Живи, пока душа не сдохнет

Балкон становится каким-то началом. Антон пьян. Он будит половину соседей, а ещё почти решается на то, чтобы выйти в окно, но Арсений, как назло, оказывается рядом и с тех пор, как произносит слова о том, что смерть — самое страшное, что может произойти с Антоном, просто молчит. Спустя пару минут тишины Антон почти уверен в том, что Арсений врёт ему и на самом деле всё это не так уж и страшно. Они в квартире Антона на девятом этаже смотрят вместе на дурацкую лавочку внизу на площадке, врут друг другу и оба совершенно не знают, что со всем этим делать и как разгребать. Хотя делать и разгребать что-то из них двоих нужно только Антону, потому что у Арсения нет никаких проблем, за исключением того, что он чуть-чуть мёртв. Совсем немного Антон завидует ему, потому что он… свободный? У него ничего не болит, он ничего не ждёт, вечность впереди приветливо машет ручкой, и это намного лучше, чем тягучее, мерзкое ожидание момента, когда всё существование замкнется в конечной точке. У Арсения теперь не может быть конца. Возможно, Антон завидует ему сильнее, чем признает, но у него в целом с честностью проблемы. Колонка, которую выключил Арсений, больше не мешает соседям, а две бутылки коньяка в Антоне понемногу отпускают. И хоть общий настрой оставляет желать лучшего, потому что Арсений раздражён, а Антон просто слишком сильно устал, они пока не расходятся. — Тебе нельзя пить, — говорит Арсений с упрёком. И дальше в Антоне говорит только алкоголь, который снова вызывает приступ злости на чью-то непрошенную заботу. — А тебе существовать, — срывается Антон. Он тут же качает головой, жалея о сказанном, но одного взгляда на Арсения хватает, чтобы понять: слишком поздно, в нём уже разочарованы. Арсений, который только что со стальной уверенностью говорил — врал — Антону о том, как больно умирать, теперь может только смотреть, как тот сползает по кирпичной кладке балкона вниз и без всякого фокуса распаляет взгляд на штору, через которую просвечивается комната. Потому что не срабатывает. С человеком, теряющим надежду, вообще мало что может сработать. Ночь отзывается тишиной и несвойственной лету прохладе. Кажется, совсем скоро будет дождь, но для призрака это мало что значит. Для Антона это значит, что пора бы накинуть что-нибудь потеплее тоненькой футболки, сползающей с плеча, но ему тоже не особо хочется о чём-то таком думать. Арсений садится на пол рядом и осторожно, боясь напугать или сильнее разозлить, дотрагивается до плеча Антона. Его прикосновения всё ещё кажутся чем-то нереальным, как и он весь, но Антону их достаточно, чтобы почувствовать, как мышцы расслабляются, а тревога немного отпускает. Антону с Арсением спокойно. Не так, как с Ирой, создающей иллюзию нормальности, не как с мамой, дающей ощущение дома. Ему с Арсением почему-то тепло, а со смертью Антон всегда ассоциировал холод. И это мешает, потому что Арсений, как камень, привязанный к шее, удерживает его на твёрдой земле, не давая сброситься в реку. И это иррационально и неправильно, потому что Арсений призрак, и он вообще не должен иметь веса в чьей-то жизни, если уж на то пошло. — Почему тебе это важно? — спрашивает Антон, надеясь разоблачить в голубых глазах обман. Призраки не могут быть якорями. Они должны тянуть людей за собой в небытие, желать их смерти, жаждать мести, справедливости, уничтожения тех, кому досталось больше. Антон не верит в это на самом деле, потому что Арсений совершенно неправильный призрак, но он хочет, чтобы это было так. Очень сильно хочет, чтобы всё стало проще, чтобы Арсений погладил его по голове и сказал: «Давай к нам, у нас дают бесплатное мороженое». Но он так не делает. Наоборот, постоянно уговаривает Антона остаться и всеми силами уводит его подальше от ворот этой ярмарки, игнорируя яркие вывески и пригласительный билет в чужих руках. — О чём ты? — кажется, будто он правда не понимает, и Антону приходится сформулировать расплывающуюся мысль, чтобы её донести. — Почему ты так цепляешься за мою жизнь? — собирается он и тут же спешно добавляет, как будто сам себя хочет в чем-то убедить, — Мы же никто друг другу по сути. Ты не должен мне ничего, ты вообще никому ничего не должен. Ты свободный, ты волен делать всё, что тебе хочется, быть везде, где только пожелаешь, а ты торчишь тут с умирающим мной и убеждаешь меня не сдаваться. Почему? Арсений его пламенную речь пропускает мимо ушей и весь мрачнеет ещё сильнее, чем когда только застал его пьяного на этом балконе. А ведь тогда Антону казалось, что хуже уже быть не могло. — Ты правда думаешь, что мы друг другу никто? — с упрёком переспрашивает он, и Антон качает головой так быстро и резко, что она начинает кружиться. — Я не… Ему снова стыдно, и он хочет объяснить, что совсем не думает так. Он просто ни в чём уже не уверен, ему просто не нужно больше, чтобы люди так старались из-за него. Но Арсений перебивает его раньше, чем заплетающийся язык успевает закончить предложение, и Антон затыкается, не решаясь снова ляпнуть чего-нибудь лишнего. — Ты важен мне, Антон, — говорит он честно, и вместо нежного трепета Антон снова испытывает чувство вины. — Я думал сначала, что мы с тобой связаны не просто так, что есть причина твоей способности меня видеть и слышать. Я же романтик, оказывается. Настроил себе иллюзий, решил, что в нашей связи есть что-то большее, чем просто возможность общаться. А ты ведь был единственным, с кем я мог это делать, понимаешь? Антон бы понял, если бы Арсений говорил сейчас с его прошлогодней версией, но теперь стремление с кем-то общаться кажется ему глупым, потому что ему самому в последнее время хочется только тишины и покоя, чтобы все отстали и ушли к хренам. Он врёт, конечно, сам себе, но копаться глубоко уже не собирается — к чёрту. — Я так разозлился на тебя, когда узнал, что нас свела нелепая случайность, — продолжает Арсений, и вот об этом Антон впервые слышит, потому что сам он никогда о причине их связи не задумывался даже, просто принял её как факт. — А потом понял, что это, в принципе, не так уж важно. Ведь сколько историй начиналось со случайностей, верно? И важно не то, с чего всё началось, а к чему пришло в итоге. К чему всё пришло в итоге, Антон не имеет ни малейшего понятия, потому что это ещё одна вещь, которую пришлось бы копать и копать глубоко. Поэтому он, не думая, кивает болванчиком, подтверждая все Арсовы слова, и, как дурачок, снова повторяет вопрос: — И всё-таки, почему ты не ушёл? Арсений от него отворачивается точно так же, как это в десятом классе делала Маша из параллели, которая потащила его на футбольное поле признаваться в любви. Антон тогда этого, как последний придурок, даже не понял, и предложил ей сходить в столовую за сосиской в тесте вместо романтического поцелуя в губы, которого она ждала. Он думал, что они друзья, и не умел совершенно распознавать скрытые сигналы и намёки. С возрастом этот навык пришлось развить, а за время отношений с Ирой довести до совершенства, поэтому теперь Антон видит невооруженным глазом похожую ситуацию и больше не собирается косячить. Он собирается очень внимательно слушать и ждать. Арсений в любви не признаётся, по крайней мере, прямо об этом точно не говорит. Но Антон читает между строк то, что ему пытаются сказать, и в этот самый момент чувствует, как что-то внутри него приближается к критической точке. — Не знаю, Антон, но я не могу тебя оставить, понимаешь? Не могу не попытаться дать твоей душе больше времени пожить. Тревога, страх, сожаление, отчаяние — каждое негативное чувство, скрываемое безразличием, все они смешиваются в один большой комок, подступающий к горлу, и Антону тяжело продолжать что-то говорить, потому что до взрыва, судя по ощущениям, остаётся всего несколько томительных мгновений. — Что хорошего в моей душе? Я за всю жизнь ничего выдающегося не сделал, — выдавливает он из себя и чувствует, как чужой взгляд вонзается в его лицо, не собираясь упускать ни единой на нём эмоции. — В ней всё хорошее, Антон! — даже слишком уверенно заявляет Арсений, и очень хочется в этот момент безоговорочно поверить ему. Поверить так же, как Антон верил маме в детстве, как верил врачам, да и вообще всем вокруг людям. Хочется думать, что в чужих душах Арсений разбирается лучше всех остальных, но что-то мешает, не даёт негативным эмоциям всё-таки выплеснуться наружу. Быть может, сам Антон и его бесконечный страх перед неизвестностью, а может, что-то, что стоит выше всех них. — Я докажу, можно? — просит разрешения Арсений и получает кивок даже раньше, чем заканчивает вопрос. Антон не соображает. Он скидывает всё на алкогольное опьянение и краснеет, когда Арсений ерзает, поворачиваясь к нему. Чего-то такого наверняка ждала от него Маша в десятом классе. Вряд ли у неё, конечно, так громко стучало сердце в груди, потому что она не лечилась в десятом классе от рака, но во всём остальном Антон теперь понимает её. Он тоже ждёт свой ответ, хотя вопрос задал очень расплывчато. Арсений тянет руку к скрытой футболкой груди осторожнее, чем Антон делал это, когда впервые сам коснулся призрака. У него выражение лица такое взволнованное и сосредоточенное, как будто он концентрирует в этом все свои силы, будто это какой-то новый важный этап, как будто они целоваться собираются, ей-богу… Секунда, две, и Антон почти икает, захлёбываясь воздухом. Ему хочется смеяться, потому что он внезапно осознаёт: это серьёзнее, чем какие-то поцелуи. От него ждут разрешения, и Антон садится ровнее, борясь с желанием поправить волосы или срочно избавиться от неприятного запаха перегара, а потом понимает, что это всё неважно для того, что Арсений собирается делать, потому что ни его мятая прическа, ни ужасный запах изо рта не могут никак повлиять на красоту его души. Тут прикрыть недостатки не получится. Об этом уже слишком поздно думать, поэтому Антон кивает со всей серьёзностью, подходящей моменту, и рука Арсения плавно проходит в тело Антона насквозь, дотрагиваясь как будто до самого сердца. Эмоции доходят до пика, как будто по каплям добавляемый титр наконец доводит раствор до точки эквивалентности, окрашивая в яркий цвет всё, что прячется у Антона внутри. Каждая нейронная связь, каждый импульс, проводящий сигналы, получает своё название. Ощущение, будто фейерверки взрываются в маленькой баночке, в которой лишней соринке не хватает места, а баночка эта — сам Антон. Воздух выбивает, и говорить больше совершенно не хочется. Хочется только смотреть на сосредоточенное лицо Арсения и глупо улыбаться, чувствуя то самое живительное тепло. — Чувствуешь? — спрашивает Арсений, поднимая глаза, и кажется, будто ему тоже воздуха не хватает. Забавно, потому что он, в отличие от Антона, даже не должен дышать. Арсений застывает, ловя контакт глаза в глаза, хотя контакта глубже, чем прикосновение к душе, уже не может получиться. Он так же восторжен и вдохновлён, как Антон. Выглядит, будто он дотронулся до самого красивого предмета искусства на свете. Антон такого раньше не испытывал. Хотя он и призраков никогда до этого не встречал. И душу его напрямую никто никогда не трогал. Но дело, наверное, не в прикосновении и даже не в том, что человеческая душа обладает какой-то особенной чистотой. Дело в том, что пальцы, прошедшие через грудную клетку, принадлежат именно Арсению, и это уже доказывает больше, чем нужно Антону, чтобы поверить в себя. — Чувствую, — шёпотом отвечает он и каждой своей клеточкой хочет потянуться ещё ближе. Отголосок рассудка напоминает, что хоть Арсений и сидит прямо здесь, всего в паре сантиметров, достать до него всё равно не получится. Это больно бьет по ощущению радости, но рука Арсения всё ещё внутри, а значит, они уже ближе, чем кто угодно другой когда-либо может быть в человеческом мире. — Тебе не нужно быть великим, чтобы заслужить жизнь. Ты уже заслужил её одним своим существованием, — говорит ему Арсений. — У тебя прекрасная душа, Антон. Ты весь прекрасный. Слова уже не так важны, но Антон всё равно откладывает их в отдельную папочку подсознания, как когда-то сделал Арсений с его лицом в своей голове, и что-то новое разливается по организму, как будто тоску просто вычищают из груди хозяйственным мылом, оставляя там только нежность и красоту. В голове прочно оседает мысль, что если не для себя, то для Арсения стоит попытаться прожить подольше. Ведь если он так говорит, значит, точно что-то знает, и у Антона ещё есть шанс. — А ты будешь рядом, если я останусь жив? — спрашивает он с надеждой на каком-то сумбурном душевном порыве, как если бы во время секса признался кому-то в любви. Но он не жалеет, пока не ловит мимолётно растерянный взгляд Арсения и не чувствует, как эйфория понемногу уступает тоске. Арсений мешкает с ответом всего секунду, но Антону хватает её, чтобы увидеть сомнение в красивых глазах. Он заранее знает, что ему ответят, и Антону одновременно эгоистично хочется услышать это и остановить чужой благородный порыв. — Конечно буду, — заверяет призрак, и Антон встаёт, ощущая каждый миллиметр, с которым чужая рука отрывается от его горящего сердца. Выбор тоже делается в обе стороны, потому что Антон, кажется, готов принять в себе кое-что. — Нет, Арсений, это не ультиматум, — качает он головой, — зачем ты жертвуешь собой даже после смерти? — А что мне ещё делать? — вскакивает следом, и Антону хочется погладить его по голове и прижать к себе как можно ближе, чтобы он снова мог почувствовать его рядом со своей душой. — А чего ты хочешь? — Чтобы ты боролся за себя! — Антон видит, как дергается его кадык — странная привычка, которую он давно приметил. Арсений делал так каждый раз, когда волновался, врал или был в чём-то не уверен. Это почти отчаяние, потому что Антон знает, что Арсений хочет увидеть мир, а ещё знает, что он достоин каждой секунды счастья в своей смерти. Он почти осознаёт что-то, почти понимает, когда, борясь с желанием ухватить Арсения за плечи, говорит: — Как же ты не понимаешь, что мне не станет лучше, если ты будешь упускать важные вещи в то время, как перед тобой открыт буквально целый мир. Арсений грустно улыбается. — Так же, как этого не понимаешь ты. Антон замирает, сглатывая. Он пропускает в мыслях смешок оттого, что, кажется, перенял у призрака эту дурацкую привычку, но сейчас осознаёт, что именно пытались донести до него Арсений, Ира, врачи и мама всё это время. Без мешающего кокона страха это становится очевидным. Их диалог похож на разговор с самим собой через зеркало, и версия о том, что Арсений — плод подсознания, всё ещё поразительно похожа на правду. Если бы слишком многое уже не успело произойти, и Антон не был уверен, что Арсений самый что ни на есть настоящий, он бы поверил, что давно сидит в палате с мягкими стенами. — И что же делать, если у меня нет выбора? — спрашивает Антон из чистой необходимости что-то сказать, потому что ответ уже знает. — Он у тебя есть. Ты можешь выбрать жизнь, как выбираешь пачку чипсов в магазине. Можешь выбрать пойти на свидание вместо того, чтобы сидеть дома, встретиться с друзьями, вместо того чтобы игнорировать их звонки, позвать кого-то с собой на химию, а не купаться в собственных страхах. Ты можешь вернуть того Антона, который жил и радовался жизни до всего этого. Можешь дать себе шанс исполнить всё, что не успел. Это выбор, Антон, и его у тебя никто отнять не может. Даже рак. — Меня постоянно тошнит, когда я долго на ногах, а ещё мне совершенно не хочется заниматься сексом, химия отнимает несколько часов жизни, а больница на всех вокруг нагоняет тоску, мне даже алкоголь нельзя… — усмешка и осознание возникают неожиданно легко, потому что почву для них тщательно и долго удобряют, и Антон трёт руками лицо, стараясь не рассмеяться, чтобы не испугать Арсения, — я совсем жалкий, да? — Ты не жалкий, Антон. Ты разбитый, это другое. Антон снова смотрит в его беспокойные глаза и не чувствует привычного раздражения. Теперь он понимает, что значит этот взгляд, и он больше не кажется ему противным или пугающим. В заботу хочется закутаться, как в тёплое одеяло, и вкупе с неожиданной ночной прохладой это сравнение кажется ещё более уютным, чем на самом деле есть. — Обними меня, пожалуйста, — произносит Антон, и это, кажется, первый раз, когда он сам просит у другого человека помощи, не чувствуя съёдающую изнутри совесть. Повторять не приходится, потому что Арсений в один шаг подходит к нему вплотную и обнимает так крепко, что Антону кажется, будто на коже от его пальцев остаются следы. Он не против, пусть хоть весь отпечатывается, если призраки вообще могут так делать. Антон смирится с этим легко, потому что это не проявление его слабости, не попытка надавить на жалость, не отчаяние. Это даже не крик. Это едва слышный шёпот о том, что ему нужен кто-то рядом, чтобы справиться. Это признание. Принятие того, что он не здоров, и осознание, что болезнь его самого не определяет. Их объятие не похоже на те, что были у Антона до, потому что он не слышит чужого дыхания или биения сердца, не чувствует тепло или дрожь, не вдыхает особенный человеческий запах. Оно другое, и это делает его прекрасным, ведь Арсений стоит к Антону близко-близко, подталкивая к себе, и весь натягивается, концентрируясь на чём-то. На душе становится легко, как будто только этого раньше и не хватало, и Антон убеждается: он не жалкий. Совсем не жалкий, как казалось до этого. Он просто болен, но ещё далеко не мёртв. И ему давно пора уже понять это, чтобы начать бороться.