III.Горят огни на краешке столицы
9 сентября 2022 г., 13:39
В онкологический центр Антон идёт следующим утром, параллельно переписываясь с Ирой в телеграме. Она шлёт ему сотню стикеров с сердечками и как минимум с десяток раз говорит, что всё будет хорошо. Её поддержка помогает идти немного бодрее, но Ира почти через каждое сообщение записывает голосовое о том, как она сожалеет, что не может быть рядом, и где-то на третий раз Антон начинает чувствовать перед ней вину. Потому что Ира срывается к нему в Питер ближайшим рейсом, пишет, что выехала на вокзал, и с того момента не выходит из сети ни на минуту, стараясь компенсировать своё отсутствие, и при всём при этом совершенно забывает, что Антон испортил ей выходные с родителями.
Ему за это очень стыдно.
Стыдно, что она так сильно переживает, что не успевает попробовать мамин банановый пирог, что ей приходится тесниться на верхней полке плацкартного вагона при своём страхе высоты, и ещё огромное количество «что», которые Антон считает подвигами.
Подвигами, которых он не достоин.
Он чувствует себя ребёнком. Будто хулиганы по вечерам избивают его за школой, и другому человеку, никак с этим не связанному, приходится его защищать. Что-то похожее случалось с ним в восьмом классе, и он буквально умолял тогда Валентину Григорьевну, свою классную руководительницу, не сообщать об этом и без того заваленной заботами маме. Но Валентина Григорьевна всё равно сообщила, и ему пришлось смотреть на то, как такая родная, близкая и мрачная мама залетает в кабинет завуча и чуть не плачет, смотря на синяки и ссадины на мальчишечьем лице.
Во взрослой жизни роль Валентины Григорьевны примерил на себя Антон.
И от этого ему теперь тошно.
Ира чем-то даже похожа на маму Антона. У неё такие же красивые русые волосы и безграничная нежность во взгляде. Она тоже бросается к нему, когда его избивают, пусть и не так, как в восьмом классе, а уже метафорично, и всегда волнуется за своего милого Антона. Ира абсолютно так же крутит золотую цепочку на шее, чтобы не думать о плохом, а ещё в моменты особого стресса кусает кожу вокруг ногтей.
Их отличает только тот факт, что Ира, в отличие от мамы, ничем ему не обязана. Они делят с ней поцелуи, постель, ванную, вместе смотрят фильмы на большом диване и готовят ужин. Они искренне любят друг друга и даже собираются завести кота, но в каком-то глобальном, глубоком смысле они ничего друг другу не должны. У них с самого начала договор, что они — не половинки друг друга, а цельные личности, и Антона всегда устраивал такой расклад. Эта любовь давала им обоим возможность жить без напускных драм и детских обидок, давала право ставить себя выше партнёра и позволяла не зацикливаться на таком душащем и противном «должны».
Они не должны стелиться под чужие проблемы.
Они не должны жертвовать собой.
Они не должны мучить друг друга.
Но с объявлением диагноза Ира как будто забывает обо всём этом и бросается к нему с другого конца страны, бросив все дела. И Антону кажется, что он лично лишает её чего-то важного этим отъездом, словно насильно вырывает из прелестного мирка и заставляет обратить на себя внимание. От этого становится неуютно.
Он не маленький мальчик, и его не побили за школой, но Ира хочет быть рядом, чтобы держать его руку и шептать о том, что любого хулигана они смогут победить вдвоём. Будь Антон чуть более мягким, он точно бы расплакался от её порыва, но пока что всё это только сильно смущает его.
Поэтому он улыбается, отсылая своей девушке видеосообщения, и показно делает вид, что всё и так хорошо. Иронично, что они упорно твердят это друг другу, но оба, по правде, не верят, ни на миг.
Ира, взмыленная и уставшая, едет к нему, и Антон не хочет грузить её ещё сильнее. Но маленькие демоны сомнений и вопросов скребут по черепушке, не давая отвлечься, и во всей этой какофонии единственное, что помогает — воспоминания о разговоре с незнакомцем.
Встреча с Арсением вообще кажется какой-то благодатью свыше, потому что Ира и без того на нервах от одного только упоминания диагноза, а у Антона душа на месте не стоит. Держать всё в себе оказывается трудно. Труднее, чем он ожидал. Антону даже балкона не хватает, не хватает воздуха, пространства. Внутренние тревоги, возможно, не такие уж и обоснованные, но всё же мешающие, находят выход только на тёмной и тихой улице, а совсем отступают только с кружкой чая в компании с кем-то совершенно чужим.
Приглашение в квартиру — какой-то бездумный вопль. Крик о помощи, наверное. Или безумство. Но в итоге это помогает настолько, что Антону его болезнь кажется уже не такой и страшной и он позволяет себе расслабиться хотя бы чуть-чуть.
После ночи за разговором становится проще. Поэтому он так легко улыбается Ире в телеграме и только поэтому решает не забиться в угол, а всё-таки пойти с направлением в центр, где его должны будут начать лечить.
В онкологическом центре с ним не церемонятся так, как в клинике. Совсем. Никто не смотрит на него жалостливо-нежно, не разжёвывает факты по сотне раз и не ждёт, пока он соизволит переварить хоть что-то, вечно клацая пальцами перед изумлённым лицом. Врач, что с ним разговаривает, немного грубый, серьёзный и крайне нетерпеливый. Отношение его к Антону слишком профессиональное, простое и немного даже безразличное. Там он не один такой несчастный. Молодой, горящий, только зарождающий в душе надежды и мечты. Там онкологи не удивлены его диагнозом, для них он не особенный и совсем не бедный.
Его посылают в другую часть больницы на ещё один анализ, и когда он в поисках кабинета забредает случайно в соседнее крыло, то понимает причину, по которой к нему так относятся. Становится мерзко от своих же соплей, потому что он совсем не бедный, он просто жалкий.
Девочка лет десяти, чья мама плачет в коридоре, — бедная. Медсестра, несущая пластыри с медвежатами в сторону лестницы, — тоже. Высокий мужчина, отдающий девушке за стойкой цветной пакет, из которого торчат плюшевые ушки, — и он. У них там маленькие судьбы, у них там дети, которых тут вообще быть не должно.
Остановленная девушка в белом халате закусывает губу, когда Антон спрашивает о местонахождении процедурного кабинета, и неловко теребит идеально чистые рукава, словно он застаёт её за преступлением, скручивает запястья и заставляет раскрыть какую-то страшную тайну мирового масштаба. Она мнётся, как будто не понимает его, и он повторяет вопрос, теперь тоже растерянный.
— Вам в другой корпус, это детский стационар, — она тихо указывает куда-то ему за спину и чуть улыбается, будто ей неловко произносить это вслух, — можете перейти через второй этаж, там сразу налево и до конца.
Она скрывается в ближайшем кабинете, и коридор наполняется тишиной.
На языке привкус горечи от мерзкого чувства волнения.
Стены давят.
Антон хмурится, поднимаясь по лестнице, и сразу же сворачивает влево. Где-то за дверьми слышатся звонкие детские голоса, и затылок покрывается льдом от осознания причины того, почему они все здесь находятся. Хочется сбежать, скрыться и забыть о том, что такая несправедливость вообще существует в мире. Антон больше не переживает за себя. Он же успел хоть что-то в жизни: аттестат в школе получил, институт закончил, друзей потерял, а потом снова нашёл. Он пережил первое похмелье, первый поцелуй, первую сигарету, первый секс. У него за плечами работа курьером, стажировки, поездка в Эстонию. У него что-то есть. Какая-то частичка жизни.
И даже он дрожит от звука своего диагноза, а тут, за стенами, дети, которые даже не осознают.
От этого тяжело и даже больно. Поэтому Антон ускоряет шаг, надеясь сбежать отсюда как можно дальше. Но ноги врастают в землю, как только на его пути одна из белоснежных дверей открывается и ударяется о стену. Сердце в груди ускоряет стук и в тишине коридора отбивается громким эхом, глуша все остальные звуки.
Светлая девичья макушка осторожно выглядывает из-за двери, и как только девочка замечает Антона, она нетерпеливо машет рукой кому-то, кто остался за дверью. Одета она в смешную пижамку с далматинцами и огромные тапочки в виде утят. И это делает её ещё более маленькой, чем она есть на деле. Антон даёт ей лет девять, но она так дерзко поднимает на него полные решимости и уверенности глаза, что он тут же накидывает пару лет для надёжности.
— Ты врач? — девочка окидывает его фигуру изучающим взглядом и отбрасывает длинный хвост за спину, чтобы не мешал.
Антон от такого её строгого и слишком взрослого тона теряется и прячет руки в карманы, чтобы не думать, куда их ещё можно деть, замирает посреди коридора.
— Нет, — просто отвечает он, не решаясь заговорить ещё о чем-то, но девочка не смягчается, только подходит ближе.
— А ты знаешь Виолетту Владимировну?
Никаких Виолетт Владимировн Шастун, конечно, не знает, но признаваться в этом ему отчего-то совершенно не хочется. Малышка смотрит прямо на Антона, щуря свои красивые зелёные глаза, очень похожие на его собственные, и явно замечает чётко различимое замешательство — слишком внимательно смотрит.
— Это дежурная медсестра, — поясняет она, — ей нельзя на глаза попадаться.
— Понял, — кивает Антон, и по его лицу против воли расплывается улыбка.
А потом опасным хищником прямо из ближайшей засады на него наваливается осознание, что эта энергичная и уверенная в себе девчушка, которая стоит сейчас перед ним в этих огромных жёлтых тапочках, здесь не просто так, и улыбка тут же пропадает. Снова хочется сбежать подальше из этого дурацкого стационара, забыть детские глаза, совсем не осознающие ещё всей сути, а потом забиться куда-нибудь в угол, чтобы поплакать от того, насколько несправедлив мир.
Когда Антон, собравшись с духом, проходит мимо девочки вперёд, он чётко слышит, как она тише, чем говорила с ним, зовёт из палаты подругу. Он оборачивается, не выдерживая интриги, и, как заворожённый, следит за тем, как уже две бойкие девчонки вместо одной, пробираются к окну в коридоре, из которого виден маленький больничный парк.
Картина больно режет сердце.
***
Москва пестрит красками и огнями, даже несмотря на то что времени сейчас часа четыре всего. В этом плане Питер спокойнее, по крайней мере в том районе, где живёт Антон. Центр культурной столицы, конечно, никогда не спит, но у Москвы центр, кажется, что повсюду. Она сияет на вокзале, сияет в такси, сияет и теперь возле отеля на окраине. Свет кругом: лампы, цветные дома, вывески, рекламные стенды, фонари и ни на секунду не прекращающее бликовать в стёклах солнце. Москва слепит, и Антону такой её приём не нравится, потому что хочется чуть меньше внимания. Ко всему. К самой его персоне, к домам, к тротуарам. У Антона за плечами один только рюкзак с парой сменных футболок, стандартным набором документов и кипой листов, на которых распечатаны его анализы. Хирург ждёт его только завтра к восьми, и сам факт разговора с ним вселяет тревогу. Но он бодрится, особенно после вчерашнего стационара, в который его по случайности занесло, вот только параллельно с этим ощущает какое-то мимолётное безразличие. Ведь спасать нужно тех девочек в коридоре, которые с благоговением рассматривают деревья в окне, а на консультацию по возможной трансплантации в Москву приезжает он почему-то. Почему нельзя поговорить об этом в Питере — не понятно, но Ира так взволнована новостями, что даже слушать не хочет о том, что ему и дома достаточно врачей. В Москве лучше, и всё тут. Ира просит её дождаться, но у хирурга освобождается время, а у Антона нет желания ничего ждать, поэтому он срывается, бронируя первый попавшийся отель, и надеется, что больше ему никогда сюда ездить не придётся. В съёмной комнате пусто и прохладно. Номер дешёвый, совсем простой. В нём ничего, кроме тумбы, шкафа с зеркалами на дверях и односпальной кровати прямо под подоконником. По большому счёту, больше Антону и не надо, но весь этот вынужденный минимализм сковывает его. Рюкзак падает прямо на застеленную тёмно-коричневым покрывалом кровать, и это хоть немного заполняет комнату. Никчёмное, конечно, решение, но Антону сложно дышать в этих стенах, так что он себя не осуждает и вытягивает футболки, беспорядочно бросая их всё на то же покрывало. Они валяются теперь яркими пятнами, отвлекающими внимание от пустоты вокруг, и Антон понимает, что у него какой-то пунктик на эту тему. Раньше не было. А теперь вот ему физически тяжело находиться там, где, кроме пустоты и стерильности, ничего нет. Сразу становится зябко и тянет под ложечкой. Кровать неприятно скрипит, когда Антон падает сверху, и глухо бьётся спинкой о край стены. На бумаги в рюкзаке не хочется смотреть ровно так же, как и на висящие в телеграме сообщения. Хочется сжечь и те, и другие. Болезнь всё ещё эфемерна в голове Антона, и какой-то жуткого вида дьяволёнок шепчет, что она может такой и остаться, если подкинуть эти пугающие листочки вверх и развеять на ветру. Выбросить, избавиться, забыть. Тогда не будет никакого рака. Ведь так это работает? Словно в насмешку над всем, чем Антон себя успокаивает, голову простреливает жуткой болью. В висках стучит осознание, что каждый такой приступ — не просто так. Это сигнал, просьба помочь, попытка вытравить что-то ненужное из организма болью. Но от этого не легче. Знания — не сила. И у Антона всё вскипает от того, насколько раньше было легко. Раньше была белая таблетка, которую нужно просто запить водой, немного дискомфорта и сдвинутые к переносице брови Иры. Раньше было полотенце в ванной, которым следует всего лишь вытереть лицо, отмыв кровь. Раньше дрожащие руки — это от стресса, стремительно уменьшающаяся цифра на весах от быстрого метаболизма, а липнущие ко лбу волосы по ночам от того, что у них до сих работает отопление, а окно открывать на ночь опасно — можно и простыть. И в том мире, где всё это не звоночки к раку, Антону живётся вполне хорошо. Ему нравится быть в неведении, потому что теперь он паникует. Он вообще впечатлительный, его даже комнаты страха с их пластмассовыми чучелами пугают. Не надо. Не говорите вслух. Давайте просто поиграем в отрицание, ладно? Антон мечется на подушке, краем сознания понимая, что даже кроссовки не снял, но его это не волнует. Он тянет руку в карман, потому что должен позвонить Ире, и его снова простреливает изнутри этим непривычным словом «должен». Почему это плохо — очень сложно объяснить. Ей хочется позвонить, хочется поделиться, хочется услышать успокаивающий голос. Но Антон понимает, что если бы он не хотел — всё равно бы пришлось. Совесть заставила. Чувство вины замучило. И это как-то неправильно, пусть и глупо. Он любит Иру, и её волнение нормально, но для них все эти обязанности как-то слишком внезапны. Никто не планировал срываться с дел, чтобы кормить другого с ложечки. Они планировали кота, купить новые шторы в спальню, да даже зайти в магазин за молоком они планировали всегда, потому что Ира всегда следит, если его остаётся меньше кружки. А вот это всё они не планировали. И от этого страшно. Покрывало чуть сбивается, футболки под Антоном мнутся, а он держит в руке телефон и никак не может решиться набрать номер. А потом как-то резко приходит мысль не звонить. Каждому ребёнку объясняют в детстве, что плохие мысли надо гнать от себя подальше, но Антон не ребёнок, и он уже не помнит этот урок. В коридоре слышится приглушённый грохот, и это катализатором ускоряет процесс принятия решения. Телефон прячется обратно в карман, а Антон идёт к двери. Оправдание само себя находит, и он пользуется им беззастенчиво и нагло, совсем не считая, что его поступок это сплошной эгоизм — он позвонит, просто позже. В коридор Антон выходит почти на цыпочках, и сразу же замирает в дверях. Маленькая тележка для уборки, перевернутая боком, оказывается единственным, что есть в коридоре. Но поражает далеко не это. И даже не стремительно растекающаяся лужа, так и норовящая вот-вот дотянуться до Антоновых кроссовок. Поражает, что там стоит виноватый и растерянный Арсений, встреча с которым не планировалась у Антона в жизни больше никогда. — Арсений? — удивление вырывается вместе с широко раскрытыми глазами и поднятой бровью, и весь этот вид высокого парня с гримасой до ужаса смешной. Голубые глаза цепляют его фигуру сразу же, и Арсений вот ни капли, кажется, не удивлён. Даже морщинка на его лице не дёргается. Он стоит, всё в том же бежевом пальто и такой же футболке, и просто улыбается, мгновенно забывая про сбитую с колёсиков тележку. — Антон! Он вскидывает руки в восторженном жесте и чуть наклоняет голову вбок. Выглядит слишком приятно и заманчиво. Почему-то хочется его обнять. Как минимум в благодарность за чай, который он так и не выпил, как максимум за… за что-то ещё, что он успел дать. Но они практически незнакомы, поэтому Антон стоит на месте, не рискуя подойти, и просто ответно улыбается. — Ты всё-таки выбрал меня в качестве жертвы и теперь преследуешь, чтобы убить, — с Арсением хочется поговорить до скребущего горла, и этот эффект как-то совсем не получается объяснить, но Антон поддаётся, даже не стараясь, — ты же помнишь, что я, возможно, и без посторонней помощи справлюсь? После второго предложения впору было бы ощутить чужую жалость. Антон сам чувствует, насколько мрачно это звучит из его уст, даже с учётом того, что он добавляет смешок. Но Арсений в лице не меняется, всё так же улыбаясь, и только чуть напрягает плечи, выдавая свою реакцию на чужие слова. — А ещё ты любишь танцы, куришь с пятнадцати и не можешь принять концовку «Игры престолов». В воздухе что-то лопается, осыпая их обоих водопадом метафоричных нежно-розовых конфетти, и Антон честно не знает, как скрыть лицо, чтобы было не так палевно. Разлитая вода подступает почти вплотную к обуви, и, так как запасной в рюкзаке не лежит, приходится сдвинуться с места. Антон выбирает сдвинуться с места в сторону Арсения. — Мстишь уборщице? — кивок в сторону тележки. Впервые в жизни Антону наплевать на то, что у кого-то будет больше работы, чем могло быть. Он абсолютно равнодушен к огромной луже грязной воды, к тонущим в ней резиновым перчаткам, к тряпкам, кучей лежащим друг на друге. Он точно знает, что если бы увидел всё это раньше, то непременно приподнял бы тележку, вставил выпавшую швабру в специальный отсек, поставил ведро на его законное место внизу и даже подогнул бы ковёр, тонкой полоской лежащий в центре комнаты. А теперь не тянет совершенно. Не его проблема. Не его ответственность. — Наткнулся случайно, когда выходил. Арсений говорит это, закусив губу, но в глазах вины ни капли, словно и ему плевать на все заботы, которыми пополнилась жизнь здешней уборщицы. Делает ли их это плохими людьми? Антону плевать. — Я собирался прогуляться по городу, — начинает он, и они смотрят друг на друга так, будто уже знают, какое предложение последует за этим, — не хочешь со мной? Почему Арсений в Москве ровно в то же время, что и Антон, да ещё и в том же самом отеле — не ясно, и это очень подозрительно, но какая разница? Даже если он торговец органами на чёрном рынке, который хочет прирезать его в переулке, Антон согласен с ним погулять, всё равно Арсений теперь знает его адрес. Антон удивлён, что судьба сталкивает их снова. А ещё он благодарен ей. Потому что Арсений для него всё ещё незнакомец. Ему всё ещё можно пожаловаться на жизнь, обсыпать глупыми шутками, рассказать о печальных новостях, и это будет безопасно. Арсений слишком чужой, чтобы бояться его потерять, обидеть, задеть, он слишком далёкий, чтобы переживать и волноваться, но теперь, во вторую встречу, уже не совсем «никто». Он как глоток свежего воздуха, как способ разрядиться и избавиться от мыслей. Как такая необходимая пауза. Когда они выходят из отеля, Москва всё ещё светится. И это всё ещё удивительно, потому что они в таком её захолустье, что тут даже домов выше пяти этажей нет. А всё равно в глазах рябит. — Так что у тебя за дела тут? — неожиданно разрезает тишину Арсений. Он почему-то всегда начинает говорить первым. — Не важно, — продолжать обсуждать свои болячки не хочется, хочется просто поговорить ни о чём, прямо как дома на кухне, и Антон не знает, является ли причиной то, что с Ирой у них все разговоры сводятся в последнее время к обсуждению его анализов, или ещё что-то, но атмосфера незнакомой Москвы и почти такого же незнакомого человека располагает об этом не думать, — но я тут всего на пару дней, завтра вечером уже обратно в Питер. Арсений глубже не лезет, только кивает понимающе и вдыхает воздуха побольше. — Какое совпадение, я тоже, — невероятно невинная улыбка и коротко приподнятые плечи. — Я почему-то даже не удивлён, — в подтверждение Антон совсем не удивлённо прячет руки в карманы штанов. — Ты вообще не сильно эмоционален, — тут же выдаёт Арсений, скашивая взгляд на другую сторону улицы. И это замечание задевает за самое живое. Потому что Антон в плане эмоций — взрыв, грохот, полный бедлам. Об этом каждый его знакомый скажет. О его бесконечном энтузиазме, о его пожаре в самой душе, о никогда не затихающей энергии, за которую ему нередко попадало в школе, а потом и в универе. Он яркий и громкий, он пылкий и светящийся. У него удивление, радость, непосредственность, и всё это в одном сплошном комке. Антон красочный. Был раньше по крайней мере. И может, взросление и сделало его чуть спокойнее, отрезвило, убавило пыл, но уж точно не настолько, чтобы сделать «безэмоциональным». Какой-то глупый подростковый максимализм берёт контроль всего на несколько мимолётных секунд, но этого хватает, чтобы выцепить взглядом группку парней на другой стороне улицы, и дёрнуться к ним с совершенно дурацкой идеей. — Ты просто плохо меня знаешь. В крови снова бурлит что-то детское. Желание доказать, что все вокруг неправы, показать себя во всей красе и сделать что-то неожиданное, чего никто не может от взрослого человека ожидать. — Пацаны, — обращается Антон сразу ко всей группе, не цепляясь за кого-то одного. Он помнит всю эту систему: если не знаешь, кто рулит — не лезь, тогда не ошибёшься, — дадите скейт погонять до конца улицы? Мальчишкам на вид лет четырнадцать, они ещё не вытянулись в росте и хреново пока затягивают шнурки, только куртки нацепили побрутальнее. Такие, которые уже давно не в моде. У них на тротуаре пара банок энергетика, и доски не у всех, а три на пятерых. Они ещё безмерно юные, без сломанного голоса и страха за себя. Решительные, смелые, даже бесстрашные, и у Антона колет пальцы от того, как сильно хочется показать, что и он такой. Продемонстрировать Арсению этот налёт чудаковатости со всеми вытекающими и себя во всей красе. Антон скользит по удивлённому лицу, чужим рукам возле карманов и идеальной чистоты ботинкам, и хочет тут же мотнуться на чьем-то скейте не только до конца улицы, но ещё и обратно, чтобы сбить эту интеллигентную фигуру с ног. Увидеть, как его прическа сбивается в гнездо, пальто пачкается, а сам он хоть на миг забывает про весь свой внутренний контроль и отдаётся моменту. Арсений солидный. У него немного вздёрнутый подборок, спокойный взгляд и постоянно сдерживаемые эмоции, как будто он хранит за ними какую-то очень страшную тайну. Но глубоко в светящейся голубым радужке Антон без всякого сомнения рассматривает маленькие пожары, такие же, как у него, тщательно сдерживаемые, безрассудные. Их так и хочется вытащить наружу и рассмотреть на свету, как цветные стекляшки. — Сломаете — купите новый, — один из мальчиков толкает пяткой красный скейт с наклееным на него черепом по середине, и Антон на условия соглашается легко. Он разворачивается в пол-оборота, чтоб мимолётно подмигнуть Арсению, застывшему почти в трёх метрах, и чётким и уверенным движением ставит ногу на доску. Даже с навыком катания скейт — это адреналин, и у Антона серый асфальт становится чуть ярче, когда он чувствует потерю равновесия. По юности с его вестибуляркой, ростом и врождённой неуклюжестью учиться даже просто стоять на доске казалось испытанием из серии «Остаться в живых», но после нескольких лет упорного забивания на подростковые увлечения чувствовать ветер в волосах снова приятно. — Экстремальненько! — Антон перекрикивает грохочущий в ушах скейтборд и решает немного повыделываться, потому что когда ещё он решится на такие глупости? Улыбка Арсения внушает уверенности не меньше, чем томный взгляд красивой девчонки на трибуне, который Антон цеплял в детстве, потому что сейчас он не просто катается, он доказывает, что эмоций в нём за края. Доску ведёт красивыми плавными зигзагами, и где-то на середине Шаст даже вспоминает про такую вещь, как Олли — единственное, что у него получалось почти сразу же, как будто и без объяснений сидело где-то внутри. Повторить трюк оказывается легко, несмотря на пару осечек. Профессионалы сказали бы, что Антон исполнил его грязно, и поставили бы оценку три из десяти, но у Арсения глаза расширяются от удивления, и Антон думает, что это всё от того, что его восхитил трюк. Но на деле это восхищение Антоном. Его светящейся ореолом энергией, которую теперь отчетливо видно. Где-то за спиной те самые мальчишки одобрительно свистят, даже что-то выкрикивают, и от такого внимания уши краснеют. Антон заряжается им в момент, и вот ему уже хочется сделать что-то невероятное, поставить красивую точку, чтобы у всех поотпадали челюсти. Он разгоняется, огибая Арсения по контуру вокруг, и, выбирая самую широкую часть тротуара, рискует сделать кликфлип. Но ноги уже не помнят, как нужно двигаться, и равновесие теряется где-то на полпути к земле, и Антон уже морально готов к неприятному удару, но ничего не происходит, и он растерянно открывает глаза. Доска откатывается куда-то в бок, а рядом, совсем близко, стоит Арсений. — Живой? — на лбу у него складка, выдающая беспокойство, а рука, которой он секунду назад спас Антона от синяков на лице, уже снова в кармане, словно и не участвовала в этом процессе. Антон не чувствовал, как его тянули вверх, не чувствовал, как пальцы комкали рукав у куртки, и поэтому теперь не понимает, что произошло. Но улыбка растекается по лицу такая широкая, что всё остальное теряет ценность в свете её. — Как никогда живой, — выдыхает Антон, перехватывая скейт под мышку, и тут же заливисто и звонко смеётся, впервые за несколько месяцев чувствуя себя хорошо. Именно по-яркому хорошо. Энергично. Весело. Обычно ему хорошо по-другому, и он даже думает, что как-то по-другому не может быть, ему же уже не пять и даже не двадцать. Думает, что всё необычное осталось в детстве, в беззаботности, а теперь осталась только суровая взрослая жизнь с пивом по воскресеньям и футболом, если есть чемпионат. И тут появляется вспышка красочной энергии, секунда, и Антон уже катается на скейтборде по Москве, заливисто хохочет и чувствует себя живо даже без всякого пива и чемпионата. — Лучше признайся сразу, — они идут вдвоём обратно к мальчикам, чтобы вернуть им доску, и у Арсения тон такой, словно он собирается ворчать, но Антон видит в тоненьких морщинках в самых уголках глаз, что притворяется, — сразу скажи, отчего ещё ты так сияешь, чтобы мы сразу помчались на батуты или в лабиринт зеркал. Антон предлагает пока завалиться в ближайшую кафешку, но Арсений только мотает головой и говорит, что совсем не голоден. Он мягко смотрит, предлагая взять что-нибудь с собой, и просит сигарету, чтобы покурить на улице, пока Антон перехватит себе кофе. — Ты же говорил, что не куришь, — удивлённо припоминает их знакомство Антон, но сигарету всё-таки протягивает. — Тебя не учили, что брать «конфетки» из рук незнакомцев чревато последствиями? — он шутит, легонько зажимая палочку между указательным и средним, просит зажигалку, так и не зажимая сигарету в зубах, и чего-то ждёт. — А тебе, видимо, забыли рассказать, что приглашение на чай в разы опаснее всяких конфеток. Они смеются вдвоём, одним и те же смехом, и Антону совсем не хочется оставлять Арсения одного, пусть и на пару минут, как будто он может исчезнуть, если долго за ним не приглядывать. А ещё у Арсения пальцы, как на картине эпохи Ренессанса, изящно держат сигарету, едва касаясь с двух сторон, как-то боязно, и Антон на это откровенно залипает вплоть до момента, пока его не гонят в сторону ступенек маленькой кофейни прямо за спиной. Желание посмотреть на то, как Арсений затягивается дымом, буквально зудит и чешется, но после прямого и чёткого «иди уже» оставаться на месте как-то неприлично. Антон торопится, чтобы успеть застать если не первую, то хоть последнюю затяжку, но когда выходит, сигареты в красивых пальцах уже нет. — Гуляем дальше? Вместо неё есть широко улыбающийся Арсений, и этого пока достаточно.
