но обрывки прошедшего дня убеждают в том, что дверь можно попробовать открыть самостоятельно, если понять только как. Арсений не проводил экспериментов, но дёрнувшийся столб или ощутимо крепкая лавочка под мягким местом говорят о том, что это возможно. Он точно трогал эти вещи сегодня днём, жаль только, что бессознательно. Рука замирает в паре сантиметров от ручки, и на лбу, как в мультиках, будто проскакивает пот. Возможно ли это, Арсений не знает, но тревога в его голове заставляет поверить, что да. Первые две попытки оказываются провальными, потому что металлический шар с встроенной щеколдой совсем не чувствуется в руке. Самой безопасной кажется перспектива уйти, потому что на кухне Антон уже гремит кружками, которые придётся поднимать над столом, хватать за края и периодически ставить обратно, чтобы не вызывать подозрений. А Арсений даже чёртову дверь не может потянуть на себя, чтобы открыть. Он нервничает, уже бесцельно водя рукой вверх и вниз, и с ужасом наблюдает, как пальцы плавно минуют преграду в виде металла, нигде не встречая сопротивления. Ничего не получается, и это вызывает ещё не забытую панику вновь. — Ты как тут? — Антон прикладывается плечом о косяк и складывает на груди руки. В это же время у Арсения переворачивается нутро, и он зажмуривает глаза, продолжая стоять спиной к Антону. Однако новый знакомый не стоит на месте, подходит ближе. Его широкий шаг набатом стучит в ушах, и Арсений распахивает глаза так резко, что круги плывут перед глазами. Он смотрит вниз, на свою руку, и дергает дверь на себя. Та неожиданно поддаётся и открывается. Арсений смотрит на сжимаемую пальцами ручку и не понимает совершенно ничего, но бесконечно радуется, что всё получилось. — В порядке, — отвечает он наконец, — немного заблудился. На губах сияет смущённая улыбка, и он даже не краснеет, когда врёт, хотя уверенности в том, что призраки в целом умеют краснеть, у него нет. Антон кивает добродушно, не замечая подвоха, и возвращается в кухню. Только оставшись в одиночестве, Арсений может наконец расслабиться. Он пытается нормально себя рассмотреть в зеркале получше того заляпанного стекла в переулке, и теперь ему больше нравится то, что он видит. Зеркало в светлой и достаточно просторной ванной чистое и большое. Оно отражает всё те же голубые глаза, только с чёрными маленькими вкраплениями, волосы, ничуть не растрепавшиеся от ветра, морщинки в уголках губ и две глубокие складки у носа, которые ещё не так давно хотелось насильно разгладить. Арсений одёргивает на себе чуть съехавшую по плечу футболку, взъерошивает волосы на голове и даже не думает открывать кран и умываться — вряд ли что-то может помочь смыть с него смерть. В том, что Арсений призрак, он больше почему-то не сомневается. Факт ложится в голову как-то слишком легко и обратно уже не вытравливается. С этим знанием остаётся только смириться. Когда Арсений выходит на кухню, совмещённую с гостиной, на разделяющей пространство барной стойке уже стоят две большие кружки с изображением каких-то персонажей из аниме. Внутренний скептик не удерживается от смешка, несмотря на то что своего своего отношения к этому жанру Арсений не помнит. — Так что? Ты весь такой задумчивый гуляешь по ночам, потому что маньяк, который подыскивает жертву, — шутит Антон, подвигая к себе сахарницу, — или тебе просто не спится и ты ходишь на прогулки, чтобы нагулять сон? Комнату освещает только жёлтая лампа в вытяжке и едва доходящий до сюда свет из ванной, выключатель которого Арсений трогать не стал. — Ни то, ни другое, — расплывчато отвечает он, склоняясь над кружкой. Он не чувствует запаха, но на всякий случай улыбается Антону, — интересно пахнет. Парень кажется невозмутимым, но что-то в каждом его слове и жесте выдаёт какое-то лёгкое отчаяние внутри. Арсений думает, что вряд ли пускать к себе в дом незнакомца — хорошая идея, особенно если первый вопрос, который ты ему задаёшь, не маньяк ли он. Однако Антон его пускает, наливает ему чай и даже улыбается, не видя в этом ничего такого, и эта его непосредственность одновременно восхищает и настораживает. Был бы Арсений жив, то ни за что не поднялся бы в чужую квартиру среди ночи. Но он уже мёртв, а значит, ему нечего терять. У Антона в голове на самом деле схожие мысли. — Ты прям мужчина-загадка, — Антон отпивает немного чая из кружки и не торопится добавлять что-то ещё. Он наконец садится на высокий стул, и теперь, в упавшем на него свете, можно увидеть тяжёлое и безразличное ко всему лицо. Антон выглядит уставшим. — Ага, — отзывается призрак, до сих пор не трогая медленно остывающий чай, — а у тебя сегодня плохой день? По сложившимся вместе бровям и слишком резкому стуку кружки о поверхность, Арсений понимает, что попал в точку. Самым логичным предположением кажется, что виновата в таком настроении девушка, о которой говорил Антон. Потому что на часах глубокая ночь, в стаканчике в ванной стоят две щётки, а за столом на кухне сам Антон пьёт чай с каким-то совершенно левым человеком, которого случайно встретил на детской площадке и знает от силы десять минут. Арсений уверен в своём предположении почти на сто процентов, однако следующие слова осаждают его: — И завтра будет, и послезавтра, — мрачно говорит Антон, — я вообще не уверен, что с лейкемией хоть один день может быть удачным. Он говорит это как будто мимоходом, но по его дрогнувшим ресницам видно, что это важно, и, скорее всего, Арсений здесь только потому, что больше выговориться Антону некому. Как призрак он его понимает. Он для Антона никто, а с никем очень легко делиться личным, ведь Арсению по сути плевать должно быть на чьи-то страшные диагнозы, и слёз он лить не будет. В теории всё так и должно бы быть, но у Арсения кровью обливается сердце от услышанного, потому что для него Антон — единственное реальное, что он за целый день встречает, его буквально притянуло к нему, а значит, они друг другу не никто. Антон Арсению зачем-то нужен. Это самая эгоистичная мысль, которая вообще может существовать, но Арсений думает о том, что если Антон умрёт, то сам он останется без всякой связи с миром, потому что больше никто никогда не сможет его видеть или с ним разговаривать. — Но это ведь не приговор, — эмоциональнее, чем позволено незнакомцу, восклицает Арсений, но тут же успокаивается, стараясь держать себя в руках, — я имею в виду, что есть же лечение. Должно быть. Антон смотрит на него слегка удивлённо, а потом улыбается, снова отпивая из анимешной кружки чай. Только теперь становится заметно, что у него чуть оттопыренные уши и чёлка, спадающая на глаза, которую он до этого периодически зачёсывал пятернёй, чтобы не мешалась. В тёплых тонах кухни он смотрится как-то по-особенному светло, и Арсений отказывается верить в то, что этому парню поставили такой пугающий диагноз. — Есть, конечно, — он едва не смеётся, заметно расслабляясь, — и я даже верю, что всё будет хорошо. Я слишком молод, чтобы копать себе могилу. Просто слышать такое от врачей довольно ссыкотно, что тут поделать? Вот как скажут, что у тебя рак, так сразу всё настроение пропадает. От облегчения хочется залпом выпить всю кружку чая перед собой, но Арсений позволяет себе только положить руки на столешницу. Он чувствует бёдрами стул, чувствует, что ладони никуда не проваливаются, но тронуть чай до сих пор почему-то боится. По крайней мере, под таким пристальным взглядом зелёных глаз. — Так значит, ты мёрз на улице с сигаретами, только чтобы отвлечься от мыслей, — констатирует он. — Очевидно, ещё чтобы встретить там чуткого и заботливого маньяка. Антон приподнимает кружку так, словно говорит тост, и смеётся, наконец не сдерживаясь. Арсений смеётся вместе с ним. Они сидят так ещё какое-то время, и когда Арсений надевает обратно свои ботинки и пальто, за окном уже потихоньку встаёт солнце. Он объясняет нетронутый чай тем, что совсем забыл о нём за разговором, и пару раз в корне неудачно каламбурит, только чтобы отвлечь Антона от просьбы обменяться номерами, о которой тот благополучно забывает, когда слышит «номерки, Антон, выдают в гардеробах, а у меня пальто всего одно». Или просто делает вид. У Арсения после разговора в голове проясняется, и паника от осознания собственной смерти уже не сжимает горло в тиски. У Антона же в квартире становится на две горсти заварки меньше, а в мыслях поселяется мужчина с красивыми голубыми глазами, который не пьёт остывший чай.