Живи, пока душа не сдохнет

В больничной палате, скромно обклеенной изображениями героев из разных мультфильмов, невероятно солнечно и душно, но девочки, после процедур не вылезающие из кровати, этого не замечают. В детстве так всегда: тебе не бывает холодно или жарко, тут или хорошо, или надо просто воды выпить, чтобы всё снова встало на свои места. Арсений жару не ощущает, но видит, как Соня крутится под толстым одеялом и как её волосы липнут к лицу. Даже во сне ей тяжело дышать сухим воздухом, из-за чего она мило посапывает. Арсений мнётся всего минуту, пытаясь определить, не поджидает ли на улице ветер, который может продуть девочек до больного горла, а потом всё же открывает окно. К его большому сожалению, пластиковая рама на чуть ржавых креплениях нещадно скрипит, не давая доброму делу остаться незамеченным. Соня тут же распахивает глаза и недовольно морщится, потирая глазки, но, стоит ей прогнать сон, радостно оглядывается, замечая открытую форточку. Удивительно, насколько быстро меняются эмоции на её детском лице. — Это ты, Карлсон? — тихо спрашивает она, чтобы не разбудить спящую в паре метров соседку. На прозвище Арсений усмехается непроизвольно потому, что при знакомстве ему явно стоило придумать что-то получше, чем «самое очаровательное привидение». Хотя Соня — девочка далеко не глупая, и вполне понимает, что никакой Арсений не Карлсон на самом деле, но друзья ведь не могут оставаться безымянными, поэтому прозвище привязывается быстро, всего за несколько дней. — Подожди! — она говорит это внезапно громко, и соседка на кровати рядом опасно шевелится, переворачиваясь на другой бок, но не просыпается. Соскакивая со своей постели, скрипящей почти так же, как идиотское окно, Соня вытаскивает из тумбочки оранжевый блокнот и ручку с подвеской дельфина на кончике. Она будто и не спала только что, уже нещадно бойкая и энергичная. Арсений терпеливо ждёт, пока его новый друг усядется на краешек кровати, так, чтобы хорошо видеть поверхность блокнота, а потом напишет крупными аккуратными буквами простое «привет». Трогать предметы всё ещё немного странно, потому что понять схему работы собственных рук до конца так и не выходит, но Арсений замечает, что его новое кредо «не думать, а делать» работает на ура. Поэтому когда что-то взять в руку не получается, он глубоко (и бесполезно) вздыхает и пробует ещё, стараясь не зацикливаться. О том, чтобы показаться Антону, речи не идёт только из-за того, что в свете последних событий это страшно. После того, как Арсений пропадает из чужой квартиры, он старается не пересекаться с ним. Надежда на то, что всё произошедшее — а именно по непонятным причинам отключившиеся у Антона способности видеть призраков — просто глупый системный сбой, не угасает ни на секунду. Но Арсений, в бьющем по мозгам отчаянии, не торопится эту теорию подтверждать. Боится разочароваться. Так, скрываясь, он может верить, что в любой момент вернётся к их внезапным встречам и разговорам на детской площадке. А если нет, то… Проверять не хочется, поэтому Арсений трусливо бегает от Антона, глупо ныряя под стол, за колонну, даже под кровать, как в тупых комедиях. Он старается не выглядеть совсем уж жалко, но это тяжело, если честно сказать, потому что упускать Антона из вида он не собирается и мечется, не зная, как будет решать проблемы, когда они всё же нагрянут. От ответственности хочется скрыться, вот только получается почему-то до смешного плохо, и, несмотря на страх, Арсений постоянно вертится где-то рядом. Он подслушивает за стенкой квартиры на девятом этаже, как Антон ругается с Ирой, уходя спать на диван, видит его грустные глаза на фотках в оставленном без присмотра ноутбуке и точно знает, что лечение проходит невероятно болезненно, потому что в больнице перегородки процедурных кабинетов стеклянные, и даже сквозь них видно, насколько тяжело даётся ему это всё. Арсений следует по пятам настоящим призраком. Настоящим в том смысле, который приписывают ужастики: задевает руками предметы, пугая впечатлительного паренька, стоит за спиной, но своего присутствия не раскрывает. Идти за Антоном в больницу оказывается тяжелее, чем наблюдать за ним где-либо ещё. Арсений предпочитает думать, что перекошенное отвращением и тоской лицо Антона к этому отношения не имеет. Конечно. Всё потому, что коридоры, начиная со второго этажа, пустуют почти постоянно, а просачиваться сквозь бетон чаще, чем раз в десять минут, чтобы случайно себя не раскрыть, почти так же неприятно, как стоять под ледяным напором. К тому, что делать что-то «насквозь» не так просто, как показывают в фильмах, Арсений привыкнуть не может. У него каждый раз руки дрожат, когда он оставляет за собой толстую, белую стену или пластиковый холод двери — через деревянные конструкции ему ходится легче, но больница, как назло, посовременнее, чем могла быть, и из дерева у неё разве что сад во внутреннем дворе, что помогает не особо. Но у Антона лицо такое одиноко-печальное, что все неудобства Арсений проглатывает сразу же, и стены уже кажутся не такими толстыми, и после мерзкой штукатурки, словно отпечатывающейся во всем теле, не тошнит, и даже уже попасться не страшно: только бы Антону перестало быть так тяжело. Почему с ним не ходит Ира — для Арсения загадка, но этот их разговор за стеной он как-то упустил, так что приходится только догадываться. Он знает, что не ходит она по просьбе самого же Антона, и если сначала это кажется просто странным решением, то когда врач, замечая подавленное состояние пациента, напрямую предлагает пригласить кого-нибудь для моральной поддержки и получает отказ, решение кажется просто кретинским. Непонимание провоцирует призрачное нутро на то, чтобы нормально поговорить с исколотым иглами упрямцем. Но потом снова становится страшно: а если Антон и правда больше не может видеть его? Напряжённые визиты становятся легче, когда Арсений пересекается с Сонечкой. Она одним своим видом умело приободряет Антона, который заходит к ней каждый раз перед процедурами, делая нехилый такой крюк. В детском отделении он весь парадоксально приободряется и, наблюдая за живой и сияющей малышкой, хмурится уже не так сильно, как когда только приходит. Сначала Арсений смысла в этом ритуале не видит, скептично наблюдая из-за колонны за тем, как двухметровый мужчина склоняется к маленькой девочке в смешной пижамке, чтобы пожать ей ручку, а потом… Потом Арсений знакомится с ней сам, совершенно случайно скидывая своей ладонью цветные карандаши с её тумбочки, и всё понимает. Соня — ребёнок с рвением к жизни, творчеству и людям. Она говорит громко, много, с разными интонациями и высотой. У неё на полке разноцветные листы бумаги, из которых она складывает кораблики, а в блокноте три десятка изрисованных несуществующими зверьками и принцессами страниц. Даже взрослому, неживому Арсению с ней интересно, потому что она смышлёная и честная, и, откровенно, если бы Антон не успел стать чем-то большим, чем просто способ связываться с миром, то Арсению хватило бы и общения с ней для коммуникации. Но Антон успел, всего за три несчастных разговора и несколько долгих недель преследования по пятам. И теперь дело было не в том, чтобы просто иметь возможность общаться, а в том, чтобы помочь именно ему. Умей Арсений влиять на чужие судьбы, он сразу лишил бы и Соню, и Антона лежащих на них невзгод. Но всё, что он мог, — это быть рядом, пусть не физически, но хотя бы так. Соня о своей болезни не говорит даже вскользь и мимоходом, словно и не догадывается о ней. Она выглядит так, словно ничего у неё не болит и ни на какие процедуры её не водят, но иногда, очень редко, в глазах её проскальзывает понимание, смешанное с какой-то очень взрослой тоской. И тогда глаза её становятся невероятно похожи на Антоновы. Сверкая румяными щеками и любопытными глазками, Соня всё равно никогда надолго не унывает, придумывая на ходу игры или стишки — совсем примитивные пока, но зато очень смешные, а ещё улыбается так, что хочется дарить ей подарки тоннами, не жалея времени и сил. Безумно жаль, что Арсений может только писать записки и открывать окно, если в комнате душно, но и на это она благодарно всегда подмигивает пустоте, как бы говоря «я не вижу тебя, но знаю, что ты рядом». — Ты зашёл через окно? — задаёт вопрос Соня, с восторгом глядя на залитую светом улицу. «Просто подумал, что вам тут жарко». Девочка улыбается, затягивая потуже немного спавшую с волос резинку. — Ты мог бы разбудить меня, — чуть хмурится она, — я бы нарисовала тебе что-нибудь. Арсений усмехается и уже тянется потрепать малышку по голове, когда вспоминает: не может. На самом деле, он не пробовал, но отчего-то кажется, что с прикосновениями к людям будет ещё сложнее, чем с предметами, а он и с первыми-то разобрался с горем пополам, рано ещё прыгать выше. Поэтому Арсений руку одёргивает и снова склоняется над блокнотом: «Красавиц будят поцелуем, не хочу лишать твоего будущего принца привилегии». Соня закатывает глаза будто бы недовольно, но розовые щёчки ясно выдают смущение, и Арсений знает, как поднять ей настроение ещё сильнее. Он перелистывает блокнот на чистую страницу и рисует в нём принцессу с сияющей короной в волосах. Художник из него так себе, поэтому принцессу на бумаге получается различить только по пышному треугольному платью, а происхождение цветов, дорисованных вокруг неё, разгадать и вовсе нельзя, потому что таких, какими их рисует Арсений, их не существует нигде на земле. Соня, заглянув в блокнот, даже на его недостойные этого каракули восторженно охает и таращит глаза, будто видит перед собой произведение искусства, не меньше. — Ух ты! Её искренняя, детская реакция заставляет улыбнуться, и Арсений с удивлением отмечает для себя, что улыбаться ему слишком легко. Чувствуется в этом что-то неправильное, как будто раньше, в прошлой жизни, такая улыбка без налёта вежливости была под запретом. Арсений поздно замечает внезапно погрустневшее девичье лицо, поэтому, когда снова касается блокнота, Соня уже выглядит радостной. Но он всё равно спешит спросить: «Что такое?» — Цветы очень красивые, — отзывается она, но в голове Арсения не проясняется. «А почему ты грустишь?» Слова на бумаге появляются быстро, и Арсений не торопится откладывать ручку, потому что чувствует — сейчас нужно будет поговорить. Ему немного обидно, что по-настоящему говорить с ней он не может, не может даже поддерживающе обнять, но времени на самобичевание у него не остаётся, потому что почти сразу Соня выдаёт: — Мне никогда не дарили цветы. Арсений смотрит на неё немного удивлённо, замечая теперь в этой солнечной малышке что-то по-взрослому печальное. Что-то такое, отчего ему самому становится невероятно грустно. Он перебирает варианты от украсть цветы из ларька, пользуясь тем, что его всё равно не арестуют, до подговорить кого-нибудь купить их. Ни первый, ни второй вариант не подходят по определённым причинам, и неожиданное решение осеняет едва ли не слишком поздно, когда Соня уже вздыхает тяжело и тянется к убранным в тумбу цветным карандашам, выпадающим постоянно из незакрывающейся коробки. «Скажи Антону» Отчаянно тыча невидимыми пальцами в спасительную надпись, Арсений верит, что находит самый лучший выход для всех них. Он знает, что Сонин слоник в углу кровати — подарен Антоном, что карандаши и альбом с принцессой тоже принёс Антон, и что единственный человек, помимо Сониной мамы, которого впускают или, точнее, не замечают никогда при входе в палату, тоже он, а значит, ему легко будет её порадовать. — Не хочу, — Соня мотает головой в категоричном протесте, — не хочу его расстраивать. Арсений теряется, смотря на то, как она гипнотизирует складки одеяла с грустной улыбкой. — Почему расстраивать? — спрашивает он вслух и тут же мысленно бьёт себе пощечину. На всякий случай он ждёт секунду, проверяя, не начала ли Соня его слышать, но, убедившись в обратном, записывает свой вопрос на бумаге, привлекая внимание к блокноту лёгким стуком ручки о тумбочку. — Потому что все расстраиваются. На это сказать нечего, потому что это правда. Как можно не расстроиться, услышав такое от смертельно больной девчонки с круглым личиком и чудными ямочками на щеках? Арсений глупо смотрит на почти полностью исписанный большими буквами лист, держит в руках ручку с дельфином и не может придумать ничего, чем можно успокоить. Это, очевидно, гиблое дело, потому что сказать ему нечего. Маленькая Соня теперь не улыбается. Сидит, задумчиво хмуря бровки, и будто вспоминает всё, что случилось с ней за такую короткую жизнь. Арсению хочется обнять её в сто раз сильнее, чем прежде, но он смотрит на мягкого слоника на кровати, и чувствует бесконечную, неразрешимую фрустрацию. Игрушка, подлетающая в воздухе, с размаху впечатывается в Сонину щёку, и она смеётся, глядя на неё, а потом бесполезно ищет глазами Арсения. Его всё ещё не видно, но Соня смотрит без разбора вперёд, надеясь угадать, перехватывает слонёнка и тихо говорит: — Спасибо. Арсению этого достаточно, чтобы снова ей улыбнуться. Он в очередной раз следит за растрепавшимися после сна волосами, яркими глазками, которые горят уже не такой отчётливой грустью, и ручками, нежно сжимающими в объятиях подаренного Антоном слона. Уже не так плохо, как было ещё минуту назад, и от этого на душе спокойней. На соседней кровати шевелится Сонина соседка, приближая себя к пробуждению, и сама Соня приставляет указательный пальчик ко рту, призывая Арсения быть потише. — Маринка проснулась, — шепотом информирует она. Арсений понятливо кивает, прекрасно понимая, что его вежливо просят уйти, дабы не выдавать таинство дружбы, и он не смеет ослушаться, выходя из палаты сквозь закрытую дверь. Соня милая и добрая, а ещё она достойна всей задуманной для неё жизни больше, чем кто-либо, и Арсений знает, что такой человечек, как она, просто не может лишиться её слишком рано. В его голове обстановка вокруг для неё временная, и она будет ещё бегать по траве, играя с одноклассниками в догонялки, будет целоваться со своей первой любовью за углом школы, будет переживать об экзаменах, а потом о дедлайнах на работе, будет загоняться по поводу и без, переживать все этапы своей долгой жизни и чувствовать, бесконечно много всего чувствовать. Благодаря этой внутренней уверенности Арсению терпеть ком в горле немножко легче. Он приваливается спиной к двери, прикрывая глаза, чтобы успокоиться, и концентрируется на тишине, обволакивающей коридор отделения. В какой-то момент мысли перебивают чьи-то шаги, и Арсений приоткрывает глаза ненадолго, чтобы посмотреть, кого за полчаса до общего подъема принесла нелёгкая. Мимо пробегает молоденькая медсестра в бежевых балетках. Она дёргает дверь Сониной палаты, врываясь туда вихрем, и даже оставаясь в коридоре, Арсений слышит её высокое и в атмосфере недавнего рассвета неприятное «девочки, доброе утро». Будь Арсений на месте главврача, он запретил бы поднимать детей так рано. Хотя, конечно, они и сами научились просыпаться уже за пару минут до прихода медсестры, да и процедуры, на которые их будят, наверняка очень важные. Но всё равно жалко: радость беззаботного сна у них безбожно отнимают, а кроме неё радостей и нет почти. В коридоре свет неприятный. Кристально белый, идущий исключительно от потолочных ламп, потому что с обеих сторон расположены палаты и чтобы дойти до окна, сначала нужно выйти к коридору между двумя отделениями. От этого пространство вокруг кажется ещё более угнетающим. Не будь Арсений мёртв, он бы за свою жизнь в такой обстановке инстинктивно испугался. Но ему бояться нечего, поэтому он только морщится, сожалея о том, что вот это — единственное, что видят и без того несчастные пациенты, а потом снова прикрывает глаза, предаваясь бесполезным размышлениям. Слева снова слышатся шаги, чуть более твёрдые и не такие быстрые, и в этот раз Арсений даже не пытается подглядеть, кто там, потому что, очевидно, что на такое количество палат не может быть только одна медсестра. Однако звуки прекращаются, не достигая никакой конечной цели, и Арсений вынужденно снова отвлекается. Он хочет бросить недовольный взгляд на растерявшуюся на полпути работницу, но натыкается только на длинную фигуру, замершую в паре метров от него. Антон выглядит удивлённым. Он по-детски хлопает глазами, пытаясь понять, не глючит ли его от всех вливаемых лекарств, и в итоге просто путается в собственных предположениях. В то время, как Арсений, такой же ошеломлённый, не знает, радоваться ему или паниковать: Антон его видит. И это единственная мысль, за которую получается зацепиться призраку, случайно раскрывшему себя, и единственное, о чём он вообще может думать. Ему почему-то больше не страшно. Наоборот, он чувствует облегчение, когда понимает, что ожидание события оказывается тяжелее самого события, и в ответ на непонимающий растерянный взгляд улыбается так же легко и открыто, как несколько минут назад улыбался Соне. Антона эта улыбка обезоруживает, потому что он забывает все свои вопросы «почему?» и «как?» и только коротко выдаёт простецкое: — Привет. На это нечего ответить. А ещё Арсению не страшно быть пойманным за рукав. У него внутри такая лёгкость, что он, кажется, может объяснить Антону вообще всё в этом мире. И то, почему он оказался в этой больнице, и почему гулял тогда по его району, и даже то, как он нашёл дом его родителей за сотни километров отсюда, если бы пришлось. Внутри нет паники или тревоги. Там только тепло, не успевшее остыть после разговора с Сонечкой и только возросшее от понимания, что Антона он не потерял. — А я всё думал, — говорит Арсений, — какова вероятность, что Антон, о котором говорит Соня, — это ты. Считал уже, что у меня на тебе гиперфиксация. У него действительно крайняя степень гиперфиксации. Это неоспоримый факт. Но Антон этого ещё не знает, и для него всё происходящее сейчас — нелепая случайность, в очередной раз сводящая с Арсением для какой-то высшей цели. По лицу Антона видно, как крутятся в его голове шестерёнки, пытаясь срастить все факты в одну общую картинку, как будто он алмазную мозаику собирает по бисеринке. Такие совпадения всё больше напоминают сценарий российской мелодрамы. Но они, вроде как, не в ней, а в самой реальной из всех реальных жизни. И мысль о том, что всё это подстроенная до мелочей театральная постановка, кажется Антону глупой: кому он нужен вообще? Поэтому он смиряется, как смиряется последнее время вообще со всем, что происходит в его жизни, и только подходит ближе, чтобы не кричать через весь коридор. — Как тесен становится мир, когда речь заходит о тебе, — тянет Антон, копируя чужую позу и приваливаясь к стене рядом, — ты всё больше похож на маньяка из-за этого, если тебе интересно. Арсений громко смеётся, не боясь быть никем услышаным, и Антон быстро озирается по сторонам, проверяя, не может ли их кто-нибудь застукать. Они не делают ничего противозаконного, но место вокруг будто предполагает, что здесь нельзя смеяться или шуметь. Как будто нарушение этого правила карается не меньше, чем смертью. — Так я и есть. Не знаю, почему ты до сих пор этого не понял. Арсений смотрит внимательно и цепко, так, что по спине Антона ползут мурашки, как будто он на подсознательном уровне понимает, что собеседник не врёт. Но здравый смысл подсказывает, что это всё паранойя, и Антон отчего-то верит ему, не спрашивая никаких доказательств. Он сам себя загоняет в ловушку правдивой лжи. — Если так, то знай, что для убийства меня тебе придётся встать в очередь. Слова звучат как шутка и в любой другой ситуации ей бы и были. Но они стоят в отделении онкологии, где вокруг, помимо одного призрака, витает только близость реальной, не метафоричной, смерти, а у Антона в карточке диагнозом значится «лейкемия». И поэтому шутка становится не смешной. И даже не шуткой. Арсений хочет предложить прекратить говорить такие вещи, чтобы не провоцировать судьбу, но чувствует, что не имеет никакого права указывать Антону, как справляться с душевной болью, поэтому только многозначительно молчит. Гнобящему себя за неудачную фразу Антону рядом не легче. Он снова заставляет людей переживать о том, к чему они не причастны, и если раньше он поступал так только с близкими, невольно обязанными это испытать, то теперь перекладывает волнение о своих проблемах на едва-едва знакомого человека, который точно всего этого не заслужил. Из палаты выходит медсестра, всё ещё шаркающая противно своими балетками. Она прикрывает осторожно дверь, замирает на секунду, окидывая взглядом высокую фигуру Антона, тихо здоровается и идёт дальше, не отвлекаясь от дел. В этот момент Антона осеняет. Он неловко переступает с ноги на ногу, опуская голову виновато, и облизывает губы перед тем, как посмотреть на Арсения снова. — А Соня тебе… На пару секунд призрак образно подвисает, не понимая до конца, о чём идёт речь, но быстро ориентируется, считывает взволнованное выражение лица Антона и улыбается легонько. — Дочка друга, — примеряет он очередную роль, — спасибо, кстати, за слонёнка. Он ей безумно нравится. Антон улыбается, кивая в ответ на чужую благодарность, и успокаивается. Он сам же по сути для Сони никто. Просто какой-то дядя, захаживающий в эту больницу и дарящий мягкие игрушки незнакомой девчонке, случайно запавшей в сердце, и, если честно, ему было неловко тайком приходить к ней перед процедурами, пока со стороны это выглядело именно так, будто уже не Арсений здесь главный маньяк и сталкер. Антон нагло пользовался Сониной энергетикой смелости и напускного счастья, чтобы пополнить собственный запас моральных сил и чтобы ему хватило чьей-то храбрости хотя бы на период боли в процедурной. И за всё это было жутко стыдно. Как будто он воришка, крадущий так необходимые самой Соне силы без разрешения. А теперь Арсений, который ей, оказывается, не чужой, дал ему на это негласное одобрение, и воровство стало не таким бессовестным и наглым. — А ты здесь… — начинает Арсений и чувствует себя максимально не в своей тарелке. Потому что когда Антон использует приём «дополни предложение», это выглядит как попытка в самом себе не запутаться или даже разобраться, а когда Арсений — как жалкая попытка скрыть факт того, что он и так знает причину чужого прихода. — Лечение, — лаконично заканчивает Антон. В таком невероятно сложно быть многословным, поэтому Арсений понятливо кивает, не допытывая, и отлипает от стены. Он хочет предложить Антону сходить с ним до процедурной, чтобы у него был хоть кто-то рядом на эти часы, или спросить о том, почему тот так категоричен к присутствию близких. Но они друг другу по сути никто, и Арсений запихивает это желание куда подальше, решая для себя, что вера в то, что его поддержки за стеной будет достаточно, поможет сердцу болеть не так сильно. — Антон, — зовет его Арсений тоном, не терпящим слова «нет», но уже через секунду улавливает чужое внимание и смягчается, — если это слишком, скажи сразу… Антон напрягается, совсем не понимая, к чему клонит человек напротив него, и поджимается весь, вспоминая ещё недавно всплывшее обсуждение маньяков. В это сложно поверить, потому что Арсений кажется замечательным уже по факту того, что приходит навещать Сонечку, а все, кто связан с ней, априори не могут быть плохими. Но внутренняя тревога всё продолжает разрастаться, поджигая фитиль недоверия и заставляя на несколько секунд не дышать, и Антон слушает, стараясь не упустить ни слова. — Не хочешь поучаствовать в краже полевых цветов с чьей-нибудь клумбы? До замершего в предвкушении самых страшных предложений мозга доходит чуть дольше, чем до обычного, но когда всё же доходит, непонимание на лице Антона можно прочитать как по буквам, складывающимся из складок на лбу. Арсений прячет улыбку и ямочки в кулаке, потому что это выглядит крайне умилительно, и ждёт словесной реакции, чтобы дать волю эмоциям и поделиться идеей. — Нужно пояснение, — сдаётся Антон, прекрасно понимая, что ни одна его мысль не может оказаться верной. — Соне никогда не дарили цветов. Она сегодня очень из-за этого расстроилась, когда мы говорили, — объясняет Арсений. Загрузка в голове Антона всё ещё продолжает крутиться, и он чувствует себя категорически тупым. Ему, конечно же, не хочется демонстрировать перед Арсением недалёкость, но выбора в итоге не остаётся, потому что проследить причинно-следственную связь всё равно не хватает сил или извилин. — А почему нельзя просто купить цветы? На этот вопрос ответа два: честный и творческий. И так как первый и очевидный Арсений озвучить не может, он с непоколебимой уверенностью и детской непосредственностью выдаёт: — Чтобы купить цветы, много ума не надо, — тут Антон согласно кивает, потому что это факты, — а вот украсть цветы, преодолевая препятствия в виде их хозяев и административного штрафа, если придётся, это уже подвиг! На такие умозаключения невозможно не засмеяться, и Антон хохочет, не особо стесняясь, на весь коридор, а потом с ужасом отмечает, что Арсений сумасшедший. Но не так, как это бывает обычно, а по-хорошему. Неординарный какой-то. Такой, каких Антон ещё не встречал, не до такой степени точно. Арсений стоит напротив, ничуть не сомневающийся в гениальности своей идеи, и ему, особенно такому вдохновлённому, кажется невозможным отказать. Антон не собирается даже пытаться. — Я с радостью, но у меня химия. Это часа на два, может, чуть дольше. Арсений игнорирует страшные слова в чужой речи и так же весело кивает, представляя, что у Антона просто какие-то срочные дела, подменяя понятия. — Но ты согласен? — Согласен. Они улыбаются друг другу напоследок, уже предвкушая безумство затеи, в которой два взрослых мужчины занимаются вандализмом на клумбах милых бабушек, и потихоньку расходятся. — Я буду ждать тебя у автомобильных ворот, — подмигивает Арсений и скрывается за углом. Первый раз Антон идёт вперёд, думая не о том, насколько невыносимой будет процедура на этот раз, а о том, какие именно цветы они будут рвать для Сони.