Уютная надежда

Лишь рядом с тобой я становлюсь самим собой Мое сердце словно рвет одежду на части Но, пока наши губы вместе, этого достаточно И для общения нам не нужны слова EXILE — ふたつの唇 (Futatsu No Kuchibiru)

Когда любопытный Йеджун словно бы между делом интересуется у Бэккёля, каким словом тот мог бы охарактеризовать Сынёп-хена, тот, не раздумывая ни секунды лишней, на автомате произносит «уютный» и мгновенно опускает взгляд, напряжённо покусывая нижнюю губу. — Уютный? — младший удивлённо распахивает шоколадное марево глаз, заправляет за ухо волнистую каштановую прядь и смотрит на Бэккёля так, словно сомневается в адекватности вокалиста. — Сынёп-хен? Ты серьёзно? После того, как он за завтраком прочитал всем нам, не исключая Ин-хёна, длиннющую и невероятно скучную лекцию на тему этикета? — Йеджун передергивает плечами, выражая таким образом всю гамму чувств, которые Бэккёль и без того мог воочию лицезреть, так как за завтраком сидел как раз напротив него. — Ему бы больше подошло слово «скучный», — криво улыбается О, с удобством устраиваясь на диване и нашаривая пульт от телевизора. — Я серьёзно, — Бэккёль садиться рядом не спешит, он переступает с ноги на ногу, теребит серёжку в левом ухе и по-прежнему старается не смотреть на Йеджуна, — просто ты не знаешь… — Не знаю чего? — не даёт договорить ему младший, вздёргивая кверху бровь в недвусмысленном жесте «давай уже, колись, хён». Но Бэккёль не спешит делиться сокровенным. Пробормотав что-то насчёт ужасно важных дел, он поворачивается к Йеджуну спиной и торопливо скрывается в своей комнате. Вернее, в их с Сынёпом комнате. Да, Чхве Сынёп — его сосед. И, если быть честным, ведущий вокалист многое мог бы порассказать о нём и Йеджуну и всем остальным. Вот только делать этого он не будет. Ни за что и никогда. И на то есть куча причин. И одна из них сидит сейчас на своей кровати, неторопливо листает очередную книгу с труднопроизносимым названием и то и дело улыбается своим мыслям, несколько отстранённо и холодно. Настоящий снежный принц, спустившийся прямиком с радужного моста, выстроенного северным сиянием холодных широт и заблудившийся между небом и землей. Его имя состоит из шести букв и горчит на языке мерзлой сосновой хвоей, пропитанной запахом костра, чьи багряные языки каждый раз заставляют Бэккёля неловко краснеть, стоит только встретиться взглядом со слишком уж внимательными глазами старшего, изучающими его с непонятным интересом. — Что-то случилось, Сону-я? — тихий голос Сынёпа наравне с настоящим именем Бэккёля заставляют последнего вздрогнуть и застыть на месте, едва не вписавшись в стену. Чхве откладывает в сторону недочитанный шедевр мировой литературы, тянется за закладкой, лежащей на подушке, задумчиво шевелит губами, прежде чем вложить её между страниц, и лишь потом смотрит на младшего тем самым коронным взглядом, от которого у того внутри всё переворачивается, сплетаясь в мешанину звуков, чувств и эмоций. Этакий шершавый клубочек, застревающий меж рёбрами горечью непонятного сожаления вперемешку с остро тянущей, по-осеннему терпкой грустью. — Всё нормально, хён, — Бэккёль силится улыбнуться, но губы не слушаются, и всё, что он может — это лишь выдавить слабое подобие своей обычной улыбки. — Это не стоит того, чтобы обращать внимание. — Ты уверен? — Сынёп склоняет голову набок, неверяще, с ноткой едва заметного осуждения. Затем встает с места, делает шаг вперёд и, поравнявшись с младшим, касается ладонью замеревшей в воздухе руки. — Мне почему-то кажется, что ты обратил на это внимание и теперь оно больно колется внутри. Я прав? — мягкая успокаивающая улыбка Чхве на пару коротких мгновений заставляет утихнуть взрывной цунами чувств, что плещется в ручейках вен, выжигая внутри Бэккёля самую настоящую чёрную дыру. Но, к сожалению, лишь для того, чтобы вновь разгореться неутихающим пламенем, когда пальцы Сынёпа скользят выше, проходясь по выступающей косточке запястья. — Не совсем, хён, — ведущий вокалист прикрывает глаза, до боли закусывает губу, страстно желая оказаться за пределами общежития. И желательно вместе с Сынёпом. — Но я не хочу, чтобы ты переживал из-за этого. — А это стоит того, чтобы переживать? — совершенно искренне удивляется Чхве, отпуская ломкое кружево смуглых пальцев младшего. — Может, всё-таки расскажешь? — предлагает он, опускаясь на кровать и приглашающе похлопывая по одеялу. Бэккёль медлит, страдальчески морщится, зная, что в конце концов всё равно уступит просьбе старшего, не в силах сопротивляться ни этим глазам, удивительно тёплым и солнечным, ни голосу, чья шафрановая терпкость наравне с оттенками тихой листопадной грусти прошивает безвольное тело навылет. Наконец, садится рядом, предусмотрительно отдёргивая руку. Сынёп, кажется, не замечает этого излишне резкого жеста. Улыбка на его губах всё так же спокойна и неуловима. Словно старший не чувствует паутинного шлейфа неловкости, нависшего над ними с неумолимостью грозовой тучи. — Мы тут говорили с Йеджуном... — начинает Кёль и надолго замолкает, стараясь подобрать верные, но при этом ничего не значащие фразы, чтобы ни единым словом не выдать себя с потрохами. — Полагаю, обо мне? — задаёт вопрос Сынёп, внешне вполне равнодушно разглядывая тусклую синь неба за окном. — Д-да, — Бэккёль передергивает плечами, нервно теребит кулончик на шее. Пальцы скользят по одеялу в нелепой попытке спрятаться в их шелковистых складках. — И не сошлись в том, каким словом тебя охарактеризовать. — Вот как? — Чхве едва заметно усмехается, отводит в сторону тёмный локон и, перехватив спазматически дрожащие пальцы ведущего вокалиста, продолжает: — Хочешь, я угадаю, каким именно прилагательным наделил меня наш Йеджун-и? — уголки губ Сынёпа ползут вверх, отчего усмешка выглядит удивительно болезненной. — Скучный? Я прав? — Ты слышал наш разговор, хён? — Бэккёль резко вскидывает голову, отчего блестящие металлические колечки, надежно закрепленные на тонкой прядке, сталкиваются друг с другом, издавая мелодичный звон. — Но тогда ты слышал и моё слово, — младший прикрывает глаза, желая прямо сейчас провалиться сквозь землю, но голос Сынёпа, вкупе с осторожным прикосновением к неотвратимо пунцовеющей щеке, заставляет его широко распахнуть их, подавившись нечаянным вздохом. — Ничего я не слышал, Сону-я. Правда, не слышал, — шепчет ему Чхве, притягивая к себе, — просто я и так знаю, каким меня считает едва ли не большая часть группы, — руки старшего невесомо касаются плеч, скользят ниже, даря покой, которого сам Сынёп, к сожалению, пока лишён. — Все, но не я, — срывается с губ Бэккёля тоскующей от невозможности выразить свои чувства пташкой, роняющей воздушные перья в опасной близости от надсадно стучащего сердца. И только потом ведущий вокалист осознаёт, что выдал, пожалуй, одну из своих самых сокровеннейших тайн. — Спасибо, — Сынёп опускает голову ему на плечо, и дыхание его опаляет нежную кожу сотнями огненных змеек, суетливо разбегающихся кто куда, — если тебе неловко, можешь не произносить этого слова. — Но… тогда ты не узнаешь о нём, — выдыхает сквозь плотно сомкнутые губы Кёль, разрываясь на части между истерично вопящей осторожностью и робкой надеждой на то, что хён поймет и не осудит. — Узнаю, если ты сам решишь рассказать, без моего или чьего-то ещё принуждения, — прохладные губы Сынёпа касаются чуть влажной кожи предплечья, выступающей из-под тонкой ткани, сползшей вниз от неосторожного движения младшего. В этом касании нет ничего такого, чего и он и Бэккёль могли бы стыдиться. Тем более в современном мире, привыкшем и не к такому. Но ведущий вокалист всё равно стыдливо прикрывает глаза, млея от странного ощущения, стучащего в висках мерной поступью метронома. — «Уютный», — шепчет Бэккёль, откидываясь назад так, чтобы губы Сынёпа могли беспрепятственно двинуться дальше, к матово блестящим полукружьям смуглых ключиц. — Почему именно «уютный»? — интересуется старший, чьи пальцы меж тем обводят выступающую венку на шее Бэккёля, проходятся вдоль линии роста волос, отчего тот едва слышно выдыхает воздух, поводя плечами. — Не знаю, — лесным эхом, заблудившимся в верхушках деревьев, отзывается Кёль, спешно пытаясь собрать в кучу расползающиеся по черепной коробке мысли, — просто… с тобой удивительно легко. Словно меня согревает тёплый домашний плед и рядом стоит чашка какао с зефирками. Может, кому-то всё это может показаться скучным, немодным или чем-то ещё. Но именно эти вещи дарят мне тепло. Как и ты, хён. Прости, я не умею говорить красиво, да и вообще… — ведущий вокалист замолкает, чувствуя как под сердцем трепещущим воздушным шариком разрастается новое неизведанное ранее чувство, грозящее разорвать его на сотню маленьких Бэккёлей. — Как критично, Сону-я, — тихо смеётся Сынёп, заставляя посмотреть на него и рассыпая повсюду мельчайшие бисеринки смеха, нанизанные на тонкую леску нежности, проступающую в каждом слове, подобно росе оседающей на кончиках истосковавшейся по солнцу и свету травы. — Красота — она ведь не в красиво построенных фразах, а в искренности слов, идущих из самого сердца. А этого у тебя хватает, как ни крути. — Думаешь? — едва слышно спрашивает Бэккёль, без остатка растворяясь в терпкой сладости взгляда старшего, взявшего в плен его трепещущее сердце. — Знаю, — голос Сынёпа, всегда такой спокойный и невозмутимый внезапно, идёт трещинами, словно подтаявший лед в верховьях горной реки, — как знаю то, что единственным подходящим тебе словом будет «надежда». Или, если быть точнее, «дающий надежду», но тогда это уже два слова, — старший придвигается так близко, насколько это вообще возможно, касается пальцем приоткрытых губ Бэккёля и добавляет, ожидая от ведущего вокалиста ответа: — Она ведь есть у меня, эта самая надежда? — Если есть я, значит, и надежда тоже, — с какой-то отчаянной решимостью шепчет ему Бэккёль, позволяя Сынёпу одарить себя первым робким поцелуем, что навечно отпечатается под кожей ярким крышесносным коктейлем эмоций, опьяняя и сводя с ума. Замерев на границе между сомнением и осознанным стремлением навстречу друг другу, ни один, ни другой не замечают застывшего на пороге Ина, по всей видимости, собравшегося позвать их обедать. — Ну, чего они там? — недовольно ворчит за его спиной вечно голодный Йеджун. — А ну, кыш на кухню, — Ин прикрывает дверь так, чтобы маннэ не успел увидеть зарождающегося буквально на глазах единения двух сердец. — И проследи за тем, чтобы Вонхёк опять весь бекон не утащил к себе в тарелку. — Его попросишь, ага, — отзывается Йеджун, но, завидев на кухне лохматую макушку Ромина, сам несётся туда, по пути призывая все знакомые ему проклятия на головы проглотов-одногруппников. А Чхве Ин так и продолжает стоять у двери, мысленно благословляя тех, кто в этом холодном и безразличном мире не побоялся открыться друг другу.