Живи, пока душа не сдохнет

В квартире пахнет запечённой курицей. Запах бьёт в нос с самого порога и провоцирует урчание в пустом животе.        После утреннего разговора с хирургом кусок в горло не лезет до самого Питера, но Ира заранее предупреждает, что дома будет ждать ужин, так что Антон решает на вокзале не перебивать себе аппетит. Он героически выдерживает запахи жареного мяса, вид цепляющихся за салфетки пальцев с зажатыми в них сосисками в тесте, даже терпит навалившееся зверем и укоренившееся глубоко внутри ощущение слипшегося желудка. В итоге он так ничего и не ест за целый день, только тяжело дышит и пьёт минералку из пол-литровой бутылочки, надеясь заглушить чувство голода, резко просыпающегося и с каждой секундой всё громче хрипящего пустой слюной.        И снова на сознание давит какая-то глупая и отвращающая установка «должен», которую хочется скомкать и выбросить в ближайшую урну, но не получается, потому что дома Ира, которая волнуется; дома ужин, который она готовит, и совсем скоро дома сам Антон, который необъяснимо даже самому себе «должен» съесть всё до последней капли жира на тарелке.        Из вредности, из отрицания, из чувства неправильности всего происходящего Антон хочет заблудиться в ближайшую чебуречную, схватить немытыми руками прожаренный в старом и канцерогенном масле беляш и закусить его жадно, с кусочком салфетки, в сплошном мигающем красным животном инстинкте. А потом зайти в квартиру как ни в чём не бывало и мягко мотнуть головой, отказываясь от ужина, над которым Ира корпела не меньше пары часов.        Антону хочется этого до скрипа зубов, до дрожащих рук, до давящей в груди тяжести, но этот ублюдский булыжник с выцарапанным на нём «должен» нависает сверху, грозясь прибить при любом неверном движении.        Поэтому остаётся только сглатывать, бессильно прикрывая глаза, чувствуя слабость, прокатывающуюся по венам с грязной, больной кровью, и не останавливаться по пути домой. Ни на одну грёбанную секунду не останавливаться, даже в лифте переминаясь с ноги на ногу, чтобы ненароком не повело в сторону.        Дверь квартиры с протяжным и режущим мозг скрипом открывается медленно, насмешливо приглашая хозяина внутрь и сразу обдавая концентрированным запахом мяса, щедро присыпанного специями. От этого голова, и без того катающаяся на карусели, раскручивается сильнее, и ещё, когда слух улавливает копошения в глубине, и ещё, когда сквозняк захлопывает входную дверь, и ещё разок, когда путей к отступлению уже нет и приходит приторно-сладкое осознание.        «Я дома».        В Москве этого чувства не возникает даже отдалённо, но, что удивительно, там его настигает не менее важное и приторное «Я».        Просто «Я». Без продолжений, без пафоса.        В Москве он чувствует весьма ироничное в свете голодающего организма перенасыщение. Он там сияет, стараясь делать это ярче, чем сама столица, и слышит свой смех, почти такой же звонкий, как когда они с Ирой пересматривали наитупейшие комедии по пресловутому СТС. Только в разы честнее, искреннее, проще.        Ощущение тамошнего спокойствия не перебивает даже произошедшая на утро консультация, даже томный взгляд врача, плескающегося в тяжёлых мыслях, даже долгий рассказ о трансплантации.        Сложно точно сказать, что испытывал Антон после вдохновляющих речей очередного человека в белом халате и разговора о том, что, если будет такая возможность, московская клиника — лучшая из всех.        Наверное, ему…        Было никак. Антон ведь даже в теории не собирался на эту процедуру. Снова Ира уговорила поехать, чтобы послушать мнение ещё одного врача.        Единственное, чего Антону хочется дома, — это есть, спать, а ещё не обсуждать с Ирой лечение.        Но все попытки забыть о болезни остаются во вчерашнем вечере с Арсением, в красном скейте, горячем кофе, одной-единственной сигарете, которую Антон доставал, только чтобы отдать. Удивительно, что сам он не закурил ни разу. Даже вечером, после выматывающей прогулки, завалившись к себе в номер, он не думал о том, чтобы выйти на перекур, сразу лёг спать. Привычка уступила место захлёстывающему чувству лёгкости.        — Я дома! — озвучивает Антон, сбрасывая с ног обувь, и кидает рюкзак на полку под крючками.        Ира выскакивает из кухни почти сразу же. Она несоизмеримо домашняя с чуть растрёпанным пучком на голове, накрашенными и уложенными бровями. Настолько, что в сердце не помещается, отчего оно долбит по рёбрам, надеясь занять больше пространства внутри. Антону говорить не хочется — устал, и теперь, видя его лично, Ира читает это между строк в его взгляде, подходит вплотную и только крепко, молчаливо сжимает в объятиях. Её чуть влажный лоб тычется Антону в грудь, и она дышит сбивчиво и часто, комкая куртку между пальцев.        Это их первая физическая встреча после озвученного диагноза, первая возможность на контакт, на касание, и Ира сдавливает тело Антона в кольце так сильно, что он почти хрипит от её напора. Но ему нравится. Ему приятно наконец касаться кого-то вот так.        В её порыве желание сберечь, укрыть, не дать упасть в депрессию. Она всё знает про прогнозы врачей, про то, что вскоре должна начаться терапия. Скорее всего, она даже догадывается о том, что чувствует сам Антон, читает, наверное, там же, в глазах, хотя с ней он этим открыто не делится.        Ни с кем не делится, на самом деле.        Потому что Ира, Илья или Дима, которым следует рассказать, слишком близкие, а неправильно возникающий в мыслях Арсений слишком чужой.        И в итоге остаётся только никто.        Только сам Антон и остаётся.        — Всё будет хорошо, мышонок, — фраза теряется в плотной ткани расстёгнутой куртки, но Антон всё равно слышит каждую букву, которую произносит девушка.        Потому что он слушает, ему надо слушать.        Прихожая терпит их объятия ещё всего лишь пару минут, а потом что-то противно звенит в глубине квартиры, посылая разряд мурашек по обоим телам, и момент пропадает.        Кроссовки падают у двери, куртка умащивается на крючке, Ира медленно и осторожно уходит на кухню, а Антон так до конца и не может понять, почему становится так тяжело двигать языком во рту. Суть даже не в разговоре, а в отсутствии возможности сглотнуть накопившуюся слюну.        Куда деваются все его силы, Антон знать не знает, но он пихает в голову, почти насильно, с молотком, мысли о каждом маленьком ребёнке, о той самой девочке в больнице, и ждёт, когда хандра отступит прочь. Но это не срабатывает. Точнее, срабатывает обратно. Теперь рак — напасть ещё страшнее, монстр уже не под кроватью, а перед самым лицом. Огромный, жуткий, с разинутой вонючей пастью, несущий гниль и кровь, питающийся ими. От одного его противного дыхания подкатывает тошнота, но с этим ещё можно справиться, в отличие от выворачивающего вены осознания, что этот самый монстр в нём повсюду. Он в каждой клеточке Антоновой крови, в капиллярах, пронизывающих печень, желудок и даже лёгкие; он в бледно-синих венах на сгибе локтя, на запястье, и даже в бьющейся артерии под горлом, которую Ира так любит по ночам целовать. Она говорит, что в её ровном ритме, отстукивающем, как метроном, она чувствует отголоски сердца, жизнь… Антон теперь там чувствует только напоминание о затаившейся возможности смерти.        И это злит, уже даже не расстраивает. В онкологическом центре, в полной готовности Антон уже не смеет отрицать слова врачей, и во время удивительно лёгкого разговора с хирургом он так же этого не делает. Но ровно до тех пор, пока не переступает порог своей квартиры.        В этот момент чувствуется весь бред происходящего, потому что Ира на кухне в его чёртовой футболке, и без того огромной на её рост, так ещё и растянутой, а должна спать, пялясь в фотографию на столе своей юношеской спальни. Потому что Антон сейчас только приезжает из Москвы вместо того, чтобы бесцельно рубиться в заваленную коробками приставку. Потому что в голове воспоминания о недавнем чаепитии с незнакомцем, которого бы точно не произошло, не будь рассудок помутнён и нокаутирован внезапными новостями в тот вечер.        И всё это кажется неправильным, нестыкующимся, неверным. И каждое такое «не-» злит, кипятит изнутри, бурлит котлом с зелёной разъедающей жижей и не остывает никак. Но Антон дышит полной грудью, как учила когда-то давно школьная подруга, увлекшаяся психологией. Дышит с расстановкой, вдыхая на тягучие четыре счёта, затем задерживает этот судорожно-рваный вдох и, когда кислорода становится слишком много, выдыхает в два раза медленнее, чем хочется. Но, как и всегда, методика отстойная, и она не помогает, только душит, распаляя сильнее. У Антона снова кружится голова.        Запах домашней еды немного отрезвляет, не давая прыгнуть в пропасть, но одновременно с тем от него тошнит, и у Антона диссонанс от каждой разнящейся мысли. К головокружению оперативно добавляется боль.        Пройти четыре шага до кухни силы появляются только спустя ещё пару минут, и Антон падает на диван, забираясь туда с ногами, чтобы не потерять сознание в вертикальном положении.        Ира заботливо выкладывает на тарелку картофель и отрезает от румяной курицы сразу обе ножки.        Затерявшийся в шуме вытяжки стук тарелки о приставленный к стене со стороны балкона стол Антон не слышит. И есть ему уже не хочется. Даже заевшее в голове «должен» не справляется с задачей поднять тяжёлую голову с дивана.        — Тош, тебе надо поесть.        Ира смотрит на него так жалостливо, что, если бы Антон только заметил её взгляд, тут же захотел порезаться от осознания собственной ущербности, но сил нет даже немного приоткрыть веки, и это спасает от импульсивных и опасных желаний.        Диван прогибается под самым боком, и уже через секунду Антон чувствует, как маленькая и мягкая ладонь массирует его затылок, иногда отвлекаясь на то, чтобы перебрать жёсткие пряди. Ира молчит, но это молчание такое напряжённое, что импульсами посылает ток по коже, обрывает любые попытки успокоиться. Антон чувствует раздражение, на которое раньше ему не хватало сил.        — И… что дальше? — она честно держится так долго, как может, прежде чем задать волнующий её вопрос, но сам факт его существования обесценивает любые паузы, строго выдержанные Ирой.        Антон капризно мычит в обивку дивана, топя в этом плаксивом звуке ненависть к происходящему. Ему хочется эгоистично ткнуть в сторону прихожки, где остался лежать рюкзак, и оставить девушку один на один с бумажками, где чёрным по белому прописан первый вариант лечения.        Это глупо, неправильно и в какой-то мере даже жестоко, но у Антона правда нет ни желания, ни сил обсуждать это всё.        Он отсылает в космические высоты желание не видеть сейчас Иру, но те не отвечают ему, безразлично молча.        Ощущение пальцев в волосах сменяют отрезвляющие почёсывания ногтями. Ира впивается всей пятернёй в самую кожу, ведя вверх, и вырывает еле слышный стон из Антона.        Он расслабляется, разлепляя наконец глаза, и ещё пару таких почесываний лежит, просто наслаждаясь. А потом Ира выдёргивает руку из его слегка взъерошенных волос и отходит к столу, на котором остывает их ужин.        Антон благодарен, что она не решает поставить тарелки на барную стойку, потому что высокий стул кажется непосильной преградой для разморённого усталостью, голодом и внутренними коллизиями тела, но пусть обычный стул и выглядит чем-то более доступным, это аналогично тому, чтобы забраться на гору или дерево. И так и так — тяжело.        Однако вопреки всем представлениям Антона подняться с дивана оказывается просто, как и усесться за стол. Трудно оказывается взять в руки вилку, отломать кусочек от запеченной картофелины и не сдохнуть от чувства вины под внимательным взглядом.        Ира всё ещё хочет это обсудить.        А Антон всё ещё не готов говорить с ней.        — Как родители? — спрашивает он, наивно пытаясь отвлечься.        Вилка опасно звенит о тарелку, и Ира смотрит уже не жалостливо, а сурово. Как смотрят на пойманных убийц, ворвавшихся в квартиру бездомных или неудавшихся воров. Когда тебе уже не страшно ни капельки, но ты осознаешь всю опасность, которую они могли бы тебе причинить, и ты презираешь их уже за попытку, ненавидишь, мечешь молнии, надеясь ранить совесть, которой там и в помине нет.        И от этого всё холодеет внутри Антона, потому что такая вот Ира — это то самое живое воплощения слова «должен», преследующего с самого её отъезда из родного города в Питер, к нему. Даже такая, терпеливая, она не выдерживает уже его детского кокетства с игрой в «ничего не вижу, ничего не слышу, ничего не говорю». Она стерпела, когда он не рассказал ей о биопсии, факт которой уже мог дать им шанс подготовиться; стерпела, когда он безразлично попросил её не рваться обратно в Питер, отмахиваясь от поддержки; стерпела, даже когда он несколько раз сбросил её звонок, будучи в Москве; но стерпеть эту дебильную отрешённость, этот наивно-противный вопрос про родителей, который после всего он просто не имел права задавать… Этого она не смогла, сил уже не хватило.        Она бы с радостью закричала — Антон видит это в подрагивающей губе, в напрягшейся и сжавшейся в кулак ладони, в ногтях, впившихся в кожу. Задней мыслью проносится, что всего пару минут назад его собственная голова совершенно беззащитно лежала под этими самыми ногтями, и он, быстро сглотнув, сдаётся, капитулируя.        — Прости, — искренне виновато опускает голову вниз, не зная, что стоит сказать дальше.        Его тихое бормотание себе же под нос смягчает суровое выражение девичьего лица, и он чувствует на своей руке тёплую ладонь, выражающую поддержку.        — Хирург ничего особенного не сказал, но в центре прописали таблетки, — выдыхает он и вырывает ладонь, чтобы взяться за вилку, — много таблеток, потому что одни из них убивают иммунитет, другие нарушают баланс, третьи ещё что-то там… Замкнутый круг химозы, в общем.        Он копошится в тарелке, перехватывает куриную ножку за кость и ненадолго находит в еде спасение. Жует медленно, чтобы как можно сильнее растянуть момент, но куриная ножка заканчивается предательски быстро, и, когда даже хрящи на ней остаются обглоданными, Антон понимает, что тянуть больше нельзя.        — Ну, естественно, они настоятельно порекомендовали воздержаться от алкоголя и курения, — он задевает темы, кажущиеся ему наименее важными, чтобы разбавить максимально высушенный рассказ, но Ира этот трюк не оценивает. Кажется, она уже прикидывает в уме, как будет бить его по рукам за сигареты.        По её коротко блеснувшим глазам Антон точно видит — она будет. А это снова болезненно отзывается волной недружелюбия и отрицания, потому что с какого хера она считает, что должна, — непонятно.        — Короче, лейкоз хронический, обнаружили вполне себе в срок, моментально я не умру, так что лечиться можно спокойно, — тараторит Антон сплошным текстом и не задумывается о том, что говорит, просто вываливает на Иру информацию, которую до этого ещё более кратко скидывал в переписке, — они сказали пару дней пропить какой-то имати… Иматиниб, вроде, потом сдать кровь на анализ, чтобы посмотреть, что меняется. Самый вероятный вариант продолжения лечения — это таргетная терапия. Про неё как-то херово объяснили, но это, насколько я понял, та же химия, только с другим названием. Или… Не ебу, короче. Как пошлют, так и узнаю.        Антон замолкает, хватаясь за вторую куриную ножку и, пока Ира задумчиво пялится куда-то в стол, успевает доесть ужин полностью, заполняя, наконец, изголодавшийся желудок.        — Ну, то есть… — осторожно начинает она, забирая его тарелку в мойку, — всё будет хорошо? Прогнозы оптимистичные?        При одном взгляде на её обнадёженное и тускло отсвечивающее облегчением лицо у Антона возникает желание разбить голову о стену. И пусть прогнозы и правда довольно оптимистичные, но Ира задаёт этот вопрос далеко не для себя — для него, чтобы он услышал со стороны ободряющую речь, такую же бесполезную, по сути, как и все врачебные речи до этого.        Как будто возможно пропустить все пять стадий принятия благодаря единственному Ириному «всё будет хорошо». Она ведь самая умная, это психологи идиоты, которые всю эту чушь со стадиями придумали.        — Да, — коротко и даже немного резко откликается он.        Задевать её у Антона нет и в мыслях, но злость как-то не слишком принимает во внимание этот факт.        — Это же значит, что ты совсем скоро будешь в полном порядке?        И снова вопрос для него, не для себя. И снова этим раздражающе-взволнованным тоном. Зарождающаяся агрессия от навязчивого вдалбливания в голову тупого оптимизма глотку дерёт, надеясь вырвать крик, но Антон противостоит ей с железобетонной уверенностью в том, что лучше от этого никому не станет.        — Конечно, — сквозь сцепленные зубы отвечает он, молясь всем возможным силам свыше, чтобы больше она ничего не говорила.        — И мы с этим спра...        Ей не дают договорить шум отъехавшего стула и Антон, резко вскочивший на ноги. Ира теряется, застывая с намыленной моющим средством губкой, и смотрит на него так, будто впервые видит на этой кухне. У него кулаки сжаты, брови сведены, а плечи чуть приподняты для глубокого вздоха. Вода бесцельно льётся из-под крана, безбожно крутя счётчики в подъезде, но даже так слышно, как Шаст считает до четырёх, снова обращаясь к этой мразотной и бесполезной дыхательной гимнастике, а потом в несколько больших шагов выходит в прихожую.        — Я прогуляюсь по району, — говорит он громко, чтобы точно быть услышанным, и спешно ныряет в ещё тёплые кроссовки.        Ира набирает воздуха, чтобы суметь что-то ему крикнуть, но, видимо передумав, только шепчет бессильное «хорошо», которое Антон различает чисто на уровне интуиции.        На улице нежные сумерки, с перламутровым небом, градуированным самыми необычными цветами, и едва заметным потоком ветра, который бессильно бьётся о толстую ткань кофты и совершенно не справляется со своей задачей устрашать прохожих, решивших в марте погулять.        Антон достаёт сигарету, пряча остальную пачку в карман, по привычке оглядывает узкую дорогу между тротуаром и детской площадкой и идёт прямо туда, где весёлой и звонкой гурьбой бесятся дети. Выкрашенная в три контрастных и ярких цвета лавочка призывно манит к себе даже сильнее, чем мягкий домашний диван, и Антон, не имея сил ей противиться, падает сверху, устремляя взгляд вдаль.        Он никуда не спешит — наоборот, оттягивает момент возвращения домой и наслаждается приятным теплом весеннего вечера. Следит за медленно катящимися в сторону подъездов колясками со спящими младенцами; за парочками, тянущими из сетевого продуктового на первом этаже большие пакеты; за компанией мальчишек, с каждым десятком минут редеющей всё больше. Первого из них загоняют ужинать сразу, как только Антон выбрасывает себе под ноги бычок, а второго, когда он поджигает новую сигарету.        Он курит не торопясь, пропуская затяжки, и залипает на снующих в вечерней суете людей. Глазея на второй окурок под правой ногой, Антон борется с желанием заглянуть в окно своей квартиры на девятом этаже, потому что какое-то шестое чувство подсказывает, что Ира следит из окна, осуждающе качая головой. Или же ему просто хочется так думать, чтобы не чувствовать себя подонком.        Но голову он не поднимает, доставая вместо этого третью сигарету. Рекомендацию к отказу от курения Антон серьёзно не воспринимает. Если алкоголь ещё пугает его своей возможной реакцией на препараты, то дым, выходящий изо рта, выглядит безобиднее домашнего котёнка. Поэтому Шастун не останавливается, отмечая, что небо плавно перетекает цветом в тёмно-синий, а на площадке из всей толпы людей остаются только две девочки лет шестнадцати, которых с его угла обзора не заметно.        — Снова впадаешь в меланхолию?        Голос раздаётся над самым ухом, разрезая тишину слишком неожиданно, но, к своему удивлению, Антон даже не вздрагивает, плавясь в том, насколько тот вписывается в атмосферу вокруг. Арсений садится рядом точно так же, как несколько дней назад, и если бы не чуть более светлый оттенок неба и тихое хихиканье с другого конца площадки, Антон бы подумал, что он переместился в прошлое, когда ещё не был с ним знаком.        Ему хорошо сидеть вот так.        Он не отвечает на вопрос, молчаливо подпуская к себе нового… знакомого, которого очень хочется назвать другом.        С ним хочется молчать.        Забавно, что с Ирой Шасту тоже хочется молчать в последнее время. Вот только совершенно по-другому. С ней хочется заткнуть уши, чтобы не слышать вопросов, зашиться в одеяло, чтобы не ловить беспокойный и жалостливый взгляд, хочется не говорить, потому что темы, которые она задевает, слишком болезненные и ненужные.        А с Арсением молчать хочется просто потому, что это легко, и так можно сделать, и это так же приятно, как с ним говорить. Потому что Арсений смотрит без сожалений и боли, потому что он шутит лёгкие шутки, потому что не боится назвать его безэмоциональным, чтобы не дай Бог не задеть ранимую душу больного, и потому что он улыбается очень искренне, словно специально бережёт силы всё то время, пока они не видятся, чтобы вложить их в одно-единственное растягивание губ.        Они так и молчат, разглядывая качели, до тех пор, пока третья сигарета не тухнет, отправляясь туда же, куда её предшественницы. И всё это время Арсений словно не дышит, разглядывая первую сияющую на потемневшем небе звезду.        — Чем оно тебе так нравится? — спрашивает Антон спустя ещё четыре минуты молчания, чем заставляет Арсения отвлечься и повернуться.        — Кто? — он чуть заторможенно фокусирует взгляд, и от того его лёгкая улыбка кажется пьяной.        — Небо, — кивает Шастун, поднимая голову вверх, — ты постоянно его рассматриваешь, в каждую нашу встречу.        Арсений задумывается, прикусив губу, и выцепляет взглядом одинокую звёздочку.        — Знаешь, на самом деле, только в наши встречи я его и рассматриваю.        Зелёные глаза внимательно изучают чужой профиль, удивительно светлый даже с учётом того, что уличный фонарь горит со спины. Насколько Антон помнит три занятия в художественном кружке, это должно создавать на лице тени. Но Арсений словно сияет изнутри, ломая законы физики, и это не тревожит Антона почему-то, а только добавляет очаровательной загадочности человеку рядом с ним.        — Почему?        Вопрос такой банальный, что скулы сводит. Антону кажется, что им он рушит всю таинственность момента. И может, это действительно так. Но рядом с ним волшебный Арсений, который собирает упавшие кирпичики в руки и несёт обратно, изящно укладывая друг на друга так, что всё становится в разы прекрасней, чем до, и из-за этого Антону не стыдно почти.        — Просто вне наших встреч я вечно тревожусь, — мягким, убаюкивающим тоном начинает Арсений, укладывая те самые кирпичики — строит что-то вокруг них своим откровением в ночи, — мне постоянно кажется, что остаётся слишком мало времени на обдумывание чего-то важного, что мне нужно срочно разобраться в этом и успеть что-то понять. Я хватаюсь за крупицы неизвестной мне информации, чтобы не сойти с ума от одиночества, и — знаешь — в этой спешке небо всегда выглядит так, словно насмехается надо мной. Оно меняет оттенки, ведёт солнце ближе к горизонту и тоже будто куда-то торопится. А когда я вижусь с тобой, время словно замирает, и небо сразу кажется таким спокойным. Всё вокруг кажется невероятно спокойным. Правильным. И вот уже не надо никуда спешить, можно просто насладиться моментом.        Он замолкает не сразу. Его голос, как аккорд на зажатой педали фортепиано, ещё какое-то время эхом звучит у Антона в голове, и он, весьма сентиментально, признаёт, что только что услышал самый красивый ответ на глупое «почему», который когда-либо мог или может существовать в этом мире.        Весенний ветер постепенно набирает обороты, становится сильнее и мужественнее. Плотная толстовка уже не спасает от его огрубевших попыток выгнать всех с охладевших улиц по домам, чтобы никто не мешал господствовать, и Антон ёжится и заметно грустнеет, потому что уходить слишком рано. Как и расставаться.        — Не хочешь снова заскочить на чай? — приглашает почти с мольбой, потому что Ира не станет расспрашивать его о неприятных вещах при посторонних, а ещё так Арсений задержится подольше, отвлекая своими мимолётными каламбурами от тоски.        Но в ответ на просьбу голубые глаза оборачиваются на жилой дом, долго куда-то всматриваясь, и Антон, проследив за этим взглядом, натыкается на приятный жёлтый свет в своём окне.        — Мне кажется, сегодня я буду лишний, — мягко качает головой Арсений.        Антон угрюмо отворачивается от света, находя бóльшую радость в качелях напротив себя.        — Не хочу возвращаться один, — говорит он едва слышно и хочет было потянуться к сигаретам в кармане, но останавливает себя, решая договорить мысль до конца, — Ира волнуется, хочет обсудить моё состояние.        Он надеется объяснить своё нежелание подниматься в квартиру, но Арсений его понимать не торопится, молчит вопросительно и ждёт.        — А я не хочу об этом, всё равно бесполезно, — продолжает Антон, не сводя взгляда с позвякивающих цепей, — потому что так это просто болезнь типа гриппа или простуды, но если начать о ней говорить, — предложение пополам разрывает вздох, — становится страшно.        Арсений молчит, когда они почти одновременно встают с лавочки, когда подходят к подъезду Антона, когда он, собираясь с силами, мнётся, чтобы позвонить в домофон. И только когда дверь открывается и Антон мнётся между входом и выходом, Арсений еле слышно произносит:        — Ты справишься. Всё будет хорошо.        И в этом его «хорошо» ни одной вопросительной интонации, только железная уверенность, которая почему-то помогает. Это «хорошо» хочется засунуть в карман и занести с собой внутрь, а потом доставать и рассматривать каждый раз, когда припрёт.        Антон улыбается на прощание, всё ещё придерживая дверь, и волнения на его лице уже не так много, как было в начале.        — Но на чай ты всё равно заходи как-нибудь, я буду ждать.        Кивая на это приглашение, Арсений обещает себе обязательно как-нибудь зайти, и они оба сходятся мыслями на том, что предложение Антона бессрочное и максимально искреннее.