VII.Забыв о том, что мир опасен страшным лаем
15 сентября 2022 г., 20:12
Купить цветы — слишком просто. Никакого приключения, никакого авантюризма и, соответственно, никакой ценности. Арсений по натуре, видимо, такой: всегда заряженный на что-то поинтереснее, покруче — выпендрежник. Он не помнит себя прежнего, но такие всплески кажутся ему нормальными, поэтому он легко тянет за этой своей неугомонностью Антона, который почему-то соглашается на самую идиотскую затею в мире. Сложно сказать, что им движет, но мысль о том, что он ещё не настолько разочарован в мире, чтобы ничего не делать вообще, успокаивает.
Соне по возвращении хочется рассказать занимательную байку со всеми красочными, кое-где намеренно преувеличенными, подробностями, сделать её принцессой этой истории, по-настоящему сразиться с «драконом» ради неё и пройти испытание временем и силой духа. Арсений решает, что если уж воровать цветы, то сразу самые красивые. Такие, чтобы не просто вычурный букет роз или пышные пионы, а пестрящее безумие из ромашек, георгинов, нарциссов и одуванчиков. И дело даже не в том, что дарить розы с пионами десятилетнему ребёнку слишком пошло, а в том, что это слишком скучно.
— Доброе утро, — улыбается Арсений, едва замечая Антона.
Он хмурый, расстроенный, совершенно не похожий на того человека, каким встретил его Арсений пару часов назад. Это, оказывается, ужасно тяжело: смотреть на то, как всякая радость исчезает в ком-то за такое короткое время, не оставляя ничего взамен, и заставляет жить один на один с пустотой. Арсений не может представить, каково ему, потому что не помнит, как ощущается физическая боль, но ему хочется сочувствовать, хочется говорить, что он всё понимает, и он прямо здесь, готов протянуть руку, чтобы Антон её крепко сжал.
— Готов к приключениям? — говорит вместо этого, стараясь улыбнуться Антону ещё сильнее.
Ощущение, что он ставит на свои растянутые губы слишком большую ставку. Как может помочь выражение лица, когда у Антона проблемы гораздо серьёзнее, чем плохое настроение? Но он хочет быть альтруистом и даёт всё, что у него есть, не прося ничего взамен. Может, и попросил бы, конечно, но ему в сложившихся обстоятельствах ничего не надо.
Антон тянет жалкую полуусмешку, но приободряется немного, засовывая руки в карманы и щурясь от бьющего в глаза солнечного света.
— Да, босс, за дело!
Видно, что он старается переключиться, отвлечься от каких-то больно давящих черепную коробку переживаний, но что-то идёт не так, и на лице отражается только смешанная с безысходностью усталость, которую Арсений наблюдал у него теперь почти всегда.
— Я был на разведке, — Арсений старается превратить это всё в игру, — через два квартала есть старые многоэтажки с клумбами.
Антон кивает, предлагая его вести, и они бодро, если смотреть только на Арсения, выдвигаются на поиски цветов. Команда мечты, в которой есть энтузиаст и как будто взятый в плен смертник. Со стороны выглядит ещё хуже, потому что Арсения, перебивающего Антонову печаль, не видно, и получается, что всё их задуманное весёлым дело оказывается таким же глухим к радости, как Антон.
До нужного двора они идут минут десять, и всё это время ожидаемо молчат: Арсений — потому что боится спугнуть чужие мысли, а Антон — потому что мысли эти захватывают его с головы до ног. Он думает о том, что на них могут вызвать полицию. И о том, что эта мысль сейчас пугает его меньше, чем всегда. Кажется, что, соверши он преступление, недостойное прощения ни в моральном, ни в юридическом смысле, и наказание его, какое бы оно ни было, окажется более щадящим, чем то, что происходит в его жизни сейчас. Он думает, что всё равно не просидит в тюрьме слишком долго, что побои и издевательства, которые могут там ждать, не будут доставлять такой же дискомфорт, как лечение, и что, наверное, за сидящего в тюрьме сына мама переживала бы не так сильно, как за болеющего.
Ему не нравятся собственные размышления, не нравится та дорожка, по которой они его ведут. Ему не нравится дом из монолита, который они проходят, не нравятся задыхающиеся выхлопными газами машин цветы, не нравится уже идея дарить радость несчастному ребёнку. Ему внезапно хочется просто сесть на дороге, прямо посередине, и дождаться, пока какая-нибудь машина решит выехать со двора.
— А вот и наш клиент, — прерывает Арсений, кивая на высокую герань среди каких-то белых цветочков.
Смотрится красиво. Антон хватается за эту красоту, как за спасительную соломинку, и рвётся вперёд, чтобы сделать дело. Но Арсений ловит его за край кофты, не дотрагиваясь до руки, и удивлённо таращит глаза.
— Тих, герой, ещё рано.
Он стреляет взглядом в бабушку, удобно примостившуюся на лавочке под подъездом, и на всякий случай качает головой, чтобы Антон не воспринял это случайно как команду «устранить свидетелей». Антон улыбается искренне и тепло, следит за тем, как Арсений отпускает его рукав, и идёт вместе с ним к другой лавочке, подальше, занимая наблюдательную позицию.
Весна радует тёплой погодой, поэтому времени на то, чтобы просто посидеть, у них полно. У Антона экстренно оформленный отпуск, а Арсений работой вовсе не обременён, и им не надо спешить куда-то, чтобы не подвести кого-то важного. Они сидят, как два подростка после школы, на лавочке напротив клумбы и смотрят, как милая бабушка в летней шляпке оглядывается по сторонам, иногда задевая их подозрительные личности.
— Ты так стараешься ради Сони, — начинает внезапно Антон, и Арсений вспоминает предыдущую свою ложь, чтобы не запутаться в показаниях, — у тебя есть дети?
Хотелось бы ответить честно, что он не помнит, не знает, есть ли у него ребёнок, может, два, был ли он женат или влюблялся ли… Хотя, наверное, влюблялся, без этого же не прожить до стольких лет, как он. До «некоторых лет», потому что он и возраста точного не помнит. Судя по Соне, он детей любит, но вызвана эта любовь тем, что он дарил её когда-то своим собственным наследникам, или же тем, что так и не смог ими обзавестись, — непонятно.
— Нет, и я не женат, — отвечает он, вызывая у Антона ещё больше интереса, чем обычно.
Арсений этого не замечает, но с каждой их встречей он вместо того, чтобы открывать какие-то свои черты, только обрастает загадочностью. И это, на самом деле, не столько интересно, сколько жутко и должно бы отпугивать нормальных людей. Но у Антона в жизни из нового только курица из супермаркета под домом и запечатанная пачка сигарет, купленная заранее, поэтому он игнорирует тревожные звоночки и всё продолжает совать свой ровный длинный нос в чужую душу, лишённую тела.
— Почему? — точно ребёнок, удивляется он.
На первый, да и на второй тоже, взгляд Арсений привлекательный. У него красивый оттенок глаз, длинные ресницы, родинки на шее, ноги изящные, но сильные, и аура такая, какой Антон ещё ни у кого не встречал, магическая какая-то, завораживающая. Быть может, дело как раз в этом: он слишком хорош, чтобы связывать себя с кем-то ещё. Возможно, будь у Антона такая возможность, он бы тоже гулял, наслаждаясь окружающим миром, нянчился с чужими детьми, не хватая слишком много ответственности, и жил так, будто жизнь и без того слишком коротка. Ах да, теперь ему так и положено.
— А ты? — защищает Арсений личные границы, о которых не помнит ничего, и смотрит на Антона таким выпытывающим взглядом, будто знает о нём всё и в ответе не нуждается, — почему не женился на своей девушке?
Антон отворачивается от такого простого вопроса в лоб и сам раздумывает. Ему казалось, что они точно поженятся немного позже. Мама всегда говорила, что так и должно быть, что течение жизни включает в себя такие обязательные станции, как «влюблённость», «сожительство», «свадьба», «дети». Антон верил, что если любишь, то хочешь провести с человеком всю свою жизнь, разделить и радости, и горе, преодолевать трудности плечом к плечу. И он любил Иру, в этом не было сомнений. Он просто не слишком торопился раньше, наслаждаясь молодостью, друзьями, сексом, объятиями под пледом и периодическими волнениями о том, что контрацептивы дали сбой. Он хотел жениться, собирался, но в итоге «и в горе, и в радости» стало как-то не про них, потому что у Антона не получалось делиться тем, что его тревожит, и потому что Ира всегда переживала слишком сильно, неосознанно этим душа.
Со дня икс Антон поменял планы. Теперь он был категорически не уверен в том, что правда хочет — имеет право — надеть Ире на палец кольцо. Он путался в себе и в своих чувствах, ругался с тем, кто терпеливо ждал его каждый день, и немножко жалел, что не принял этого решения раньше, чтобы сейчас ничего настолько важного не приходилось решать.
— Не знаю, — вместо этого отвечает Антон, решая оставить при себе свои секреты.
На этом они заканчивают разговор, снова уходя каждый в свои мысли. Минуты тянутся долго, бабушка с лавочки не собирается никуда уходить, и пусть напряжение не чувствуется, потому что канаты натянуты не между ними, а в них самих, ожидание убивает своей бессмысленностью. Антон дёргает ногой, прикидывая, насколько быстро он сможет сорвать побольше цветков под корень, а Арсений в это время прикидывает, что ещё можно такого спросить, чтобы снова отвлечь.
В конце концов обе затеи остаются нереализованными, но бабушка неожиданно встаёт, подходя к подъездной двери, и Антон с Арсением готовятся к старту. Они следят за тем, как она маленькими шажками двигается всё ближе и ближе к дому, смотрят воровато то на неё, то на цветы, ждут момента, когда она окончательно скроется в темноте подъезда, но навстречу ей чуть более бодрой походкой выходит такая же пожилая женщина. Она ловит подругу в самых дверях, приветливо здоровается и жестом приглашает посидеть ещё немного.
Антон, и без того нервный от слишком долгого бездействия, едва вслух не воет. Он поворачивается к Арсению с детским нетерпением в глазах и встаёт с лавочки.
— Похер, пошли.
Арсению и самому ждать немного надоедает, и он, чувствуя какой-то мнимый адреналин, подрывается следом, сразу направляясь к клумбе. Они заходят прямо в неё, притаптывая сухую землю, ныряют руками между стеблей и тянут их на себя, надеясь, что те легко поддадутся.
Бабушки, так и не дошедшие до лавочки, таращат на них глаза, и новенькая, которая выглядит немного моложе, уверенной походкой спешит к клумбе.
— Ты что творишь? — кричит она на юных вандалов и приближается так стремительно, как ни одна юная девушка даже по необходимости не ходит.
Цветы не поддаются, и Антон тянет сильнее, придавливая стебли подошвой. В ушах шумит, перекрывая чужое недовольство, а руки потеют от накала страстей.
— Скорей! — подначивает Арсений с маленьким букетиком белых цветков, у которых стебли потоньше.
Антон рвёт изо всех сил, слушая хруст зелёных палочек под пальцами, и, как только отламывает штук пять, рвётся бежать. Бабушка не успевает к ним всего несколькими шагами, когда они срываются, как по команде, с места, сбегая за угол и дальше по тротуару в сторону, откуда пришли. Арсений с ловкостью легкоатлета преодолевает пешеход, укладываясь в последние три секунды зелёного, а Антон, чуть подбитый курением, догоняет его уже на красный свет. Они бегут дальше, как будто две бабушки из старого дома могут спустить на них охотничьих собак, замечают, как отлетают лепестки из букета, как более-менее уложенные до этого волосы превращаются в чёрт знает что, и почему-то смеются. Заливаются так, будто только что совершили самый невозможный подвиг из всех, будто спасли целый мир от разрушения, победив всех злодеев.
Они останавливаются только у самой больницы, на том месте, где встретились, чтобы всё это дело начать, и Антон не успевает даже опомниться, когда Арсений уверенно впихивает ему сорванный букет. Всё вместе в руках Антона смотрится вполне себе сносно. Настолько хорошо, насколько вообще могут выглядеть украденные с чьей-то клумбы, неровно вырванные цветы, и Антон не должен, но он гордится их достижением, сокрытым в маленьком букете. Гордится и не может не признать, что результат стоил того, чтобы эту безумную затею поддержать.
— Мне как будто двенадцать, — на кураже выдыхает Антон вдохновлённо.
Арсений залипает на нём пару секунд. Тот снова выглядит красивым: улыбается, не стесняясь показывать зубы, поправляет чёлку, спавшую на лоб, держит в руках цветы — ну точно первоклассник, нарвавший букетик маме. Он словно снова настоящий. Не тот Антон, который весь исписан страшным диагнозом, не тот, который разочарован в жизни и в себе, а такой, каким Арсений видел его на старых фотографиях. Такой же горящий, светлый, живой. Такой, каким его хочется навсегда запомнить.
— В душе мы всегда дети, — улыбается Арсений, не скрывая собственного воодушевления.
Ему тоже как будто двенадцать. Но не снова, а в самый первый раз.
***
Днём в детском стационаре людей больше, чем утром. Помимо медсестры теперь тут периодически снуют туда-сюда чьи-то родители, дяди, тёти, друзья, и Антону неловко теперь здесь находиться больше, чем обычно, потому что он всё ещё чувствует себя чужим. Сонина палата, уже привычная, не меняющаяся, маячит в дали коридора, и Антон с букетом неаккуратно сорванных полевых цветов собирает побольше сил в кулак, но так и не решается пойти дальше. Мимо проносится какая-то взрослая женщина, едва не задевая Антона плечом. Она несёт с собой громоздкого плюшевого зайца с ровно вышитой улыбкой и висячими ушками и выглядит взволнованно. Антон смотрит на неё как-то опасливо: на лице женщины недовольство, смешанное с растерянностью, сменяется глубокой печалью, и Антон переживает за ребёнка, которого ожидает за дверью это сочувственное выражение лица. Его самого от этих лиц тошнит уже. От всех этих взволнованных интонаций, вопросов, покачиваний головой, от каждого движения бровей, в котором скрыта безнадёга. Он сам невольно начинает сочувствовать, потому что знает, насколько это всё тяжело наблюдать. Но женщина останавливается на минутку, поудобнее перехватывая зайца, вдыхает и выдыхает глубоко, затем ещё раз смотрит на дверь, утрамбовывая внутри чувства, и перед тем как зайти, натягивает лёгкую улыбку, лживо говорящую о том, что всё будет в порядке. — Ванечка, котёнок, смотри, кого тебе папа привёз! В её голосе нет ничего, что отличалось бы от рядового разговора с сыном, пришедшим, например, после школы домой, и если бы Антон не видел ещё мгновение назад выражение её уставшего и грустного лица, он и не понял бы, что что-то случилось. Внутри просыпается какая-то иррациональная зависть, потому что он понимает прекрасно, почему никто не хочет травмировать детскую психику, почему никто не говорит с малышами напрямую о том, что происходит и почему они вынуждены лежать здесь вместо своих кроватей в форме машинок. Никто не акцентирует на этом внимание, предпочитая притворяться, и это как будто бы превращает болезнь ненадолго в мираж, обезоруживая её. Антону тоже хочется стать ребёнком, чтобы все вокруг обходили неудобные темы стороной, не спрашивали страшные вопросы и просто делали вид, что всё так же, как было до; хочется, чтобы мама начинала разговор с фразы «а мы ездили на сельский рынок, накупили мяса с овощами» и только потом после длинного рассказа задавала свой привычный вопрос «как дела?»; хочется, чтобы Ира сначала целовала его коротко по возвращении домой, а потом сразу настраивалась на свои дела, потому что не произойдёт ничего страшного, если она спросит о прошедшем дне через расстояние комнаты или на пару часов позднее. Антону нужно ощущать нормальность, получать игрушки и верить в то, что всё вокруг — иллюзия, никак не связанная с реальностью. Но Антону давно уже не пять, не десять и даже не пятнадцать, поэтому он должен тащить это всё на себе, поэтому должен стоически терпеть расспросы и уверять всех вокруг, что у него всё хорошо. От этого руки опускаются, потому что он не может просить близких людей не волноваться, но в итоге это волнение только закапывает его всё сильней. Он в песке уже почти наполовину, его на пляже засыпают стоя, стремительно пытаясь дойти до шеи, чтобы — вот как смешно — торчать осталась одна голова. И он не может сказать «хватит», потому что другое развлечение может быть ещё опаснее, но понимает также, что чем больше времени длится это всё, тем больше вероятность потом не откопаться. — Здравствуй, ты к Соне? — выдёргивает из мыслей голос из-за спины, и Антон медленно оборачивается, смаргивая наваждение. Медсестра Виолетта Владимировна, с которой Антон знакомится в свой второй визит, выглядит бодрой и выспавшейся, что в корне отличается от того внешнего вида, в котором он раньше заставал её. Антону немного жаль эту добрую женщину, но гораздо больше он восхищается ей. Они болтали не так давно о том, что ночные смены в больнице проходят гораздо спокойнее дневных, но сил забирают почему-то больше, и он ещё тогда понял, насколько Виолетта Владимировна сильная, гораздо сильнее всех, кого знал Антон. Он сам, даже не работая здесь, каждый день чувствует эту тяжесть на сердце, смотрит, проходя по одному и тому же пути, на совсем маленьких ещё людей, которые сталкиваются с жестокостью жизни слишком рано, и не может успокоить ужас, зарождающийся от одного только представления о том, что всех их ждёт. А Виолетта Владимировна в этом ужасе работает, улыбается маленьким сорванцам, журит их за пропущенные процедуры, за выход в столовую после отбоя, за отказ уходить с солнечной улицы и улыбается всегда. Она знает немного больше, чем все остальные, об изменениях в их состоянии, но всё равно продолжает работать, как есть, не отвлекаясь на слёзы безысходности, не показывая детям результат того, к чему приводит осознание одного их нахождения здесь. Антон её даже больше, чем уважает, потому что она и с ним ведёт себя так же. Может, потому что Антон выглядит, как ребёнок, когда хлопает оленьими глазками в страхе перед походом в процедурный кабинет, а может, потому что ей не так важно, сколько лет несчастным пациентам больницы, но каждый раз, когда они сталкиваются, она делает именно то, чего Антону так категорически не хватает: разговаривает с ним, будто он полностью здоров, даже несмотря на то, что знает о его болезни. — Здравствуйте, — он не может ей не улыбнуться, — да, вот собираюсь с силами. Из-за поворота выруливает очередной посетитель, сразу выцепляя взглядом медицинского работника, и их немного отвлекают. — Скажите, а двести пятая палата… — растерянно уточняет мужчина. — Через две двери, таблички слева. Виолетта Владимировна указывает ему направление и убирает руки в карманы. Она молчит, ждёт, пока посетитель, скорее всего чей-то отец, дойдёт до нужной палаты, и всё здесь контролирует. — Да, сюда, проходите! — подсказывает она, когда замечает чужое сомнение, и только когда видит скрывающуюся за дверью фигуру, возвращает Антону внимание. При взгляде на него её взгляд заметно смягчается и голос становится чуть спокойнее и тише. Антон не глупый, ему понятно, почему она относится к нему так — в этом тоже видно своеобразную жалость, но если не приглядываться сильно, можно и пропустить, поэтому Антон благополучно пропускает. — Боишься, что букет не понравится? Я и не думала, что ты такой романтик. Они оба тихо смеются, окончательно сбивая напряжение, и Антон коротко кивает, не решаясь вешать ещё больше пустых переживаний на и без того занятую женщину. — Не бойся, — успокаивает она шутливо, — девушкам, даже очень юным, важнее внимание. Она сжимает крепко его плечо, заговорщически подмигивая, и уходит по делам, которых у неё немерено. Оставшись один в пустом коридоре, прямо как обычно по утрам, когда он приходит сюда, Антон наконец полностью успокаивается. Цветы в руке презентабельнее не становятся и, кажется, вянут с каждой минутой всё быстрей, и он решается действовать, пока не стало слишком поздно. Он задвигает подальше волнение, как будто действительно на первое в жизни свидание идёт, и уверенно заходит в нужную палату. Соня обнаруживается на кровати соседки. Две девочки смеются, не затихая от чужого вторжения, и, кажется, играют в какую-то известную только им игру. Быстро раздумывая о необходимости решения, Антон, пока его ещё не успевают заметить, делит цветы в букете примерно пополам и коротко кашляет. — Девчат, к вам можно? Соня отвлекается от игры быстрее, чем её соседка. У неё глаза загораются искрами, косички подлетают, и она, комкая одеяло, спрыгивает с чужой кровати, подбегает к высоченному парню и крепко обнимет его, едва доставая макушкой до пояса. Антон утром к ней так и не зашёл, отвлечённый Арсением, но всё равно не ожидал такой бурной реакции на свою скромную персону. У него обе руки теперь заняты совсем крошечными букетиками, поэтому он обнимает её прямо так, окружая цветами, и чувствует, что ради вот таких объятий стоит совершать мелкие преступления хоть каждый день. Она точно волшебница, потому что тепло её маленьких ладошек и крошечный носик, которым она утыкается ему в живот, дарят какое-то невероятное ощущение спокойствия. Сам Антон нависает над ней скалой, сгибаясь почти пополам, но она его совсем не боится, и это тоже приятно, потому что он взрослый большой дядя и сам бы в её возрасте боялся, захвати его кто-нибудь в такой капкан. А Соня нет. У неё взгляд на мир совершенно иной, детский, когда плохого ещё не существует, а хорошее обязательно должно случиться ещё много-много раз, и она делится этой уверенностью с ним через объятия — лучшая поддержка, которую Антон может от кого-либо получить. Разгибается он с широкой кошачьей улыбкой. Сначала замечает две пары горящих восторгом детских глаз, потом скромно сидящую на своей кровати Марину, не такую активную и бойкую, и, замешкавшись, с гордостью тянет обеим девочкам букеты. — Это вам на хороший день. Речь Антон, если честно, заранее не придумал, несмотря на то что перед уходом по каким-то важным делам Арсений выдал ему подробный план того, что в ней должно быть. Но ему не стыдно. Виолетта Владимировна права: внимание — вот что важно. Соня светится радостью, получая свой потрёпанный букетик, а Марина прячет в ладошках лицо, умилительно краснея ушами. Антону приходится подойти к ней ближе, чтобы вручить подарок прямо в руки, и Марина благодарит его так тихо и смущённо, что он едва разбирает её слова, но очень много всего чувствует из-за этого. В палате как будто становится светлее, хотя на самом деле как раз наоборот, потому что солнце скрывается за плывущими облаками. Но свет ощущается не с улицы и не от встроенных в потолок ламп, а откуда-то изнутри, от всех трёх людей, находящихся в комнате. — Антон, — Соня подходит к нему вплотную, дергая настойчиво за рукав. Она смотрит внимательным взглядом на Марину, отползающую на кровати к тумбочке, чтобы положить на неё букетик, и просит Антона наклониться, чтобы сообщить ему что-то особо секретное, о чём соседка явно не должна знать. Антону не сложно, и он снова сгибается в три погибели, чтобы с готовностью подставить ухо, и на всякий случай тоже смотрит на Марину, подыгрывая в этой шпионской игре. — Тебе Карлсон про цветы сказал, да? — шепчет Соня заговорщически и как будто немного осуждающе. Антон не уверен в том, что ему об этом сказал мультипликационный персонаж, но принимая во внимание бурную Сонину фантазию, он не хочет рушить её мечты. Может, Карлсон — это как раз Арсений, нареченный так в их личных разговорах, а может, Соне правда хочется верить, что именно Карлсон попросил принести ей цветы. В любом случае, Антон не имеет права разбивать детские надежды, поэтому просто кивает. — Передашь ему спасибо, когда вы снова встретитесь? Согласно улыбаясь, Антон только спустя пару мгновений осознаёт, что и не знает, когда им суждено с Арсением снова пересечься, потому что ни чужого номера, ни даже никнейма в какой-нибудь социальной сети у него до сих пор нет. Однако в том, что эта встреча состоится, Антон не сомневается. Если они раньше, когда это казалось невозможным в таком большом городе и за его пределами, пересекались столько раз, то теперь точно не смогут никогда больше не видеться. Похоже на судьбу, если ударяться в романтизм, а Антон, неожиданно даже для самого себя, оказывается, романтик.
