Живи, пока душа не сдохнет

В этом доме Антон никогда раньше не был, поэтому, когда он неловко оборачивается в попытке найти хоть на одной двери номер, ему хочется беспомощно забить кулаками о пол. Тот, кто придумал клеить маленькие наклеечки с цифрами в уголках, — изверг, а люди, которые так и не купили себе номер на дверь, — дураки. Это принципиальная позиция Антона по данному вопросу, и менять её он не собирается. — Нам сюда, — говорит Арсений у самого уха и разворачивает Антона лицом к нужной двери. У Антона в руках красивый розово-красный пакет, пестрящий пожеланиями счастья: Лизе исполняется девять, но Антон совершенно не уверен в том, что ей в этом возрасте действительно может пригодиться планшет. Дети сейчас растут быстрее, чем рос он сам, и Арсений первым делом отговаривает его от дорогущей куклы, а вторым — от игрушечной печки в полный рост, потому что «во-первых, Антон, ей девять, а не пять, а во-вторых, она, может, вообще в машинки играть любит». Вот только меньше сомнений не становится. Стучаться в дверь очень волнительно, и Антон истуканом замирает в светлом подъезде, не совсем готовый к встрече с племянницей и сестрой, но Арсений с ним, рядом, поэтому он жмёт кнопку звонка вместо него и, не боясь быть услышанным посторонними, чётко произносит: — Всё будет нормально. Антон такой же уверенностью похвастаться не может, потому что Лиза видела его от силы раз пять за всю жизнь, и у Антона такое ощущение, что как только он присядет, чтобы поздравить её с днём рождения, она в слезах убежит к маме спрашивать, что это за дядя такой пришёл к ним домой. Он готовит себя ко всем самым ужасным исходам из возможных. Единственное, что заставляет его прямо сейчас не сбежать, — это Арсений, пышущий решимостью. Дверь открывает Лизин отец, и Антон очень рад, что видит перед собой именно Женю, а не мудака Вадима, про которого в их семье принципиально не говорят. У Вики жизнь была тяжелой, и тот душевный разговор Антон не забудет никогда, поэтому он рад улыбчивому мужчине с круглым животом и густой бородой, делающей его вид более суровым, и поэтому он спокойно проходит внутрь, пожимая протянутую ему крепкую ладонь. — Здорово, Тох, заходи, — приглашают его официально, и Антон наступает на кроссовки, оставаясь стоять как можно ближе к двери, чтобы не запачкать чистый пол. — Привет, а где именинница? — улыбкой Антон пытается скрыть тревогу, потому что разговор с семьёй он начал с самого простого звена, Викиного мужа. — Красится в ванной, — выходит из коридора сестра. Антон видел её инстаграм, и он прекрасно знает, как она выглядит. За три года у Вики изменился только цвет волос и форма бровей. Кажется, она увеличила себе губы, а ещё немного набрала в весе и подкачалась. Странно понимать, что они с мамой внешне совершенно не похожи: в их семье почему-то все черты внешности достались детям от отца. Но Антон смотрит на неё и видит, что Вика такая же красивая, как мама, и это приятно осознавать, потому что не так страшно становится менять что-то, когда изменения не кардинальны. Приехать сюда для Антона оказывается невероятно сложным шагом, и он цепляется за любую хорошую мысль, чтобы облегчить себе жизнь. — Прости, мы тут все в мыле, через два часа надо уже быть в кафе, — говорит Вика, поправляя кудри, а потом подходит к Антону ближе и коротко, но крепко, обнимает его. — Хочешь чай? Арсений пропадает из поля зрения, едва Антон переступает порог, но осознание того, что он всё равно где-то рядом, успокаивает почти так же, как его непосредственное присутствие. У Антона только поэтому руки не дрожат и сердце не так сильно бьётся. — Давай я сам сделаю, не отвлекайся, — предлагает Антон, снимая и укладывая кепку на полочку над вешалкой, и Вика, на которой из макияжа только блестящий на коже крем, растерянно смотрит на него в неуверенности. От этого невольно расползается настоящая улыбка, и Антон уже хочет подтолкнуть сестру обратно к ванной, чтобы она не металась между гостем и дочерью, но в разговор вмешивается Женя, решая всё за них. — Родная, иди, мы тут справимся, — говорит он, и нежность в его голосе можно пощупать руками. Вика кивает, улыбается им обоим и уходит в ту же комнату, из которой вышла. У них довольно милая, светлая квартирка — трёшка, насколько помнит Антон. Заблудиться по идее должно быть сложно, но коридор тут такой извилистый и узкий, что пока Женя ведёт их к кухне, Антон успевает запутаться в дверях. — Крутая у вас кухня, всегда мечтал о холодильнике с двойной дверью, — делает комплимент Антон. Он чувствует себя не в своей тарелке ровно до того момента, пока Женя не достаёт из навесного шкафчика коньяк и две рюмки, а потом, чуть подумав, с сомнением косится на Антона с вопросом. — Я лучше чай, — улыбается он, немного расслабляясь, и Женя понимающе убирает всё обратно. — Вика кухню выбирала, поэтому ясное дело. Но, знаешь, вот к этой штуке я не привыкну, наверное, никогда, — он подходит к одному из шкафов, дергая его ручку, и Антон видит, как дверца плавно отъезжает вверх, складываясь гармошкой. Женя выглядит так, будто принцип работы этого чуда технологии ему правда никогда в своей жизни не постичь, и Антон смеется, ставя подарочный пакет на диван рядом. С каждой минутой становится всё спокойнее и легче, и Антон уже почти полностью отпускает ситуацию, когда в коридоре слышатся шаги. Сердце сразу подскакивает к горлу, и он вцепляется в подарочный пакет, как в спасательный круг, потому что темп этих шагов слишком быстрый для спокойной и никуда не спешащей обычно Вики. Лиза сразу к ним не заходит, сначала выглядывает кучерявой макушкой из-за арки и только потом нерешительно подходит к столу. — Здравствуйте, — еле слышно произносит она, и Антон подскакивает на ноги, неловко протягивая ей пакет с подарком. — С Днём рождения, Лиза, расти большой, не будь лапшой, надеюсь, что угодил тебе, — как можно спокойнее старается поздравить Антон, но у него всё внутри дребезжит от волнения. Он чувствует себя маленьким мальчиком, которому на утреннике нужно перед всеми рассказывать стишок, и больше всего на свете не хочет думать о том, как сильно Лиза не похожа на Соню. Сравнение немного успокаивает, потому что словно придаёт уверенности в том, что если они разные внешне, то и судьба у Лизы будет счастливее. Больше всего на свете Антону хочется верить в то, что это действительно так. У девочки на щёчках крупные блёстки переливаются перламутровыми цветами и ресницы подкрашены, видимо — мама постаралась. Она такая маленькая с этим детским макияжем и такая красивенькая, что у Антона улыбка растекается по лицу сама собой. — Ух ты! — резко меняется в лице Лиза, как только достаёт из пакета большую коробку, и хлопает глазами так по-кукольному, что Антон снова не очень уверен в том, что в девять лет они уже «взрослые», как будто надо было куклу всё-таки дарить. Но Лиза выглядит довольной настолько, что вся её скромность и пугливость резко испаряются, и она, прямо с коробкой в руках, порывисто обнимает Антона. Она ещё ниже Сони, и Антон всё-таки присаживается на корточки, чтобы тоже её обнять. — Спасибо, дядя Антон! — почти кричит она ему на ухо и срывается из кухни обратно в коридор, наверное, чтобы показать подарок маме. Женя в это время как раз заваривает им чай, двигая красивую однотонную чашку ближе к Антону, а затем по-дружески крепко хлопает его по плечу и шутливо прищуривается. — Дядя Антон, вы в следующий раз нам цену подарка сообщите заранее, а то мы его так никогда не сможем перебить, — улыбается он, пока Антон обещает в следующий раз обязательно посоветоваться с ними. Где-то в квартире приглушенно звенит стандартный рингтон телефона, и Женя, извиняясь, оставляет Антона на кухне одного. У них тут правда суетливо, не как у него: по-семейному шумно и живенько. Антону нравится атмосфера и этот их быстрый жизненный темп. Он думает о том, что однажды хотел бы себе так же. Тоже переехать в квартиру побольше и, возможно, воспитывать собственных детей. — Ну, как дела? — спрашивает Арсений, приземляясь напротив, и Антон очень рад видеть его сейчас. — Просто отлично. Жизнь уже не кажется чёрной расползающейся по судьбе мироздания кляксой, и Антон чувствует, что он готов продолжать свою постоянную борьбу. Он думает о том, что обязательно попробует приехать ещё раз на весенних каникулах, чтобы сводить племянницу в кино или парк, а ещё о том, что скрытое до этого густым туманом будущее до сих пор возможно ухватить за хвост.

***

Дома не пахнет запечённой курицей или женскими духами. Дома пока пахнет только Антоновым новым парфюмом и антистатиком, чтобы не так заметно было буйно разросшиеся волосы. Арсений следит за изменениями с надеждой на лучшее и терпеливо ждёт, пока Антон расчешется так, чтобы его устроила укладка, которая по меркам Арсения прекрасна и так. — Меня сейчас вырвет, почему их не делают с каким-нибудь лавандовым или клубничным запахом, какая химоза, — жалуется Антон из ванной. Он в ремиссии уже второй месяц и в очередной раз идёт отмечать это с друзьями в какой-то ресторан, потому что это становится безотказно работающим способом собрать всех вместе. Арсений за него искренне рад, потому что Антон на глазах с каждым днём живеет и приободряется. Он больше не сидит в обнимку с унитазом целый день, не решаясь никуда выйти, а ещё снова возвращается к самостоятельному вождению, хоть на большие расстояния ездить так и не решается. Это удивительно и прекрасно: следить за тем, как Антон снова превращается в того самого Антона, каким был до всего навалившегося на него дерьма, и Арсений не может им не гордиться. Всё по маленьким крупицам собирается обратно в цветную картинку вместо угольного наброска с размазанными контурами, и Антон смеётся теперь почти постоянно, даже с тупых шуток про «Смойте меня в унитаз» на втулке туалетной бумаги. А ещё он сияет, причём так ярко, что, даже просто выходя на улицу, притягивает к себе солнечные лучи. — Их делают, просто ты купил обычный, самый дешёвый, — кричит Арсений, чтобы в ванной его было хорошо слышно. Антон выходит минут через семь, со смешно примятой чёлкой и неравномерными кудряшками, которые слишком быстро растут. — Как я выгляжу? — спрашивает беззаботно. И Арсений сказал бы ему, что очень хорошо, но тут явно требуется не просто поддержка, а самое что ни на есть экспертное мнение, поэтому он встаёт с дивана, подходя ближе, и ныряет рукой в это словно утюгом приглаженное нечто, чуть взъерошивая его. — Так лучше, — заключает эксперт, и Антон благодарно ему улыбается, оборачиваясь в поисках куртки. Антон не носил кожанки с универа, но в эту Арсений влюбился с первого взгляда во время их похода в магазин, и Антон как-то влюбился в неё тоже. Случайно. Его гардероб вообще в последнее время стал пестрить вещами, которые нравятся ему только потому, что первыми понравились Арсению. Как-то так у него появляются носки с улыбающимися чебупелями и футболка с каким-то английским каламбуром, смысл которого он так и не понимает до конца. — Может, ещё чуть подзавьём? — предлагает Арс и, уже зная, что Антон точно согласится, уходит за плойкой. Жизнь в ремиссии Антону нравится настолько, что ему кажется, он этой радостью готов делиться с каждым угрюмым прохожим, даже если тот злобный маньяк-социопат. Антон отвыкает от этого чувства за те сложные месяцы, которые проводит в себе, и сейчас заново учится любить и принимать этот мир со всеми его недостатками. Больше он не кажется ему таким уж страшным и жестоким местом, несмотря на то, что глобально меняется в нём только он сам. Это столько же волнительно, сколько интересно. Всё потихоньку приходит в норму: друзья присылают мемы со всякими лысыми мужиками и шутками про рак, стёбные песни, милые сообщения; мама больше не волнуется во время каждого созвона; с Викой тоже всё хорошо — она даже наведывается на несколько дней в гости, чтобы шататься с братом по кафешкам и отдыхать от семейной жизни и череды шумных рабочих встреч. Чем больше Антон окружает себя людьми, тем легче ему становится. На прошлой неделе он соглашается послушать с Леной джаз в каком-то не очень популярном, но атмосферном баре, а ещё снова активно ведёт социальные сети, заваливая немногочисленных подписчиков бесполезной информацией о каждом своём дне. Всё хорошо, всё именно так, как надо, и единственное, что останавливает Антона от полного расслабления, — Арсений, живущий под одной крышей с ним. Пока тот копошится в ванной, Антон успевает найти на подоконнике блокнот. Чёрный, в красивом толстом переплёте, с позолоченными кончиками страниц и не содранной этикеткой штрих-кода на заднике. Секретом эта книжка не является. Антон сам дарит её Арсению через пару дней после их разговора на балконе и с тех пор в чужую собственность нос не сует. Но он догадывается, о чём Арсений ведёт в ней записи, и на душе становится тяжело каждый раз, когда призрак её открывает. Ощущение несправедливости с каждым днём только усиливается, и пока Антон тянет время, чтобы не расставаться и не решать что-то слишком рано, у Арсения в ней оказывается исписано уже двадцать пять листов. На страницах блокнота пометки о местах, которые Арсений хочет посетить, увидев хотя бы один раз в интернете, и это немного больно, потому что у Антона встреча с друзьями через два часа, а у Арсения мечта, отложенная из-за него в долгий ящик. С этим можно было бы смириться, ведь Арсений самостоятельный, осознанный и взрослый, и он, конечно, сам может всё решить, но Антон не хочет позволять ему в очередной раз брать на себя всю ответственность. Он желает ему всего самого лучшего, а это значит, что вместо того, чтобы следить за тем, как счастлив кто-то другой, Арсению пора заниматься собственным счастьем. Наступает то самое время, когда отпустить не просто нужно, но и можно, потому что у Антона всё получилось и он готов продолжать строить жизнь без риска снова разочароваться в ней. На кухню Арсений входит как всегда бесшумно — Антон к этому давно привык, — и едва замечает в чужих руках блокнот и натыкается на печальный взгляд Антона, направленный на страницы, как всё становится ясно. Арсений тут же откладывает плойку на стол и садится рядом, надеясь, что ещё получится оттянуть момент неизбежного. — Что ты делаешь? — спрашивает непринуждённо, как будто шутливый тон может сделать всё не таким серьёзным, какое оно на самом деле есть. Антон, тем не менее, на его провокацию не поддаётся. Он откладывает блокнот на подлокотник дивана и разворачивается так, чтобы видеть чужое лицо. — Арсений, нам надо поговорить. Надежда в Арсении так и не угасает, и он продолжает беззаботно: — Мы постоянно говорим. Они оба знают, к чему всё идёт, и заранее понимают, что это правильно. Арсений от Антона прямо сейчас не может получить практически ничего, Антон от Арсения тоже. Они даже касаться друг друга не могут, когда им захочется, потому что Арсений сбивается иногда и видит, как его ладонь скользит сквозь чужое плечо. Это логично, и рано или поздно им об этом поговорить придётся всё равно, как ни увиливай, но очень не хочется погружаться в это сейчас. Впрочем, наверное, им никогда не захочется. Было бы легче, если Арсений просто однажды тихо ушёл. Он сам часто думал об этом. Вот только это ещё страшней, и трусость, которая раньше преследовала Антона, теперь не позволяет Арсению ничего решать. — Не надо, — просит без всякого энтузиазма Арсений, отказываясь от притворства. Без своей маски он выглядит гораздо грустней. — Надо. Хотелось бы, чтобы каприз Арсения быть всегда рядом прямо сейчас исполнил какой-нибудь добрый дядя, и все проблемы разрешились сами собой. — У меня куча времени, я всё успею позже, — убеждает Арсений сам себя, и на секунду ему кажется, что они с Антоном поменялись местами. — Перестань, ты не можешь больше откладывать. И так возишься со мной месяцами. Антон дёргает рукой в порыве коснуться, но быстро вспоминает, что не может сделать этого сам. Замечая это, Арсений сам берёт его за руку. Тепло, как и всегда, хотя температуру он всё ещё не чувствует. — Эй, я в порядке, я здоров. Всё будет просто отлично. Ты уже сделал для меня гораздо больше, чем я мог бы попросить у тебя, Арс. Это правда, но Арсений готов сделать гораздо больше. Правда готов, если бы только ничто их не разделяло… Но мёртвым нет места в мире живых, они как пятое колесо на телеге, и Арсений слишком старался вернуть Антона в его привычную реальность, чтобы теперь требовать отказаться от неё и посвятить себя физически не существующему человеку. Он эгоист, но не настолько. Не с Антоном. — Я не хочу отпускать тебя, — признаётся он, и Антон прикрывает на секундочку веки, чтобы услышать отголоски этой важной фразы. Удивительно, как много есть в мире способов сказать значимые слова, не говоря их напрямую. Почти так же удивительно, как то, что нужные люди всегда их понимают. — Я знаю. Я тоже, — отвечает Антон, и ему хочется прислониться сейчас к Арсению лбом и просидеть так в тишине, в одном единственном моменте, вечность. — Но ты не можешь продолжать жертвовать ради меня своими мечтами. И мы… мы не можем и дальше друг друга насильно держать. Дайте Арсению тело — и он пустит искреннюю мужскую слезу. Как можно не разреветься от такой несправедливости? Хотя с телом им, наверное, не пришлось бы вообще начинать этот разговор, так что смысла в этом мало. Воображение подкидывает Арсению картинки — мечты — того, как всё могло случиться, встреться они раньше. Будь Арсений жив, у них всё было бы хорошо. Он варил бы недовольному и взъерошенному Антону кофе по утрам, заставлял его бегать, напрашивался на встречи, чтобы познакомиться с его друзьями. Но что важнее, они бы обнимались часами, не стеснённые рамками, касались рук, щёк, шеи. Они бы существовали рядом, по-настоящему, и показывали бы всем, что они в этом мире вдвоём, и они спасают друг друга. Было бы правильно. Но это не так. Антон видит блеск в чужих глазах и точно знает, что это гораздо больше, чем отражение света. Арсений одновременно печальный и нарочито радостный, как упрямый ребёнок, который пытается скрыть, что не расстроен тем, что ему не купили вкусностей, и это настолько же сильно не сочетается с его взрослым суровым лицом, насколько сочетается с настоящей натурой. — Я могу жертвовать чем захочу, — Арсений складывает брови домиком, и Антону ещё сильнее хочется его обнять. — Арсений, ты такой дурак, — ещё один способ признаться в чём-то важном. — Ты меня ещё и оскорбляешь, вот спасибо. Судя по тёплому и мягкому взгляду, Арсений не обижается, и это так трогательно, что у Антона тоже свет в зрачках бликует. Его понимают правильно, и Арсения хочется за это чмокнуть в красивый нос так крепко, чтобы там остался круглый красный след, как от помады в мультиках. Сцепленных рук не хватает категорически, и Антон не знает, куда девать эту топящую его нежность, чтобы в ней не захлебнулись все люди на планете Земля. Антон находит его блестящие голубые глаза, кажущиеся в приглушенном освещении почти синими, и так долго смотрит в них, как будто этот взгляд может изменить что-то в его жизни, как будто стоит всмотреться сильней, и он сможет самостоятельно коснуться опущенных плеч, если потянется к Арсению. Но мечты остаются мечтами, а лимит на чудеса в своей жизни Антон уже исчерпал. Поэтому он только сжимает челюсть, надеясь, что Арсу не слышно скрипа его зубов и, как недавно научился, резко полностью расслабляется, чувствуя, как напряжение равномерно растекается по мышцам и переливается через край, отпуская. — Эй, мы связаны, помнишь? Ты же не забудешь меня за каких-то, ну там, плюс-минус тридцать лет. Арсений бьёт его по плечу и, удивительно, попадает по Антону с хирургической точностью. Они смеются оба, чтобы дать себе передышку от грусти — это становится хорошей традицией, — а потом снова смотрят друг на друга и наслаждаются тишиной. — Да мне всей вечности не хватит тебя забыть, даже если мне этого захочется. Сил терпеть больше нет, и Арсений тянется обнять Антона обеими руками. Он прижимается к нему как можно ближе, надеясь впитать в себя всё предназначенное ему или доброй судьбой, или самим Антоном тепло, и утыкается макушкой куда-то в район ключиц. В больших руках Арсений не чувствует себя ужасным, злым призраком даже на каплю. С Антоном он самое доброе привидение с мотором. И это аксиома, которая, как они оба надеются, не изменится никогда. — Тогда не бойся, Арс, — успокаивает его Антон и сам от этого тоже успокаивается. — Мы обязательно с тобой встретимся, у нас же столько времени будет. — Да ты меня сразу бросишь, как только возможность появится, — вредничает Арсений в чужое плечо и на секунду теряет контроль, едва не проваливаясь в грудь Антона. — Я никогда так не поступлю, ты же знаешь, — а тот и не замечает как будто этого всего, потому что разве есть какая-то разница, пока они могут побыть рядом. Стоит ли отвлекаться на такую мелочь? Антон бы разрешил Арсению в себя вселиться. Он вообще всё бы ему разрешил. — И что, мы прямо сейчас прощаемся, что ли? — подводит Арсений итог, выпрямляясь. Рамки времени, в которые они сами себя загоняют, начинают давить, и это как откладывать поход к врачу после травмы, когда нога уже посинела и ни в один кроссовок не влезает: можно, конечно, но тогда рано или поздно придётся лишиться ноги навсегда, а не просто потерпеть её вид в гипсе пару месяцев. Лишаться друг друга навсегда они не хотят, но и быть всё время рядом, когда возможности так ограничены — ужасная пытка для обоих. — Нет, я отправляю тебя в отпуск, чтобы ты от меня хорошенько отдохнул и расслабился, — Антон улыбается и искренне верит в то, что всё у них однажды будет хорошо. — Воспользуйся этим по полной, потому что потом я не отойду от тебя ни на шаг. — Это угроза? — Антон готов поклясться, что слышит надежду в чужом голосе. — Это обещание. Арсений проглатывает просьбу повторить ещё раз, потому что хочет запомнить слова такими, какие они есть, даже если это самая наглая ложь на свете. А Антон ведь не обманывает. Он обязательно все обещания исполнит. Как же ещё? — Я буду приходить, — в свою очередь говорит Арсений. Он каждую деталь в этой квартире знает наизусть, и ему даже не нужно будет закрывать глаза, чтобы её представить. — Я надеюсь, — тихо говорит Антон и, кажется, чувствует тепло: как и говорил Арсений, точно не батарейное. В груди призрака, не скрытой телесной оболочкой, трепещется душа. Такая большая, светлая и яркая, что у Антона голова кругом идёт. Они всё ещё сидят очень близко друг к другу, и Антон готов поклясться, что душа Арсения тянется к его душе — вот-вот намертво слипнутся. — Я тебя дождусь, только обещай, что наша встреча случится как можно позже. Арсений просит это так уязвимо и по-честному, что хочется вовсе никуда его не отпускать, но Антон дал сегодня много важных обещаний, как вслух, так и про себя, поэтому нарушать их не имеет права. Он улыбается Арсу улыбкой, говорящей «всё будет хорошо», и ещё раз кивает. — Обещаю, Арс, — продолжает он заверения, — ты только не забывай иногда приходить. Уютная квартирка на девятом этаже вмещает в себя боль, любовь и смелость разом. В ней тепло и пока что совсем не одиноко. Антон верит в благополучный исход, поэтому, как только Арсений уходит, думает о том, что им предстоит ужасно долгий путь. В тот день с друзьями он засиживается до самого закрытия, а потом зовёт всех к себе домой, чтобы не возвращаться в одиночество. Следующие несколько лет Антон старается не делать кардинальных перестановок, бережно хранит полюбившиеся Арсению кружки, чтобы не разбить, и всегда ждёт его, оставляя возможность вернуться. Он держится за обещание жить полноценно и счастливо, данное Арсению, но никогда не забывает и о его словах. Когда через пять лет Арсений перестаёт появляться в его квартире даже изредка, Антон переживает, что что-то стряслось, и в один из дней судорожно пытается миллиметр в миллиметр поставить стол, стулья и диван так, чтобы они находились на тех же местах, что помнил Арсений. Но это не помогает, и призрак больше не навещает его, оставляя горькое послевкусие обмана. Антон не сдаётся, ждёт его целый год, полгода, несколько месяцев. Он разговаривает со стенами, представляя, что Арсений стоит где-то здесь, потеряв свою способность показываться Антону, но в какой-то момент понимает: самообманом успокоить душу не выйдет. Она в сто раз умней. Через семь лет Антон переезжает с Леной и маленьким сыном в новую квартиру, забирая дурацкие кружки с собой, и с Арсением так и не прощается.