IX.И даже если друг окажется обманом мерзким
25 сентября 2022 г., 20:21
За ночь Арсений успевает подготовить декорации. Он мнёт руками простыню, покрывающую диван, сбивает одеяло, переворачивает одну кружку дном вверх, как будто только что её помыл, и открывает окно, чтобы сказать, что спать было жарко. От Антона он за ночь отходит всего пару раз, и не то чтобы это первый случай, когда Арсений находится в его квартире ночью, но этот ощущается по-особенному, потому что ему не страшно быть обнаруженным и пойманным с поличным за подглядыванием — в этот раз его приглашают остаться здесь.
Смотреть за тем, как Антон успокаивается отчего-то очень приятно. В этот момент он напоминает Соню, которая не обращает внимание на тревоги и мило морщится, когда спит. Кажется, Антон только ночами и позволяет себе дышать нормально. Единственное, что печально, — уже где-то две недели Антон дёргается непроизвольно во сне. Периодически, как только комнату заполняет покой, его перебивает крупной судорогой, будто он падает куда-то с высоты или отбивается от врага, мчащегося на него с пистолетом. Арсения дёргает за ним следом, и эти секунды так же невыносимы, как те часы, когда он следит за ним украдкой в процедурном, потому что они однозначно дают понять, что что-то не так. Это крик, прорывающийся в перерывах, когда Арсений видит подобие счастья на лице Антона, напоминание о том, что на самом деле всё не так уж и хорошо.
Когда Антон дёргается в очередной раз, Арсений не выдерживает и сбегает обратно на кухню. Внутри так жжёт от того, что он ничем не может помочь: ни коснуться, ни погладить по волосам успокаивающе, ни уничтожить чужие тревоги в зародыше. Он бесполезный, как телефон без интернета, который для чего-то и сгодится, но функционал ограничен настолько, что даже в руки не хочется брать.
Рассвет был минут двадцать назад, и для пробуждения Антона ещё слишком рано, потому что обычно он раньше обеда с кровати не встаёт, но Арсений всё равно хочет занять чем-нибудь свои мысли и открывает холодильник, надеясь найти там что-нибудь на завтрак для Антона. Ирину руку видно сразу. Внутри всё расставлено аккуратно и продуманно: овощи в нижних ящиках, фасованные по пакетам, молоко и сыр в одном месте на полке, яйца разложены по своим местам на дверце… В той же дверце все остальные полочки заполнены лекарствами. На одной из них всё вполне стандартно: сироп от кашля, мукалтин и какие-то противовирусные, потому что Ира два раза за год хватала простуду, но на остальных…
Остальные принадлежат Антону. Там стоят несколько ярких коробочек таблеток, две упаковки ампул с обезболом, какие-то неровно сложенные инструкции и гематогенка с ёжиком, которую, в отличие от всего остального, Антон захотел купить в аптеке сам, но так и не съел.
Арсению не нравится всё это видеть. Он вытаскивает, не глядя, два яйца и слишком громко захлопывает дверцу холодильника. Из спальни посторонних звуков не слышно, значит, Антона он не разбудил.
Забавно представлять себя настоящим человеком, когда берёшь в руки сковородку, поливая её растительным маслом, и включаешь плиту, когда знаешь, что скоро проснётся человек, который, увидев тебя, захочет поговорить и может даже поделится красочными снами. Как будто ты до сих пор живой, тёплый, реальный. Больная фантазия захватывает Арсения с головой, и он ждёт пару минут, пока нагреется масло, разбивает яйца, солит, чувствуя маленькие крупицы между пальцев. Он будто всё ещё человек, готовящий завтрак для другого человека.
Взгляд падает на вымытые Антоном и оставленные на полотенце чашки, из которых они вчера пили чай, и Арсений вспоминает, что к своему напитку он так и не притронулся: не смог, потому что он призрак, и от этой реальности нельзя закрыться фантазиями и мечтами.
Он снова ощущает себя холодным и чужим, ненужным совершенно ни человеку в другой комнате, ни миру. Яичница шипит, образуя масляную корочку по краям, и Арсений разочарованно опускает руку, думая о том, что все его попытки создать иллюзию нормальности провальны. Ладонь проходит сквозь ручку сковородки, и он просто усмехается этому факту, как ещё одному доказательству собственной никчёмности. Пальцы летают вверх-вниз, мимо ненагревающейся обернутой в силикон ручки, а потом Арсений, задумавшись, касается тремя пальцами раскаленной поверхности, надеясь почувствовать хоть отголосок жара, но ощущает только ледяную безысходность.
Выключает плиту Арсений, симулируя выдох.
Антон действительно просыпается ближе к обеду, и к этому времени приготовленная яичница остывает настолько, что Арсений выбрасывает её в урну под мойкой. Ему не жаль испорченной еды — он и без того знал, что идея дождаться чужого пробуждения пораньше глупая.
Из спальни слышно скрип кровати, копошение, потом громкие шаркающие шаги. Антон выходит, поправляя растрёпанные отросшие волосы пятернёй и вздрагивает, когда натыкается на сидящего посреди дивана Арсения, — наверняка забыл, что вчера пригласил его переночевать.
— Бля, чуть не обосрался, — выдыхает Антон, проходя глубже в кухню.
— Призрака увидел? — шутит Арсений.
Конечно же, Антон на это улыбается, ставя чайник, потому что не знает ещё, что шутка не смешная, потому что правдивая. Он смотрит на грустного Арсения на своём диване, складывает руки на груди и пытается вспомнить, как Соня называла Арсения.
— А это тебя Соня зовет Карлсоном? Или у неё есть воображаемый друг?
— Самое лучшее привидение с мотором. Ужасно симпатишное, — хвастается Арсений, показывая на себя.
Несмотря на то что это вполне логично принимают за ещё одну шутку, Арсению на душе легче от того, что он, наконец-то, говорит правду вслух.
— Так почему? — улыбается Антон.
Сворачивать с такого приятного пути честности не хочется, и, пока есть такая возможность, Арсений надеется рассказать реальную причину. Но придумать, почему Соня не может его видеть, не получается, и, разочаровавшись в своих навыках, он снова врёт, не краснея.
— Это её любимый мультик, — говорит он, хотя знает, что Соня дай Бог помнит, о чём он: у неё в блокноте наклейки с персонажами «Сказочного патруля» и пятый сезон «Винкс» скачан на телефон, — а я её любимый дядя.
По сердцу бьёт осознание, что никому он, вообще-то, не любимый. Не дядя, не муж, не сын и не друг. По крайней мере, больше. С приходом смерти, обстоятельства и причины которой до сих пор остаются загадкой, он теперь совсем никто. Из него даже призрак хреновый получается.
— Блин, я рассчитывал на душещипательную историю, — разочарованно тянет Антон и разворачивается к шкафу, чтобы вытащить пакетик растворимого кофе, — будешь?
Арсений всё ещё не может есть и пить, поэтому он качает головой, параллельно вспоминая о пропавшей яичнице.
— Я уже позавтракал. Прости, украл у тебя пару яиц.
На секунду Антон замолкает растерянно, смотрит вниз, на свои длинные ноги в трусах, и корчит странное выражение.
— Да нет, на месте вроде.
От глупости и стыдности шутки Арсений бьёт себе фейспалм, но всё равно улыбается.
Это утро, наверное, одно из тех немногих, когда Антону хочется шутить. До этого он просыпался с одной единственной мыслью: не расстроить Иру. Он валялся с закрытыми глазами как можно дольше, чтобы меньше времени видеть её лицо, готовил им завтрак, чтобы показать, что он в порядке, старался сдерживать любые порывы поговорить, чтобы не нарваться на монолог об ответственности, и выходил курить под подъезд, чтобы не видеть через балконное окно осуждающего взгляда.
От вредной привычки не помогла избавиться даже необходимость, но открывать сигаретную пачку Антон всё же стал реже.
— Ты во сне дёргался, — начинает неприятную тему Арсений, и Антон замирает с чайником в руке.
Ему об этом говорить не хочется совершенно, как и портить так замечательно начавшийся день. Но он не может проигнорировать свою реакцию относительно любого разговора, уходящего в тему его состояния, и поэтому злится.
— А ты смотрел, как я сплю? — резко отзывается он.
На самом деле смотрел, но Арсений признаваться в этом не будет.
— Зашёл тебя проверить, когда проснулся.
В паузу слышно льющуюся в кружку воду, потом стук металлической ложки о стенки, потом осторожный глоток. Растворимый кофе приторно-сладкий, поэтому он успокаивает Антона немного, прокатываясь сначала по языку, а потом и по горлу, но этого всё равно недостаточно, чтобы убрать колючки и отставить враждебность.
— И что?
Взгляд у Антона не дикий, а скорее загнанный, но он храбрится всеми силами, изображая из себя черт знает что, и Арсений понимает полностью все Ирины истерики, которые слышал, и с досадой качает головой.
— Это нормально?
Сдаваться, как она, Арсений не станет.
— В моём состоянии всё нормально. Если это не рак, то побочка таблеток, если не побочка таблеток, значит, рак.
Точку в конце предложения Антон сопровождает стуком кружки о поверхность столешницы, и на этом Арсений сворачивается, не заканчивая к нему приставать, но откладывая разговор на попозже.
— Хочешь в приставку поиграть? Никогда не пробовал, — переводит он тему, но над Антоном туча не рассеивается, только кучкуется, вот-вот собираясь разразиться градом.
— Чтобы ты порадовал несчастного меня игрой в поддавки?
Насупленный, колючий Антон вызывает неприятную тревогу, и Арсений старается перебить его настрой если не взбалмошными предложениями, то хотя бы легкой улыбкой. Он встаёт с дивана, бодро идя в спальню, и жестом зовёт Антона за собой.
— Я джойстика в руках не держал, но тебе сейчас точно утру нос!
Антон злится уже не так сильно, только закатывает глаза, идя следом.
— Утру нос… Ещё бы старей выражения вспомнил, — бурчит Антон, перебирая в голове коллекцию игр для двоих на плойку.
***
Когда Арсений проигрывает в шестой раз, он первым делом клянется, что делает это не специально. Причин не верить ему у Антона нет, поэтому он победно ухмыляется, смотря на Арсения свысока, и смакует чувство живости. Он приставку не трогал уже где-то месяц. Победа на экране подсвечивается яркими цветами, надпись переливается разными оттенками и периодически мигает, а проигравший Арсений прячет улыбку в кулак. Он, как и всегда, расслабленный и спокойный, сидит на краю кровати, отложив джойстик в сторону, и как будто просто наслаждается моментом. Антон, раньше никогда о таком не задумывающийся, сейчас смотрит на Арсения под каким-то особенным углом. У него красивые глаза, отдающие умиротворяющей серостью, сильные руки с заметными венками, акцентно выступающие из-под футболки ключицы и длинные, чёрные ресницы. Не по собственной воле, а по случайному порыву, но Антон сравнивает его с Ирой, у которой всё совсем не так. Почему-то сложно сразу сказать, кто из них внешне нравится ему больше. Вот так сходу, наверное, Ира, потому что оценивать мужскую красоту у Антона привычки нет, а в женской он стопроцентно уверен. Но если копнуть немного глубже, то совокупность качеств, накладывающихся на личность, в итоге выводит Арсения на какой-то особый пьедестал, давая ему фору. Начать их сравнивать изначально кажется плохой идеей, но Антон залипает и не может уже остановиться, разгоняет мысль сильнее и уходит всё глубже в себя. Что о них можно сказать сходу? Арсений мудрее и старше. Но Иру гораздо проще разгадать. У Арсения нет привычки жалеть Антона. Но и Ира делает это только по воле обстоятельств, а не по своей. Арсений заставляет Антона смеяться. А Ира… На этом мысль стопорится. Антон уходит куда-то в дебри памяти, чтобы вспомнить, когда он со своей девушкой искренне смеялся в последний раз. Ещё до болезни, наверное. Как будто в прошлой жизни. — Ты тут? Перед лицом расплываются пятнами и формируются заново в цельное изображение чужие пальцы, и Антон выныривает как из-под толщи воды, хватая как можно больше воздуха интуитивно. — Сыграем ещё? Антон кивает на автомате, совсем не понимая вопрос, и продолжает пялиться на чужой профиль. Пока он разглядывает едва заметные ямочки, лёгкую щетину, голубоватые впадины под глазами, Арсений нажимает что-то на джойстике и прищуривается, смотря в экран. Кажется, он читает варианты комбинаций кнопок. Становятся заметны его морщинки во внешних уголках, а ещё выбившаяся из челки прядка, некрасиво торчащая под пробором. Это странно, Антон уверен, но он всё равно тянется свободной рукой к чужой голове, будто загипнотизированный, и убеждает себя, что ничего такого в этом действии нет, он просто дружески хочет поправить волосы. Но едва он приближает пальцы, Арсений дёргается в сторону так резко, что прядка падает сама, и отсаживается подальше. Кровать, на краю которой они размещаются, противно скрипит. Антон тут же прижимает руку обратно, испуганно округляя глаза, и выпаливает: — Прости! Взгляд Арсения не менее испуганный. Он смотрит в ответ с немым вопросом и паникой, роняет джойстик, ударяя его о пол, и как будто совершенно не дышит. В отличие от него у Антона грудь ходит ходуном, вздымаясь от каждого вздоха всё больше и больше, и он, точно маленькая рыбка, встретившая акулу на своем пути, просто замирает с глупой надеждой на волшебное спасение. Арсений отходит первым: моргает часто-часто, будто специально, чтобы меньше видеть чужое лицо, и возвращается на своё место, от которого отпрыгнул. — Это ты прости, я… — он замолкает, обдумывая дальнейшие слова, и, судя по всему, чувствует себя ещё более виноватым, чем Антон, который полез к недодругу со своими непонятными, не поддающимися логике порывами. — Мне не стоило… — оправдывается Антон. — Я просто не люблю прикосновения, — перебивает Арсений. Они глупо и смешно смотрят друг на друга с всё такими же изумленными лицами и чувствуют неловкость, висящую в воздухе, каждой клеточкой тел. — Может, всё-таки сыграем? — Арсений пытается выбраться из болота странных чувств и снова, в который раз, переводит тему. Игра никого уже не интересует: ни комбинации, которыми можно нанести суперудар, ни западающая кнопка уворота, ни красочная картинка с выкрученной насыщенностью. Всё пространство в голове занимает эта глупейшая сцена, и Антон не может выносить её с самого начала, когда идея только мелькает в голове, а что делать теперь, и вовсе не знает. Поэтому он берёт джойстик в обе руки и кликает по старту. Это, кажется, единственное, что может отвлечь их от всей этой странности, но сыграть снова им не удается. С протяжным скрипом открывается дверь в квартиру, и Антон вскакивает с кровати, оставляя Арсения в спальне одного. Никаких сомнений о пришедшем не возникает, и Антон судорожно пытается собрать в кучу расплывшиеся мысли, чтобы придумать, как объяснить Ире незнакомого мужчину в квартире, из которой он вчера выгнал свою девушку. — Привет, — замечает его Ира, разуваясь. Она ставит сумку на тумбочку и неловко застревает в прихожей, тупя взгляд. Ссора ещё свежа в памяти обоих, и неловкость можно увидеть невооруженным взглядом, если знать, куда смотреть. Антон знает. Он разглядывает её опущенную голову, поджимающиеся пальцы ног в капроновых колготках, руку, которой она убирает за ухо прядь волос. Это их общий дом, они вместе когда-то выбирали квартиру, чтобы съехаться, и она не должна, по идее, чувствовать себя здесь чужеродно, но она чувствует, и Антону стыдно, что именно он в этом виноват. — Привет, — отзывается он, останавливаясь совсем рядом с ней. Ира выдыхает слишком громко и теребит красивое колечко на среднем пальце — этот комплект Антон подарил ей на прошлый Новый год, но серёжки оттуда она почти никогда не носила. — Нам надо поговорить, — озвучивает неприятную правду Ира и идёт в сторону спальни так уверенно, как будто не боится предстоящего разговора совсем. Едва не задевая тумбу, Антон кидается следом за ней, вспоминая про оставшегося в комнате Арсения, и, едва заходя в спальню, говорит: — Ир, это… Он бросает быстрый взгляд на кровать и тут же замолкает. Никакого Арсения там нет. Логические цепочки разваливаются, не успевая толком выстроиться, и Антон прожигает взглядом сначала кровать, на которой криво лежат два джойстика, потом телевизор с начатой игрой и ничего не понимает. Они только что были в прихожей, Арсений не мог пройти мимо незамеченным, а значит, он точно где-то здесь. Пока Ира усаживается, Антон успевает на всякий случай проверить кухню и ванну. Он суетится, пытаясь хоть как-то разобраться в загадочном исчезновении, отодвигает шторы, возвращаясь в спальню, и даже открывает шкаф. На несколько секунд он даже забывает о девушке, ждущей его внимания, потому что собственное сумасшествие кажется немного важней. Он точно уверен, что Арсений был здесь вот прямо только что, они играли в приставку, разговаривали, обсуждали, что Антон зря полез к нему убирать чёлку… Сомнения в собственной адекватности усиливаются с каждым проверенным местом, с каждым пустым углом, который осматривает Антон. Всё это кажется невозможным. Мог ли Антон выдумать чужой приход вчера в порыве одиночества? Он ведь остался совсем один, наедине с сжирающей его тоской и головной болью. Вряд ли люди действительно приходят в гости спустя месяцы после приглашения, вряд ли остаются у незнакомцев ночевать, вряд ли соглашаются провести вместе занятое бытовыми делами утро. С каждой секундой это кажется всё более нереалистичным. Действительно ведь, Арсений появляется именно тогда, когда больше всего Антону нужен: они впервые видятся, когда Антон узнает о своём диагнозе, потом пересекаются в Москве, хотя, кажется, каковы шансы, потом в больнице, где всегда не хватает чьего-то присутствия, в пустой Антоновой квартире… Скорее всего, если бы был выбор, Антон бы придумал именно такого человека, как Арсений. Умеющего слушать, понимающего, тёплого, такого же шебутного и отвлечённого от целого мира, а ещё скрытного и загадочного, потому что фантазии на предысторию персонажа не хватило бы в дурной голове. Кажется, у одного из препаратов, стоящих на полочке в холодильнике, есть галлюцинации в побочке… — Антон! — нетерпеливо зовёт Ира, которая уже слишком долго ждёт, пока её парень придёт в себя. Им всё ещё нужно поговорить о важном, поэтому Антон откладывает мысли об Арсении в папку «Посмотреть позже» и садится рядом с ней на кровать. Ему сложно переключиться со страшного факта о том, что он всё это время общался сам с собой, сходя с ума совсем не метафорически, но зато в новых обстоятельствах ему прибавляется уверенности в том, какой итог должен быть у их диалога с Ирой. Жить с шизофреником ей будет даже опасно. Устало потирая лицо, он готовится морально к тому, что ждёт его после того, как Ира решит начать, и не может нормально выдохнуть. Он находит на шкафу какую-то грязную чёрную точку, в которую может упереться взглядом, и молчит, давая ей слово. — Мне плевать на вчерашнюю ссору. Просто скажи, что у нас снова всё хорошо. Ира смотрит на его профиль теми своими полными надежды глазами, которым Антон никогда не мог отказать, и именно поэтому он уверен, что она совершенно точно его обманывает. — Тебе не плевать, — констатирует он, так и не поворачиваясь к ней. Он точно знает, что, как только посмотрит в её лицо, всё сломается. Разлетится на осколки, как старое зеркало, таща за собой семь лет несчастий, и это долго будет напоминать о себе кровоточащими ранами на ладонях после их уборки. Поэтому он держится, не давая себе поблажек, и продолжает разглядывать чёрную точку на шкафу. — Я люблю тебя, Антон, я же всё понимаю, — оправдывается она, хотя не должна этого делать, и Антону больно, потому что один осколок, видимо, разбивается и без его взгляда не неё. Любит конечно — он знает это так же, как знает таблицу умножения ещё со школьных времён, как знает наизусть сюжет «Крепкого орешка», как то, что солнце встаёт на востоке, а садится на западе. Но от этого только хуже. — Я тоже тебя люблю, но… — ему так невероятно тяжело сформулироваться, поэтому он берёт паузу, занимая её глубокими вдохами, и так только разжигает её упорно скрываемый страх, — возможно, это болезнь на меня так влияет, но у меня такое ощущение, будто я продолжаю испытывать к тебе нежные чувства просто по инерции. Я потерялся во всей этой тупой драме и так устал… Господи, ты даже не представляешь себе, как я устал. Я знаю, что тяну тебя куда-то на дно, что подавляю тебя, перетягиваю на себя внимание. А мы же на это не подписывались, мы договорились поддерживать друг друга, развиваться, расти. И это правильно, так и должно быть, но я больше не хочу никуда расти и тебе не даю тоже. — Мы можем с этим справиться. Помнишь: за любовь надо бороться, — Ира в это искренне верит. Она романтична, для неё никакие невзгоды не страшны для двух влюблённых людей. Именно она всегда двигала их пару, выводила на разговоры, мечтала, верила и заряжала этим своим неуемным оптимизмом Антона, только благодаря ей они смогли превратить странную, хаотичную страсть в подобие здоровых отношений. Это приносило плоды: они действительно были очень счастливы, строили планы на жизнь, вместе противостояли метафоричной жестокости мира, опирались друг на друга и строили что-то поистине прекрасное. Но появился монстр, с которым даже любовь справиться не смогла, и Антону теперь казалось бессмысленным продолжать бесполезно тратить силы. Он больше её энергии не перенимал, как будто они начали игру заново, теряя все накопленные фишки, а Антон не отличался никогда упорством и после таких подстав всегда вырубал монитор. — Не уверен, что нам есть за что бороться, — говорит он, опуская голову. Слышно, как метафоричное зеркало медленно трескается, расползаясь некрасивым узором. — Что ты имеешь в виду? Ира говорит тихо, будто на самом деле не хочет слышать ответ на свой вопрос, и Антон её понимает, но знает, что так будет лучше для них обоих, но самое главное — для неё. — Что борьба должна вести к чему-то, а у меня не хватит времени тебя к чему-то привести. Он наконец отрывается от чёрной точки, которая как будто становится шире, превращаясь в чёрную дыру, засасывающую всё без разбора, и осторожно бёрет в свои холодные руки Ирины маленькие ладошки, водя по ним большими пальцами. — Ты так говоришь, что сдаёшься? — видно, как она сглатывает, готовясь задать вопрос ещё страшнее, чем прошлый. — Я не про нас. Про тебя. Антон, ты же не готовишься умирать? Её голос даёт сбой на последнем слове, и вот теперь она выглядит действительно напуганной, цепляется в его руки мёртвой хваткой и сжимает так, будто стоит ослабить её — и зеркало окончательно разобьётся. — Даже если нет, это не в моей власти. Не хочется больше ей врать. Этот разговор должен быть максимально честным. Последний разговор. — Я готова к этому, готова ко всему, что мне придётся пережить, — отчаянно говорит Ира, смаргивая подступающие слёзы — она всегда была очень эмоциональной, — к скандалам, к твоей слабости, к разочарованиям. Я смогу вытянуть на себе нас двоих, если придётся. Антон легко улыбается, смотря на её воинственно-печальный вид. Она такая замечательная, и он так рад, что получил шанс прожить с ней хотя бы какую-то часть своей никчёмной жизни. — Я знаю, ты невероятно сильная, гораздо сильнее меня, — шепчет он, мягко целуя её в макушку, и слышит первый всхлип. — Но чем больше ты стараешься, тем гавёнее я себя чувствую. У меня так просто не останется сил, Ир. — Нет, нет, как можно оставить тебя так? — она обнимает его шею, заваливаясь всем телом, и вытирает слёзы о чужую голую шею. — Твоя мама никогда не простит мне этого, я себя не прощу. — Ир, ты сделала всё, что смогла, для нас и меня конкретно. Я хочу, чтобы ты подумала и о себе. Ты не бросаешь калеку на произвол судьбы, ты делаешь мне одолжение, помогаешь мне не чувствовать себя таким гандоном постоянно. Это опасно говорить, потому что Ира может принять предложение за сомнения или за бесполезный героизм, но Антон не хочет начинать громкую ссору ради того, чтобы злость заставила её принять решение. Он хочет закончить всё как надо. Антон гладит её по голове, прижимая к себе крепче, и вдыхает знакомый запах волос. Он так давно привык ко всему этому, что расставаться с привычкой становится сравнимо с потерей частички себя. — У меня ощущение, что как только я уйду, ты сразу перестанешь бороться, — шепчет она, к удивлению не цепляясь за лазейку остаться. Только от этого Антону хочется никогда не сдаваться: чтобы не разочаровывать её. Вот только почему-то кажется, что одного желания будет недостаточно в итоге. — Я обещаю, что не буду, — успокаивает он, надеясь, что Ира слишком занята, чтобы расслышать неуверенность. Она очередной раз мажет мокрым носом по его шее, отстраняется, указательным пальцем разрывая мокрые дорожки, и качает головой. — Это всё полнейший идиотизм! — повышает она тон, закипая злостью. Она как будто уже выплакала всю печаль и тоску, и теперь в ней осталась только злость, смешанная с обидой. Лицо у неё красное, большое, с подсыхающими слезами и подрагивающими уголками губ. Она кипит, ведомая яростью, и не может уговорить себя выплеснуть её прямо сейчас, потому что ей жалко Антона, потому что он не заслужил. — Пожалуйста, Ир, я не смогу смотреть на то, как ты рядом со мной тухнешь, — у него у самого глаза печальные, потому что он осознаёт, что именно теряет и от чего по доброй воле отказывается. Ещё с минуту Ира просто молчит, принимая ситуацию, а потом слёзы снова текут по её красивому лицу. Она перехватывает Антона поперёк груди и окончательно валит его на кровать, закидывая сверху ноги. Ощущать тепло родного человека приятно, но от того, что всё это происходит в самый последний раз, на душе просто невыносимо тяжело. Ира плачет беззвучно, устраивая лоб где-то под мышкой Антона, чувствует его горячую голую кожу и слышит успокаивающее дыхание сверху. Антон обнимает её в ответ, прикрывая глаза, и просто впитывает в себя эту заключительную страничку их истории. Через полчаса он с сожалением смотрит на дремлющую в его руках Иру, нежно поправляет ей волосы и в уютной иллюзии счастливой тишины слышит, как разлетаются осколки злосчастного зеркала, больно врезаясь в самое сердце.
