Живи, пока душа не сдохнет

Недели тянутся долго и мучительно, волочат дни, как маленький мальчик за собой машинку на верёвочке, и всё кажется слишком пресным для радости или хотя бы для её подобия. Антону плохо с самого утра: голова раскалывается на части, руки трясутся, а ещё постоянно тошнит. Последний раз такое было в первую неделю химии, когда организм только привыкал к препаратам. Казалось, что Антон ещё тогда смирился с побочными эффектами, глуша их новыми и новыми таблетками, но в этот раз не сработали даже они, и осознание ударило по нему обухом, не рассчитав силы. Он болен, и игнорировать это с каждым днём становится всё тяжелее.        — Я дома, — оповещает Ира, поворачивая щеколду на двери.        Слова её Антон разбирает с трудом. Он приваливается тяжело лбом к туалетному бочку, надеясь, что холод керамики поможет успокоить давящие головные боли, и собирает силы, чтобы обозначить своё присутствие. Пытаясь если не сказать вслух, то хотя бы промычать, что он в ванной, он хрипит из-за долгого молчания и сдаётся.        Ира находит его самостоятельно. Открывает дверь, не успевая проконтролировать взволнованный вздох, и, оставляя сумочку в прихожей, заходит в ванную комнату. Антон смотрит на неё из-под опущенных ресниц, дышит тяжело и рефлекторно тянется к кнопке смыва, но Ира оказывается быстрее. Слушая, как унитаз избавляется от следов его хвори, Антон морщится от звука набирающейся воды и отлепляет от бочка мокрый лоб, перекидывая вес на ванну. Она услужливо предлагает свой бортик в качестве опоры.        — Тебе что-нибудь принести? Таблетки? Воду?        В голосе сквозит неуместная нежность вперемешку с жалостью, и от этого снова тянет проблеваться.        — Нет.        Ира стягивает с себя кардиган, чтобы было не так жарко, бросает его в корзину с грязным бельём, садится рядом с Антоном на колени и тоже облокачивается о ванну, сочувственно смотря на то, как медленно и тяжело вздымается чужая грудь.        У Антона нет сил на презентабельность, у него нет сил на то, чтобы дрожащими руками вытереть испачканный слюной подбородок, или на то, чтобы сделать вид, что ему не так хреново, как он выглядит. Его хватает только на то, чтобы держать голову почти ровно и полностью не закрывать глаза.        Они сидят так пару минут, слушая шум заполняющегося бочонка и вентиляции, и ничего друг другу не говорят. Антон хочет, чтобы так оно и оставалось, потому что у него правда не хватит энергии на то, чтобы начинать сначала их привычный диалог. Но Ира обманчиво-молчаливо снимает маленькое полотенце с крючка, мочит его край под холодной струёй и без намёка на брезгливость вытирает осторожно лицо Антона. Спустя минуту всё-таки не выдерживает:        — Ты поговорил с доктором об этих побочках?        В ответ хочется некрасиво и проникновенно завыть, потому что в этом вопросе нет никакого смысла. Он нужен только для того, чтобы Ира смогла себя успокоить, чтобы набралась сил перед тем, как отвести его в спальню и уложить на чистые простыни, чтобы она знала, что не может ничего, кроме этого. Самому Антону это не нужно, ему некогда успокаивать её в перерывах между тошнотой и головной болью, некогда думать о её состоянии, отвлекаясь от собственного, а ещё ему в последнее время априори не нравятся любые вопросы, которые она задаёт, поэтому в ответ он кое-как кивает, надеясь, что Ире хватит этого, чтобы отстать, и сдавленно стонет.        — Что он сказал? — продолжает она.        Внутри просыпается раздражение, подло поджигающее едва вернувшиеся в безопасный порт корабли, но Ира, как плохой капитан одного из них, этого не замечает. Ей надо бы пресечь дебош, туша пожар поскорее, но она слишком занята собой, и поэтому упускает момент.        Она ждёт ответа, всё так же волнуясь о чужом состоянии, не торопит Антона, давая ему собрать побольше сил, но, несмотря на внешнюю сосредоточенность, всё равно не сращивает, что время для допроса выбирает неподходящее. Опираясь на разум, Антон не может её винить: откуда ей знать, насколько ему сейчас плохо, для неё это, наверное, то же, что была вчера, и неделей раньше, и месяцем. Но чувства Антона ему не подвластны, и он погребает образ любящей девушки под всё большей и большей неприязнью, награждает её виной, не думая о том, что о вине этой она и не догадывается.        — Что это нормально, — выдавливает из себя Антон.        По лицу видно, что Ира понимает, но категорически не хочет принимать. Антон знает, что ей ещё тяжелее: наблюдать за тем, как страдает любимый человек, едва ли лучше, чем страдать самому. Поэтому, когда он злится, дело даже не в эгоизме, завязанном на том, что ему постоянно плохо, а в чрезмерной эмпатичности, ведь одно дело, когда самому физически погано, и совсем другое, когда морально больно понимать, что это делает хуже ещё и другим.        Они ходят по замкнутому кругу, где Антон мучается, Ира переживает и всё начинается заново. И никто из них не решается его разорвать.        — Но это не нормально, — возражает она.        Обычно Антон притворяется, что всё в порядке: ест приготовленную Ирой еду, даже когда ужасно тошнит, смотрит с ней фильмы, даже когда голова взрывается, и давит улыбку, несмотря на то что хочется истерить и плакать, как капризная девчонка из стереотипных мультиков. И в этом, наверное, главная его ошибка, потому что в этом театре Ира отвыкает от обстоятельств, в которые их загоняет жизнь, и забывает о том, что всё серьёзно.        — Я понимаю, что это сопровождает лечение, но я читала, что побочные эффекты можно глушить. Нужно попросить прописать тебе более сильные лекарства или увеличить дозу. Можно же что-то сделать!        Антон не хочет новые лекарства, потому что он к этим ещё не до конца привык; его воротит от того количества таблеток, которые он каждый день заглатывает; а ещё его бесит, что у Иры в голове все проблемы решаются так просто. Его вообще бесит, что она так упорно пытается решить все его проблемы.        — Мы уже делаем, я лечусь, — по слову растолковывает Антон, чувствуя, как негативные эмоции скручиваются в комочек злости, давая силы спорить.        — Но тебе всё равно плохо!        От переживаний Ира как будто слепнет, не замечая серьёзности конфликта. Ей кажется, что Антон скрывает от неё какой-то особый секрет, как будто он в любой момент может щёлкнуть пальцами и стать здоровым, как будто он притворяется, проверяет её на верность или на прочность, и она хочет доказать ему, что он может ей доверять, показать, что она рядом, она его не бросит. Но мысль доходит искажённо, неправильно, и Антону кажется, что этой заботой она хочет его придушить. Добить, как котёнка, которого переехала машина, чтобы больше не мучился.        — Мы болтали с мамой, она говорит, что можно гулять на улице после процедур или съездить на море, оно лечит. Если тебе на машине тяжело, можем посмотреть поезда с кондиционерами, или…        Бред, который она несёт, похож на издёвку. Антон не водит машину с тех самых пор, как начинает посещать онкологический центр, и, если ему не совсем плохо, ходит домой пешком.        Идея с прогулками кажется отчаянной и тупорылой, и очень хочется сказать об этом напрямую. Останавливает только…        — Давай я хотя бы буду ездить с тобой в больницу, Антон, буду знать, что с тобой по дороге не случится ничего страшного!        Ничего не останавливает.        Антон боится этого предложения, боится открыто принимать её помощь, боится видеть сдерживаемые слёзы в глазах, потому что почти каждая процедура проходит неспокойно. Он не хочет видеть Иру в больнице, потому что, как бы парадоксально это ни звучало, онкологический центр сейчас — островок Антонова спокойствия и впустить девушку туда значит дать её тревоге всё там разрушить.        — Нет, я не хочу, чтобы ты туда ездила.        Надежда на понимание с её стороны рушится, как только она открывает рот, вместо того, чтобы молча согласиться.        — Почему? Я не понимаю, чего ты боишься, я и так всё видела уже, что может шокировать меня там?        — Да не в тебе дело! — первый раз за вечер Антон, несмотря на усталость, повышает голос.        Он опять срывается на хрипотцу, становясь ещё более устрашающим и низким, но Ире смелости и упрямства не занимать, поэтому она не тушуется. Наоборот, плечи её распрямляются, подбородок вздёргивается вверх, а в глазах блестит что-то очень похожее на ярость — праведную и бескомпромиссную.        — О, поверь мне, я знаю, в ком дело.        Ругаться тяжело. А ругаться в состоянии Антона ещё тяжелее. Он хочет высказаться, сбросить с себя ношу ответственности за себя и свою девушку, перестать тянуть кота за яйца и просто разложить всё, как есть, но любая его попытка объясниться ударяется о стену, а времени на то, чтобы попробовать снова, нет. Звенящий в ушах голос Иры только всё больше и больше раздражает.        — Не знаешь, блять, в этом и проблема. Прекрати в это лезть, если я тебя прямо об этом прошу! — срывается он, не боясь перегнуть палку, которая, кажется, под напором начинает трескаться.        — И что ты предлагаешь, просто смотреть? — она пытается его перекрикивать, поддаваясь скандалу, и от этого голова у Антона раскалывается только сильнее.        Но даже это не помогает остановить надвигающуюся бурю, и он, в последний раз бесполезно пытаясь успокоиться, наконец говорит Ире всё, что так давно хотел.        — Именно. У меня, блять, рак! Не простуда, не ветрянка, не аллергия, а ебаный рак. Тут не получится поцеловать в лобик, чтобы всё прошло, не получится попить волшебных таблеточек и уж тем более, блять, не поможет погулять у моря. Вся эта поебота не работает, и твоя ебучая надежда на то, что лейкемию может сдуть ветром, лучше не делает. Эта хуйня меня убивает, и я знаю, что тебе тяжело с этим смириться, но ты нихуя не можешь мне помочь. Твоя забота только раздражает. Если я бессилен перед этим всем, то ты уж тем более ничего не сделаешь. Если совсем честно, то это только моя проблема, которая никак тебя не касается. Если ты хочешь мне помочь, то просто отъ-е-бись.        Тошнота немного отпускает, потому что вся гниль выходит вместе со словами. Как будто эмоции, до этого так упорно сдерживаемые и отравляющие изнутри, перестают быть убийственно-ядовитыми.        — Я знаю, что ты на эмоциях, поэтому не буду говорить, что ты козёл, и я всё равно тебя не брошу.        В её глазах уверенность железобетонная, хотя, если приглядеться, где-то там, под всей этой напускной поддержкой, зарождается маленьким эмбрионом опасная обида. Совсем крошечная ещё, затравливаемая здравым смыслом, но она там есть, и она намеревается разрастись до гигантских размеров, когда исправить ничего уже будет нельзя. Ира держит её в узде почти три месяца, и теперь, когда позволяет себе говорить, остановить этот поток становится почти невозможно. Это ничего хорошего не сулит.        — Я знаю. Поэтому я брошу, — подкармливает обиду Антон, — уходи.        С места Ира не двигается, принимает всё за гормональный всплеск или за инфатилизм, не достойный внимания, но Антон хватается руками сразу за унитаз и за бортик ванны, встаёт, опираясь на них, и готовится закончить всю эту сцену, которой суждено было случиться многим раньше, чем сейчас. Ему лучше, чем несколько минут назад, но всё ещё плохо, и он надеется, что для того, чтобы Ира всё-таки ушла, хватит сил притвориться нормальным, а ещё что он не упадёт ей в ноги из-за помутневшего взгляда и ведущего куда-то в сторону плеча.        — Уходи, Ир, — с нажимом повторяет он.        Ира вскакивает, пытаясь сравняться с ним в росте, сжимает кулаки, не переваривая то сумасшествие, которое он несёт, и смотрит снизу так зло и грустно одновременно, что на секунду буквально Антон теряет запал.        — Ты видел, в каком ты состоянии?        Аргумент весомый, логичный и правильный, продиктованный логикой и обязанностью — неоспоримый. Вот только Антону так сильно на него плевать, что это только помогает принять решение: он справится. Без Ириной поддержки, без чужой помощи, без постоянной тревоги, заполнившей всю квартиру целиком.        — Да, и ты его не улучшаешь. Поэтому уходи.        Антон немного успокаивается. Ему уже не хочется кричать, чтобы доказать что-то, и поэтому он смотрит на Иру печально и умоляюще, надеется, что она послушает и услышит, — хотя бы сейчас. Он готов добавить «пожалуйста», если придётся, готов просить оставить его одного на коленях, но пока ещё надеется на чужую благоразумность.        Ире это не нравится. Она чувствует себя неправильно, как будто это самая большая ошибка, которую она может совершить: выйти сегодня за дверь и оставить Антона наедине со своими страхами и болезнью, но ещё ей больно слышать о том, что все её старания так легко и быстро обесценивают.        Антону тяжело, во всех смыслах — это ясно как день, что он отталкивает её не потому, что что-то ломается между ними, а потому, что что-то ломается в нём самом. В этом Ира уверена. Принимать решение невероятно сложно, кажется, что от него зависит целая жизнь, причём не одна, но Антон держится прямо, весь уставший и измотанный, и Ира просто не может не дать ему то, чего он хочет прямо сейчас. Она молча выходит из ванной в прихожую, проверяет в сумке зарядку, паспорт и кошелёк, идёт в спальню, чтобы положить сменную одежду, набрасывает на плечи ненужное в конце весны пальто и уходит, забирая с собой что-то поважнее своей связки ключей.        Дверь захлопывается оглушающе громко, и Ира, которая ещё недавно готова была всё стерпеть, уходит, оставляя Антона в ванной. Вместе с ней испаряется напряжение, и Антон вздыхает полной грудью, питаясь жгучим одиночеством. Он уже знает, что без неё будет только хуже, гораздо тяжелее, чем сейчас, но подсознание подсказывает, что он принял верное решение. Ванная провожает Антона гаснущим светом и холодным безразличием, и он, не давая себе времени задуматься о судьбе, идёт на кухню заваривать чай.        За окном ещё светит солнце, но Антон знает, что это тот самый момент, когда оно лишь создаёт иллюзию большего времени, потому что через каких-то полчаса упадёт за горизонт так быстро, что никто и не успеет заметить, и погрузит улицы в вечернюю зарю. Антон знает — замечает: это лишь из-за того, что его жизнь сейчас такая же иллюзия, которая за блеском надежды и упорства прячет неизбежный финал. Для всех неизбежный, но для него скорее.        Чайник вскипает как раз к тому моменту, как Антон закидывает в круглое ситечко заварку. Что делать теперь, после того, как всё стало таким, каким он изначально жаждал увидеть, — он не знает. Всё, что ему известно, так это то, что с Ирой под боком он не осилил бы этот день, но и без неё плохо, а значит, исход, как ты не крутись, всё равно определён.        Антон один, как и хотел.        Квартирная тишина давит своей бездушностью, и он вспоминает день, когда первый раз услышал страшные новости от врача. Он тогда тоже вернулся в совершенно пустую квартиру, написал Ире дежурную смску о созвоне и получил кучу времени, чтобы подумать обо всём в тишине.        Теперь у него тоже есть время подумать.        Он отпивает горячий чай слишком быстро, обжигает кончик языка, плюется обратно в кружку и не очень понимает, что делать с самим собой. Единение, с одной стороны, дарит лёгкость, но с другой, больше тяготит. Быть может, дело конкретно в Ире, в том, что рядом с ней он чувствовал какой-то серьёзный блок, не мог показать всю степень своего расстройства? Но тогда кому вообще он может её показать и как быть, если такого человека в природе не существует?        Антон снова решается сделать глоток горячего напитка, раз уж рецепторы языка всё равно поверглись в шок, но в дверь неожиданно звонят, отвлекая, и чай продолжает остывать на столе. Вставать и идти аж до прихожей не хочется, тем более что, кроме Иры, к Антону некому прийти. Он дверь не закрывал после её ухода, а если вдруг та захлопнулась, то у Иры всегда с собой в сумочке свои ключи.        — Открыто! — кричит громко, чтобы было слышно в подъезде.        Если Ира вернулась, чтобы остаться, Антон готов уехать сам. Чтобы собрать вещи, ему потребуется где-то часик, а поиском отеля можно будет заняться уже в такси. Но всё-таки он надеется на чудо, на то, что его девушка просто забыла дома что-то важное и всё, что ей нужно сейчас, — пробежать до спальни, не разуваясь, и снова уйти, оставив его одного.        Но стука каблуков не слышно, как и скрипа открывающейся входной двери, и Антон почти решает, что у него поехала крыша.        — А зря, мало ли кто тут ходит, — не женским голосом отвечают ему, и Антон вздрагивает, спеша в прихожую, чтобы убедиться, что это не галлюцинация.        Арсений у самой двери медленно разувается и улыбается, как будто живёт в этой квартире добрых пару лет. Не чувствуя никакой неловкости, он проходит мимо Антона в сторону кухни, как будто действительно пришёл к себе домой, и выглядит таким уверенным и спокойным, что спросить о том, что он тут делает, Антон не решается. В конце концов, пришёл и пришёл.        — Может, ты уже оставишь свой телефон? Я хоть готовиться буду к твоим внезапным появлениям, — обыденно спрашивает Антон, останавливаясь у столешницы.        — Может, ты уже нальёшь мне чаю? Сам же пригласил.        — Да, три месяца назад…        Удивительно, что с их знакомства проходит уже так много времени, что Антон болеет уже так долго.        Последняя их встреча была почти две недели назад, когда они, настоящие безбашенные мальчишки, обрывали клумбы милым бабушкам, чтобы подарить девчонке цветы. За всю неделю это лучшее и самое яркое воспоминание Антона. Кроме него он помнит только грустную Иру, процедуры, врачей, отменённую встречу с друзьями, до сих пор находящихся в неведении, и снова Иру, лицо которой не меняется ни на секунду, тускло мигает одинаковой каждый день тоской.        Арсений в этом уравнении жизни — яркое пятно, вносящее разнообразие в серость. Прямо сейчас он, умостившись на высокий стул, мотает ножками, как маленький ребёнок, и улыбается так широко, что ямочки на его щеках, кажется, могут вместить в себя Вселенную.        В сложившихся обстоятельствах Антону нечего уже терять, поэтому он безразлично сам себе кивает в мыслях и идёт заваривать ещё один чай. Арсений ассоциируется у него с котом: точно так же пришёл однажды, случайно забредя в открытый подъезд, и остался.        — А если бы меня не было дома? — спрашивает Антон и отворачивается, чтобы достать коробку с чаем.        — Но ты же был.        Антон усмехается, качая головой на такую непосредственность. Он этого человека совершенно не понимает. Ему снова кажется, что единственное объяснение всему этому — то, что Арсений маньяк, который слишком неудачно выбрал уже умирающую жертву, лишившись всякого веселья. От этой мысли ему почему-то смешно.        — Я не понимаю, как в тебе это сочетается, — Антон ставит перед Арсением ту же кружку, что и в прошлый раз, снова садится напротив и прислушивается к ощущениям.        Головная боль всё ещё бьёт отголосками в виски, но тошнота сходит на нет окончательно. За окном потихоньку всё осыпается золотом, и включенная лампа вытяжки бесполезно мотает энергию, сливаясь с общим светом. Но на душе нет тяжести от груза обязательств, нет необходимости притворяться, что всё хорошо, и Антон позволяет себе расслабиться, пока не слышит:        — Что «это»?        Хитро щурясь, Арсений смахивает на лиса с коварными планами на несчастного зайчишку, который попался ему, но Антону плевать, потому что он уже обещан жертвой Богам более могущественным, чем священная лисица. С такого ракурса мысли на Арсения смотреть совершенно легко: интересно, как смотреть на змею, приползшую уже после того, как тебя укусила другая.        Сказать конкретно, что «это», сложно. Слов не хватает, а может, и вовсе не существует, чтобы описать ту странную энергию, исходящую от него. Она сверхъестественная какая-то, мистическая, не имеющая ни одного синонима. Но поделиться размышлениями хочется, поэтому Антон, не думая, говорит:        — Вот эта твоя запутанность, мудрёность, сложность и «привет, я пришёл к тебе домой без предупреждения, чтобы выпить чаю». Это странно, — пробует подобрать слова Антон, но даже ему кажется, что это глупо, что уж говорить про человека, гораздо опытнее и красноречивее его.        Но Арсений, вопреки всему, над его словами серьёзно раздумывает. Он укладывает руки на кружку, мимолётно улыбаясь чему-то в своей голове, и отвечает излюбленными закрученными формулировками длиной в тридцать восемь попугаев:        — Это действительно странно, потому что такое безрассудство свойственно обычно людям, лишённым всякого воспитания, но я не могу остановить себя. Мне кажется, я раньше таким не был. В смысле, не мог вот так просто явиться к человеку, считая достаточным одно неосторожно брошенное приглашение, и вообще… Наверное, я мало с людьми общался и мало кого к себе подпускал. Я вот сейчас на них смотрю на всех: на гуляющих в парке, пьющих кофе с друзьями, не вылезающих из сети, готовящих ужины, и мне не хочется даже несчастной крошки их внимания. Быть наблюдателем — вот что моё.        Антону хочется узнать, что изменилось или что повлияло на него в этот конкретный раз, потому что то, что говорит Арсений, всё равно кажется описанием совершенно другого человека. За все их встречи наедине Арсений ни разу просто так не наблюдал отрешённо за миром, наоборот, всегда тянул куда-то, тормошил, втискивался в узкий вагончик рядом, чтобы скатиться со страшной американской горки без страховки. Он точно не был наблюдателем, но почему-то уверенно так считал.        — Просто тебя мне, кажется, получилось узнать немного ближе, и я подумал, что друг нужен тебе больше, чем мои принципы мне.        От этой фразы страшно передёргивает. Антон почти один в один слышит Ирины жертвенные интонации, но Арсений, в отличие от неё, не бросает на Антона сочувственный взгляд, готовясь лечь вместо него под поезд, а просто улыбается, отвлекаясь на рвущиеся через шторы закатные лучи и как будто имеет в виду совсем не осточертевшую лейкемию.        — Потому что я болен? — на свой страх и риск уточняет Антон и заранее готовится к неприятному ответу, который грозит разрушить единственный прожектор света, оставшийся в жизни.        — Потому что болен я.        Антон удивлённо моргает, не понимая метафоры, и хочет накинуться с новыми вопросами и разузнать об Арсении всё в самых крошечных деталях, но тот качает мягко головой, прося не лезть, и Антон проглатывает любопытство, проявляя уважение.        — Ты лучше вот что мне скажи, — меняет тему Арсений, заставляя Антона насторожиться, — откуда у чая такой мерзкий запах? Дело в заварке или ты просто не умеешь нормально настаивать чаи?        Брови Антона ползут вверх вместе с удивлённой улыбкой. Он таращится восхищённо на Арсения, удивляясь скорости разгона его мысли от высокопарных речей о сущности своих отношений с окружающими до кулинарных способностей Антона, и даже не знает, что на это сказать.        — Не думал, что клубника может невкусно пахнуть.        — Может, если руки из жопы растут.        Это больше смешно, чем по-настоящему обидно, и Антон оскорбляется нарочито карикатурно, упирает руки в бока и пытается сдерживать расползающуюся улыбку. То, что его не жалеют, — очередной глоток воздуха, который получается выцепить только рядом с Арсением.        — Ах, вот так. Тогда мы это выливаем!        Он забирает так и не начатые кружки с чаем, безжалостно избавляет их от содержимого, промывая струёй проточной воды, и выставляет их перед Арсением на столешницу. Чайник ставят во второй раз, а из ящика с приборами вытаскивают третье сито.        — Демонстрируй, маэстро, — ехидничает Антон, складывая руки на груди.        Арсений, однако, не торопится. Он отставляет кружки подальше и открывает верхний отсек пенала, доставая из него прозрачный пузатенький заварник. Антон не удивляется даже тому, что Арсений с первого раза разгадывает расположение предметов в чужой квартире, и просто продолжает следить. Спесь высокомерного «ну попробуй» сбивается окончательно, когда Арсений вместо того, чтобы просто дождаться выключения чайника, открывает крышку, внимательно начиная следить за процессом закипания воды.        При взгляде на его сосредоточенный вид, Антону кажется, что он упускает из виду какие-то очень важные истины, и ему, как маленькому ребёнку, хочется выяснить их поскорее. Он вытягивает шею вверх, чтобы тоже заглянуть в чайник, и тут же ловит вылетевший изо рта Арсения смешок.        — Запах чая, особенно не засунутого в пакет, — это самая главная его составляющая, и чтобы он раскрывался полностью, нужно правильно готовить заварку, а не просто заливать её кипятком, — объясняет Арсений, ловя прозрачным чайничком пар через открытую крышку.        Антону это всё кажется магией, не меньше. Он с восторгом смотрит на махинации чайного эксперта, захватывая в ловушку каждое его слово о «пятнадцати секундах» и «до первых пузырьков», но всё равно пропускает общую суть. Раньше Антон таким не занимался бы. Он в прошлой жизни был парнем слишком простым: пил пиво с пацанами в баре на центральной улице и покупал цветы, теша нереализованную романтичную натуру. Никогда раньше он бы не стал готовить с кем-то чай, тем более с таким жутким, позорным восторгом. Но закат всё ещё горит оранжево-жёлтыми оттенками, а Арсений заливает водой чаинки, перемешанные с сухими ягодами, и в вечернем свете весь этот процесс от начала до конца кажется видением. Таким, которое в любой момент может исчезнуть, растворившись обратно в фантазию, если обидеть его или отвлечь.        Антон не отвлекается, с энтузиазмом наклоняясь понюхать, что получилось по итогу всех этих махинаций. И, несмотря на то что особой разницы его рецепторы не ощущают, магия процесса заставляет блаженно прикрыть глаза и самообмануться, определяя едва уловимый ягодный аромат как самый лучший чайный аромат в истории.        — Ого, здорово.        Прямой нос Антона морщится забавно, когда он пытается ещё сильнее вдохнуть запах, и        Арсений самодовольно ухмыляется, предлагая Антону разлить напиток по их кружкам. Но Антон срывается с места, рыская по шкафам, и в конечном итоге с горящими глазами вместо аниме-кружек из интернет-магазина достаёт упакованный в коробку чайный сервиз. Ни он сам, ни даже Ира до этого никогда им не пользовались, но ситуация кажется как нельзя подходящей, и Антон без сомнений отдирает с двух сторон скотч и выставляет на столешницу две маленькие чашки с блюдцами.        Арсений смотрит на них с восторгом, разглядывает цветочную роспись на чёрном фоне, позолоченный край блюдца и изящную ручку, которая, как кажется, может сломаться, если хоть немного неаккуратно её сжать. Он еле-еле переводит на Антона капельку внимания и следит за тем, как он, двухметровый и уставший, измученный борьбой, с лёгкой улыбкой переливает чай из модного прозрачного заварника в малюсенькие керамические чашки. Со стороны выглядит так, будто он собрался устроить чаепитие с куклами и плюшевым медведем, и это сравнение напоминает Арсению о том, что не так сильно то, что они собираются делать, отличается от детской игры с воображаемыми друзьями.        — Благодарю, — чуть наклоняет голову Арсений, когда ближняя к нему чашка заполняется почти до краёв.        Антон укладывает блюдце плашмя на ладонь перед тем, как идти в сторону дивана, а Арсений обхватывает самый край своего, придерживая чашку за ручечку.        Едва они приземляются на диван, выдерживая между собой приличную дистанцию, как Антон морщится от вновь настигнувшей и почти было забытой головной боли и упирается затылком в стену, вжимаясь так, чтобы больно стало где-то снаружи, а не изнутри.        Арсений, не раз подслушивающий их с Ирой споры, ничего не говорит. Он продолжает сидеть на своём месте, выпрямляя спину так, будто в неё вставили палку, и терпеливо ждёт, пока Антона отпустит очередной побочный эффект.        — Ну вот, а ты впускать меня не хотел, — отвлекает его Арсений глупым бессмысленным разговором, параллельно выискивая момент, когда невыпитый чай можно будет незаметно вылить или хотя бы отставить подальше.        — Я этого не говорил! — резко защищается Антон, забывая обо всех проблемах. Мысль о том, что он мог Арсения обидеть, ранит его. — Я просто удивился твоему приходу.        На это Арсений, саркастично поджав губы, кивает часто, делая вид, что только из-за этого не может отпить ароматный для Антона чай. Он улыбается, косясь на испускающую остатки пара чашку, и вспоминает о том, как вообще наткнулся на статью о правильной заварке на ноутбуке девушки, живущей в этом же доме на другом этаже. Когда он читал это из-за её спины, ему было жаль, что статья, которую изучала Лена, была не такой уж значимой и что она никогда ему в призрачной жизни не пригодится и даже крошку удовольствия не принесёт, потому что ни запаха, ни вкуса Арсений не почувствует. Но посмотрите, с того дня, как он узнал о мастерстве заварки, прошло всего две недели, а Арсений столько эмоций получает от осознания того, что Антону правда нравится плод его призрачных трудов, что за всю жизнь он, наверное, столько эмоций не получал от обыкновенного чая.        — Кстати, всё ещё не хочешь оставить мне телефон? — находит волнующую тему Антон, удобно умащивая подушку под локоть, и тут же пытается аргументировать просьбу чем-то большим, чем «хочу». — Ну, типа, мы знакомы ещё с начала весны и постоянно сталкиваемся везде, где можем и не можем, даже не договариваясь. Ты знаешь про мою жизнь даже больше, чем старые друзья, и без проблем приходишь в гости выпить чаю… Но телефон так и не даёшь, и я не понимаю, почему нет-то? Мне, если что, правда не важно, что за тайны ты там скрываешь, даже если у тебя в квартире сутками варят мет, я никому не скажу. А ещё ты можешь убить меня, если заподозришь в доносе.        Шутка не вызывает должной реакции, потому что Арсений просто не может выдержать этот доверчивый Антонов взгляд и продолжить врать ему одновременно. Он отставляет свою чашку с чаем на покрытый деревяшкой подлокотник кресла, сделанный под мини-столик, и улыбается как-то по-родительски, будто собирается поведать очередную сказку о том, что Дед Мороз приходит только к хорошим мальчикам, Зубная фея точно принесёт монетку под подушку, если положить туда зуб, а Пасхальный Кролик передаст в мешочке конфет, если у него будет хорошее настроение.        — У меня нет телефона, — признаётся он, готовый к подозрениям, но Антон даже не удивляется, как будто чего-то такого и ожидал, — я говорил уже, мне не особо нужно общаться с кем-то в социуме. Ты единственный, кто мог бы услышать меня через мобильный сигнал, но я могу прийти к тебе лично, а это значит, что телефон в итоге мне ни к чему.        — А если в следующий раз меня всё-таки дома не окажется?        По его большим зелёным глазам видно, как он переживает, задавая такие вопросы, и Арсению хочется успокоить его, чтобы он никогда больше об этом не тревожился. На секунду мелькает мысль признаться в том, что он неживой, но атмосфера вокруг такая тёплая и приятная, что не хочется рушить её прямо сейчас.        — Я приду в другой раз, — он экстренно обдумывает, можно ли открыть ему немного больше, и получится ли у уставшей Антоновой головы принять за красочную легенду очевидно сумасшедшие слова, и всё-таки рискует, — или ты можешь просто меня позвать.        Антон смеётся ярким, звонким смехом, определённо оценивая шутку на максимальный балл, и улыбается лёгкости разговора.        Солнце окончательно скрывается за горизонтом, закат превращается в сумерки, опускаясь на город, а со стороны зашторенного окна тянет лёгкой летней прохладой. Атмосфера больше не напряженная, какой была сразу после ухода Иры, теперь она блестит лучами уходящего солнца, пахнет зелёным чаем с клубникой и улыбается чужими глубокими ямочками. И от этого так хорошо, что можно забыть ненадолго обо всём, что может внести мрачность.        — А пентаграмму чертить придётся? — задорно подхватывает Арсеньев настрой Антон, и они смеются уже оба.        — А как же! И кровь девственниц пролить на алтарь. Хотя тут можешь просто палец порезать.        Они улыбаются и перебрасываются подколками до тех пор, пока на улице окончательно не темнеет. В новых обстоятельствах включенная лампочка у вытяжки оказывается как нельзя кстати. Нетронутый Арсением чай и пустая Антонова кружка теперь стоят рядом друг с другом, не вызывая никаких подозрений, и чем громче над шутками Антона смеётся его гость, тем меньше этого гостя хочется выпускать из квартиры.        Антон не знает, как это в итоге получается. Каким образом судьба сводит их двоих в ужасно мрачный для Антона день и сталкивает после этого снова и снова без всякой помощи, как раз тогда, когда Антону это нужно. Дело настолько подозрительное, что его давно бы пора передать в сыскное бюро «Квартет», чтобы чуть более умные, чем Антон, школьники по полкам разложили всю странность ситуации и окрестили преступником или Арсения, или Вселенную, играющих в такие игры. Но делиться Арсением не хочется, потому что его и так в жизни слишком мало, поэтому Антон закрывает на всё глаза, безоговорочно доверяя, и собирается позволить водить себя за нос в любую точку мира, если при этом рядом с Арсением он не будет чувствовать той ужасной безнадёги, которая преследует в любые другие дни.        — Уже поздно, ты можешь лечь спать здесь, если тебе всё-таки дольше пяти минут до дома, — предлагает Антон, отправляясь споласкивать чашечки в раковине.        Идея оставить Арсения рядом с собой и не утонуть в одиночестве кажется гениальной, но очень тяжело определить, насколько нормальным со стороны выглядит это предложение.        Они друг другу недодрузья и перезнакомые, и хотя каждой частью своей отравленной души Антон ощущает, что может доверить и попросить у Арсения всё, что угодно, нормы приличия всё равно предлагают подумать ещё.        — Хорошо, — без запинки соглашается Арсений.        Свет от ободрившегося Антона немного слепит, но реакция его дарит Арсению какое-то фантомно ощутимое тепло, и хочется, чтобы это продлилось подольше.        Призракам спать по-настоящему не надо, они ведь всё-таки мертвы. Но Арсений следит за потихоньку зевающим Антоном, старающимся свою сонливость скрыть, и для себя решает, что этой ночью его главной работой станет охрана хрупкого, часто сбиваемого страхами Антона.