Кто украл у птицы крылья?

Осеннее небо стояло высоко над городом и школой, было полупрозрачным, будто леденцовым, светло-голубым и холодным. Солнце светило ещё щедро, и полуголые деревья в школьном дворе кутались в остатки золотых одёжек и в солнечные лучи, чтобы казаться роскошнее, не нагонять мысли о подступающей ноябрьской хандре. Было десять утра. Уже даже половина одиннадцатого. Юра смотрел в окно, грел кончики холодных пальцев над еле тёплой батареей и уговаривал себя: из сложного только матеша. Ну, посидеть сорок минут. Потом литра. На ней сидеть даже приятно. Потом физика. И физра. С физры можно свинтить, Юру там любили. А ему было скучно. Милка рядом прекратила что-то вещать, уткнулась в свой телефон. Он у неё постоянно вибрировал. Юра мог поспорить, что она не утруждалась отключать вибрацию даже на уроках, но точно сказать не мог. Милка в одиннадцатом классе, а он, мелочь, в девятом. Зато жить ему дольше. Наверное. — Чё пишут там? — Да фигня. Ответы на астрономию скинули. — Нахер она вам вообще? — Госплан таков, Юрка. Он поджал губы и отвернулся к окну. В школьном дворе было пусто, ветер лениво двигал ворох листьев по серым кирпичикам мостовой. Земля чернела сквозь тусклое золото. — Ой, смотри, вон он идёт, — вдруг взбудораженно зашептала Милка и пискнула. Юра скривил рот и обернулся, чтобы посмотреть на двух парней, выходивших из Милкиного класса. — Ну и чё? — сказал он. — Тот, который жердь, какой-то ебанутый на вид, а второй узбек. — Ты юный нацист, — огрызнулась Милка. — А это красивый парень восточных кровей. Не помню, кто он там. Казах что ли. И богатый, и послушный, и пригожий. — Восточные крови не могут быть послушными, — возразил Юра. — Он тебя в хиджаб закатает и заставит юрту его мести круглые сутки. Ясно? И плакали твои фемпаблики. — Я не подписана на фемпаблики. — Стоило бы. А то одна порнуха, рэп и «фемале мемез» в ленте. — Господи, какой же он красивый… Юра отмахнулся, вздохнул, закатил глаза. А ведь понадобился он Милке зачем-то. В сентябре раз разговорились, оказалось, Милка тоже фигуркой занималась, потом стали здороваться, затем друг к другу добавились ВКонтакте, в инсте — тоже взаимная подписка, ну и… С Милкой было не так одиноко и тоскливо в новой школе без спортивного уклона. Она была рыжеволосая, общительная, хорошо шутила и отвлекала от разрастающейся плесени в голове, иногда звала гулять и почти всегда таскалась с ним по переменам по школе. — До ужаса необщительный, — пожаловалась она, — фотку в ответ лайкнул, конспекты по естеству скинул, в школе привет-пока — и всё. — Лучше, чем ничего. — Мало, Юр! Парень должен больше заинтересованности проявлять, а не просто любезничать. Юра снова обернулся, чтобы посмотреть на два идентичных бритых затылка около кабинетной двери. — Он же мелкий, — сказал он. — Вон, во втором метр восемьдесят есть. Хоть каблуки таскать сможешь. — Второй ебанутый, сам же сказал, — отозвалась Милка. — А Отабек классный. Ему можно и рост простить. Юра неопределённо дёрнул плечом. Милка, светясь всем своим миловидным округлым лицом и довольно сильно палясь, продолжала наблюдение. Юре была непонятна её странная привычка западать на красивых мальчиков, но он не возражал, потому что Милка каждую перемену отыскивала его, утаскивала с собой бродить по коридорам и забалтывала — всё в надежде пересечься со своими фаворитами. Юре так лучше, чем сидеть в душном классе, одному за первой партой с краю, уткнувшись в телефон. Он вот ни с кем не общался, никто ему не нравился, и он никому не нравился. Конечно, не смеялись — и то хорошо. Просто неодобрительно игнорировали. Юра сначала думал — что такое? Воняю? Уродливый? Тупой? Или просто леопардовые кеды не понравились? Но потом смирился. Суставы у него ныли ужасно. Пока он тренировался, это оправдывалось нагрузками, но вообще-то это тогда и замечалось редко. А теперь к томлению мышц прибавлялись и старые болячки. Колени, поясница, лодыжки. Шея хрустела, позвоночник тоже. Ему было мало тренировок по лёгкой атлетике, даже ежедневная растяжка не спасала. Хотелось льда. Хотелось ОФП, СФП, балета, хореографии. Хотелось соревнований, сезонов, привычного цикла набора формы. До боли хотелось льда. Скольжения. Скрутов. Полётов. И поныть некому. У Милки уже уши должны были завять от его постоянных жалоб по мелочам. Дедушке ни слова говорить было нельзя — только волновать лишний раз, заставлять его мучиться совестью. А больше Юра никого не имел. Математика не шла у него. Ну вот совсем не шла. Юра ощущал себя бревном, придурком и беспомощным. Первый раз в жизни в голове было хоть шаром покати — абсолютная пустота. Ни одной мысли. В прежней школе, ещё в Питере, спортсменам всегда делали поблажки, особенно Юре, двукратному чемпиону ЮЧМ. Не шла математика — и ладно. Знай, разучивай себе четверные, грызи вместо научных гранитов лёд. Но теперь у Юры ничего не было. Только математика, которую он не мог понять, потому что знания его заканчивались на таблице умножения и делении в столбик. И эта беспомощность снова тыкала его носом — смотри, ничего ты на самом деле не значишь. Ничего не умеешь. Ни ума, ни фантазии. Где теперь твои призрачные квады, Плисецкий? Вот они, между строчками с линейными неравенствами, прыгаются кем-то совсем другим. Твои соперники уже на взрослом Гран-при откатывают, а ты, ты… Нормативы по физкультуре Юра выполнял без пересдач и задержек. Результаты его мало утешали. Зачёты эти сошли бы ему за лёгкую разминку. Будь Яков Карлович жив, сказал бы — с дуба рухнул, Плисецкий? Ты побеждать пришёл или в тятюшки играть? Будь он жив… Литература ему даже нравилась. Когда читаешь, думаешь о чужих проблемах, о других жизнях, каких-то более полноценных и наполненных, чем у него, у Юры. Учительница была приятная. Говорила: хорошо, Юра, пишешь, осмысленно, со знаками препинания немного беда, но это оттачивается. У Юры теперь была просто куча времени. Он успевал и читать, и оттачивать, что можно. Уж не знал, за что ухватиться. Да плевать он хотел с высокой колокольни. Ничего ему было не надо. Ни книжек, ни лёгкой атлетики трижды (всего-то!) в неделю, ни Милки, ни нормальной жизни — ничего. Он был согласен на то, что развалится к тридцати, все связки и суставы был рад похерить, пожертвовать всеми этими спокойствиями и стабильностями, если бы кто-то дал ему шанс вернуться на лёд. Федра готова была платить ему за нового тренера, может, даже коньки, костюмы и программы бы ему обеспечила, — уж на двукратного чемпиона ЮЧМ можно было сделать ставку, авансом выдать средства с условием не посрамить страну в будущем. Но Фельцман его в Питер увёз на свои деньги и содержал его там тоже напополам с дедом. Тренер этот был на вес золота. В каждого своего ученика вкладывался на полную, отдавал, что мог, а что не мог — вырывал с кровью и тоже отдавал. Деньги, время, нервы, душу, остатки здоровья. Второго такого не было. Кому там Юрка сдался? А деда и днём, и ночью пахал. Кое-как жил сам, всё Юре. Зарплату, пособия, пенсии. Хорошо хоть долги закрыть успели с призовых, но Юра спать спокойно всё равно не мог. В межсезонье у нового тренера валил все прыжки, истерил, спорил, бесился, просто с ума сходил от всего навалившегося, и ни один взрослый не мог ни помочь ему, ни просто утешить. Юра терпел до июля, а потом дед загремел в больницу, и Юра сказал — нахер надо. Весь мир вместе с небом оказались против. Его вернули в Москву — заберите своего щенка, и что только Фельцман в нём нашёл? — Юрка, — сказал Мила. — М? — Пойдёшь вечером на тусу? — У меня тренировка. Милка цокнула и закатила глаза. — До ночи что ли? — До восьми. — Ну вот, норм. Посидим до десяти и пойдёшь домой. — Сегодня только среда. Милка ткнула его в бок и хихикнула. Мимо прошли двое из ларца — с лица правда далеко не одинаковые. Жердь — весь с претензией, и индюшачье бахвальство из всех щелей прёт. Узбек зато был похож на кувалду, но всё-таки чуть-чуть смахивал на человека. Кожанку таскал прикольную — дорого блестели кожа, ремешки и железные заклёпки. — Начнёте встречаться, куртку у него спизди, — сказал Юра. Милка в ответ запищала, как резиновый ёжик с дырочкой в боку, на которого наступили, и снова проткнула его рёбра своим шеллаком. Всегда бытовало мнение — атлетикой загубишь катание. Скольжение будет ни к чёрту, мышцы начнут работать не те, а уж про эстетику можно и думать забыть. Но куда Юре деваться? Он бегал длительные кроссы. Трёх часов тренировки было мало, но группы на стадионе сменяли друг друга, и местечко отбить удавалось далеко не всегда. Тренер тоже говорил — иди, Юра. Не перенапрягайся. Отпахал ведь уже своё, Юра... В крытый стадик ещё не перешли. Спортплощадка пахла резиновым покрытием, но не так насыщенно, как под куполом. Клонившееся к горизонту солнце делало всё вокруг благодушным и золочёным. Хотелось жить. Юра вытянул ногу в вертикальный шпагат, присогнул, чтобы получился «тюльпан», как из учебника. Вот классический бильман. Вообще-то все всегда пугали его, что балетная гибкость не даст ему форы по технике. Но Яков регулировал. И всё у Юры получалось. И бильманы, и квады — сальховы, тулупы, флип был на подходе. Тройной аксель не терялся. Юра разбежался, скрутился в тройной, — о, это ощущение полёта, собственной силы, этот свист в ушах и смыкающийся перед глазами мир, — приземлился и вскинул руки. — Плисецкий! — заорали ему с трибун. — Убьёшься! — Да, прямо сейчас и убьюсь, — выдавил он сквозь зубы и вернулся к своей заминке. Милка в личку наслала ему миллиард стикеров из платных наборов, которых у неё было около двух десятков, восклицательных знаков и безумных смайлов. Юра листнул вниз раз, другой, третий. В конце была фотка, где сияющая Милка в летящем шифоновом платье и чужой косухе стояла между двух братьев по андеркату. И всё у неё было хорошо.

***

* — Он просто супер, — говорила Мила на следующий день, дуя на овсяную кашу. — Такой галантный. Проводил меня потом до дома. Ещё и не пьянеет с двух «Гаражей». Меня-то вынесло. Ой, что я там болтала, наверное… Юра вяло возил алюминиевой погнутой ложкой в каше, размазанной по тарелке. Шелуха от геркулеса ехидно выглядывала рыжими боками из молочной жижи, напоминая жучков. День был пасмурный — не зря накануне ныли суставы. В окна столовой накрапывал грибной дождь. — И чё делали? — лениво поинтересовался он. — Да как обычно. Пошатались по району, пофоткались, потом друзья Джея подогнали бухла. Ты бы видел его квартиру… Пентхаус, пять комнат. Красотища. — М, — отозвался Юра и засунул ложку в рот. Овсяная каша почему-то была солёная. В тот раз и пшённую сделали солёной, но Юра как-то простил поварам. Главное — не рыбные котлеты. Это его кошмар из детства. — Парни музыку пишут, — продолжала Милка, думать забывшая про кашу. — Отабек поёт и на гитаре играет, кстати. Ну Джей тоже, но вообще-то не про него речь… — Так он кто, калмык, татарин? — перебил Юра. Милка оскорблённо округлила глаза — они были глубокие, синие, но сегодня потускневшие, как пасмурное небо, и оттого сероватые, как вода в канале Грибоедова. — Он казах, — громко прошептала Мила. — А. Ясно. А жердь кто? Морда тоже какая-то нерусская. — У него мать француженка. — А, цыган. Юра покивал. Милка болтала что-то ещё — у неё было много историй, связанных с алкоголем, гуляниями и всем подобным. Поэтому с ней никогда не было скучно. Случись в разговоре пауза, она тут же заполняла её очередным воспоминанием о забавном, стрёмном, пошлом или неловком случае, произошедшим с ней или с её многочисленными знакомыми. Юра ничего из этого не запоминал. После сдвоенного урока химии они снова встретились, совершили привычный обход коридоров третьего этажа и встали у окна. Юра смотрел, как мокла мощёная мостовая школьного двора, как сырела листва и чернели стволы деревьев и земля. Милка казалась притихшей. Будто Юра заразил её своей подавленностью. Но ему нечего было ей сказать. Он на всякий случай окинул её взглядом, но в глаза ничего не бросилось — те же крашенные в «Кровавую Мэри» лёгкие кудри, та же нюдовая помада на губах, утолщённые тушью и подкрученные ресницы. Она задумчиво смотрела в сторону, чуть склонив голову. — Ты вот сейчас даже умной кажешься, — поспешил уколоть Юра. — Ой, отстань ты. Она хмыкнула. Глаза её на миг скользнули вбок, но тут же сосредоточились на Юрке, и он понял — казахско-французская братия на подступах к ним. Заранее напрягся и свёл брови. — Что-то погода нелётная, — вздохнула Милка. Он вздрогнул. Погода нелётная — это была фраза Фельцмана, и он бездумно вперил взгляд в окно, прижав кончики пальцев к еле тёплой батарее. — Привет-привет, — Милка, кому-то отвечая, зашевелилась на границе зрения, качнулась вперёд. — Как математика? — Нормально, — прозвучал глубокий, негромкий голос. — Логарифмы со скрипом идут. — О, а мы их только начали… Да не кусается он, не смотри так. Да ведь, Юр? Юра оглядел её, просветлевшую, и неожиданно близко оказавшуюся её зазнобу. Взгляд полоснул по бронзовому скуластому лицу, зацепился за раскосые глаза. Юра невольно подумал: ну и чудила. — Ну типа, — бросил он. — А это Отабек, — Милка подоткнула Юрин бок локтём. — Давай, не стесняйся. Юра приковал её к месту убийственным взглядом, снова взглянул на Отабека. Он протягивал ладонь. Юра опустил глаза на неё, подумал: боже, ну что за глупости. Или Милка просто замену тому гопарю нашла, который просил пояснить за шмот и строил из себя местного авторитета? Руку всё-таки пожал. Ему не жалко. На биологии снова выели мозги — не сдашь, если не будешь учить. Нагоняли, нагоняли так, что Юру начало потряхивать. А раньше его никакие склоки с учителями напугать не могли. Раньше его будущее было хоть как-то определено и ограничено — очевидно: лёд, чемпионаты, может, Лесгафт, чтобы повысить ставку. Деда говорил с ним раньше об этом. О хореографии, прыжковых и тренерстве — ведь Юра, кажется, в жизни ничего и не знал, кроме льда. Он был бы рад хоть как-то касаться его, но кому он теперь был нужен, не вышедший ни на один взрослый турнир, потерянный и забытый? Юра перебирал специальности. Лингвист — вроде интересно, английский он даже начинал учить для заграничных стартов. В детстве он рисовал неплохо, но набрать академическую базу за два-три года было бы сложно. Юридический и экономический он отбросил сразу — скука смертная, он бы задохнулся в этих бумажках. В нерешительности он мусолил естественнонаучное направление. Можно было бы потонуть в анатомических справочниках и всём таком. Смерть, достойная самурая. Мозги выедали, растягивая удовольствие, в час по чайной ложке, и не только Юре, а всем, кто был с ним в классе и на кого он никогда не оборачивался со своей первой парты. Биологию-то Юра учил ещё и раньше. Было интересно. И все говорили — учи биологию. И общество учи. В тренеры пойдёшь. Сейчас надо было нагонять химию. Может, он бы выучился на какого-нибудь мануального терапевта. В детстве, кажется, он мечтал об этом. До конца урока оставалось пятнадцать минут, и Юра считал секунды, отстукивая по распечатанной таблице Менделеева что-то из классики — из нарезки для последней его короткой, поставленной ещё при Фельцмане. Юра сейчас понимал — хорошая программа была, и катать её можно было душевно и тонко. Вряд ли он так думал в тринадцать. Наверняка, как и всей мелочи, ему было похрен, что катать. Как скажут, так и будет. Главное чтоб с прыжками. А может, Юре тогда и нравилось, запомнил же он музыку и теперь отстукивал ритм для дорожки шагов практически безошибочно. Он давно не пересматривал свои прокаты. Перед дедой реветь было бы нехорошо, а он бы совершенно точно ударился в истерику. А может, давно ему пора это сделать — от души поистерить. Так думал он, пока брёл, шурша листьями, от школьного крыльца через двор. Выреветь, наконец, накопившееся. Может, было бы куда легче смириться. Со двора расходились чёрные пиджаки и лаковые ботинки, подпрыгивали перед глазами чужие цветастые рюкзаки. Он вынашивал у себя в груди тяжесть, и иногда казалось — вздохнёшь поглубже, и лёгкие проткнёт множество ядовитых длинных иголок, нанижет мясо на них. И Юра бы захлебнулся воздухом, слюнями и кровью. За пределами школы по улицам вышагивали обыкновенные люди. Почему-то всегда в два часа дня выходило много старух со своими котомками. Как по часам. В восемь, в два и в шесть — обязательные променады для пенсионеров со вдыханием выхлопных газов. А также вмешательство в московский тайм-менеджмент школьников. Юра обогнул старушку, бредущую ещё медленнее, чем он. Поговорить он ни с кем не мог, да и не стал бы пытаться. Вряд ли он бы смог объяснить всё то, что так выедало его и подпаливало нервы — смерть тренера, предательство, бедность, неверие, бесконечное одиночество. Вряд ли смог бы объяснить, почему сдался, почему сам от себя отступился. Почему не совладал с собой. Почему не пошёл клянчить рекламные контракты. Почему хамил новой тренерше, благодушно взявшей его под опеку. Вряд ли смог бы он рассказать, что творится у него в душе сейчас. Как больно ему от ноющих суставов и деревенеющих мышц. Как нехорошо становится внутри от одной неловкой мысли в сторону — так, будто изнутри что-то чешется, и он сейчас чихнёт от этой нервной щекотки и вывернется наизнанку. Ему было бы неловко рассказывать, что каждый день он на грани, и еле вывозит, и ежеминутно готов разреветься от слабости, от жалости к себе, от злости и беспомощности. Разве такое вообще озвучивают? Разве такое слушают? Школа находилась совсем недалеко от их квартиры. Юра подошёл к отсыревшей хрущёвке. Домофон опять не работал или его снова вывели из строя те, кто приноровился оставлять в подъезде закладки. К ним уже дважды за последний месяц наведывался наряд. Деда нервничал, просил быть осторожнее: ты же, Юрочка, знаешь, сколько на свете плохих людей, в любой момент готовы подставить. Ох, деда, знаю. — Я дома, — сказал он, закрывая за собой обитую шоколадным дермантином дверь. Квартира была пуста. Дед сидел на вахте в дневную смену. И стоял в комнатах кисловатый запах непроветренного помещения. Юра поспешил открыть форточку в кухне, а в своей спаленке — окно на полную. Потька, лизавшая свои меховые окорочка, подняла мордочку и мяукнула. — Привет, — сказал ей Юра. — Пойдём, а то выпадешь из окна не дай бог. И подхватил её на руки. К школьному пиджаку тут же налипли длинные белые шерстинки. Юра чмокнул кошку в пушистый лобик, закрыл дверь в спальню, сгрузил полтонны меха на пол. — Всё, — объявил он, — теперь отстань. Надо пожрать, а потом на треню. Снимая с пиджака шерстинки по одной, он ушёл на кухню. В полупустом холодильнике с рыжеватой лампочкой стояли парочка старых кастрюлек, одна чугунная сковорода, лежал пакет нежирного молока, полпачки девятипроцентного творога и лук, обёрнутый в полиэтилен. Юра достал кастрюли и сковороду. — Ну, — заглянул он под крышки, — мясо с картохой. Живём. Суп с фрикадельками он налил тоже, хотя не любил рис и нити варёного яйца в нём. Пока еда грелась, переоделся. Вся одежда, выглядящая сносно, была спортивной. Из обыкновенной, а-ля кэжуал — недавно купленные на распродаже джинсы, толстовка, одна чёрная рубашка. Так, кое-как выходил в люди. Всё пахло вкусно, и Юра жевал в тишине, отвлекаясь только на Потьку, которая пыталась взгромоздиться на стол. — Ты можешь вести себя прилично? — сказал он ей, в третий раз убрав пушистую лапу от тарелки с жареным мясом. Кошка мяукнула. Она тоже была подарком Якова. Юра нашёл её в инстаграме питерского приюта, прибежал с горящими глазами. Фельцман сказал — выиграешь мир, улажу все вопросы. И Юриным главным подарком стало это мохнатое чудище. Сначала Потька была маленьким-маленьким меховым комком с хвостиком-морковкой, а потом из этой милой нелепицы выросло что-то горделивое и вполне себе роскошное. — Дурында, — сказал он и отодвинул тарелку к стене, — нажрёшься, опять потом шерсть повылезет. Спортивная сумка, оставшаяся ещё с эпохи фигурки, перманентно делала Юре больно, но он ни за что бы её не сменил. Старые коньки, из которых он уже успел двадцать раз вырасти, лежали в коробке под кроватью, а в сумке поселились кроссовки, майка, шорты, легинсы. Лёгкая атлетика была самым доступным ему видом спорта. Только обувь купить — и бегай, сколько влезет. Юру взяли бесплатно в ближайший к школе спортивный комплекс, потому что при смотре тренер поразился его выносливости. А что было удивительного? Не ерундой же он страдал с детства. Возвращался он уже в сумерках. Осень наступала. Темнота сгущалась всё быстрее, и скоро Юра перестал бы видеть свет — в школу в сумерках, после школы скучное пасмурное московское небо, после тренировки уже ночь. Даже в Питере при всей его дурной славе погода не так угнетала. В «Юбилейном» на тренировочном катке были гигантские окна, и на утренних тренировках сквозь них лился солнечный свет, и все спортсмены в нём купались, и каталось веселее. Юра не знал — может, это была деформация детских воспоминаний. Ему ведь раньше жилось не легче, просто по-другому. Но все проблемы оттуда, из той эпохи его жизни, казались теперь самыми желанными. Он бы читал тонны грязных комментариев, отбрёхивался от журналистов, ревел бы от неудачных выступлений и сорванных прыжков, пахал, пахал, пахал бы до кровавых мозолей. Через парк он шёл в тишине и одиночестве. Мыльные пузыри фонарей лопались в глазах, потому что Юра трудно привыкал к стадионным прожекторам. Свет в «Молодёжном», его спортцентре, отдавал желтизной. Юра скучал по белизне льда, хотя и от неё иногда глаза болели. Компании молодых и весёлых под вечер только начинали сгущаться для гуляний. Юра смотрел на них иногда со злобой, иногда с тоской, но чаще просто не замечал. Минусы в спортивном прошлом тоже были. Он плохо умел говорить с людьми — некогда было учиться. И говорить было особо не о чем — если на спортивные темы он бы ещё чего рассказал, то во всём другом он был профан, начиная с алкоголя и девочек, заканчивая школой и развлечениями вроде фильмов, игр, аниме. Ему подходили только такие, как Милка, не требующие ответов и умеющие говорить самостоятельно. Но вряд ли бы он вытерпел кого-то, кроме Милки. И та иногда бесила до невозможности. А где она, кстати, была? Юра на ходу достал телефон, уткнулся в него носом, прищурился. Последнее сообщение — ещё из школы. Последний онлайн — два часа назад. Наверное, снова гуляла. Может, даже со своими крутыми новыми одноклассниками. Домашку Юра, уставший после трёхчасовой тренировки и целого школьного дня, черкал кое-как. Чаще шуровал в сборниках для ОГЭ. Иногда ему казалось, что шумиха вокруг — просто пиар-ход для проталкивания миллиарда этих пособий, на которые он потратил два косаря. Иногда думал обратное: что он правда не сможет сдать ни химию, ни математику, ни биологию. Сложно было в этом копаться. Жопа и спина неимоверно ныли от сидения на неудобной табуретке. Ещё и голова болела. Он за всю жизнь столько не читал, сколько за эти пару месяцев, он привык работать телом, руками и ногами, мозги у него напрягались, только когда надо было контролировать свои движения, а эти мелкие буквы на серой бумаге, идиотские формальности, бессмысленные водянистые формулировки проходили сквозь его мозг без последствий. Большинство ночей Юра спал плохо. Если не удавалось хорошенько устать, сон не приходил — Юра всю ночь брёл по краю, в зыбкой дремоте, одолеваемый образами из прошлого. Конечно, каждый раз он видел лёд. Видел и даже слышал Якова, его голос от бортика разносился внутри головы, и Юра дёргал под одеялом ногами, поглядывая на смутно припоминающийся круг его розового от напряжения лица. Юра видел Питер, иногда чувствовал запах питерского метро, улавливал обрывки картин Невского, двора-колодца, где жил, бледно-жёлтых облупленных стен его дома. Иногда Юра видел людей — знакомых из прошлого, все пролетали мимо на большой скорости, будто беспрерывно заходили на прыжки. Просыпался Юра злой и разбитый. Поднимался, умывался, шёл в свою так себе школу без спортивного уклона. В школе была Милка и холодная каша. Пересоленная. Манная.

***

— Нахер они добавляют в кашу соль? — спросил Юра, но просто так, не ожидая ответа. Милка, вся помятая и, кажется, тоже отвратительно спавшая, бездумно смотрела мимо тарелки, ковыряясь в ней ложкой. Юра смерил её удивлённым взглядом и ничего больше не сказал. Милка сама разродилась через два урока. — Пойдём, — сказал она, — к фонтанчику. И они пошли на второй этаж к фонтанчику. Милка по пути рассказывала, что, оказывается, у калмыка-узбека-татарина есть девушка, тоже каких-то таких кровей. Восточных. Милка до неё, наверное, не дотягивала. — Херня, — сказал Юра. — Он на меня вообще почти не смотрит, — пожаловалась Милка. — Ну вы ж общаетесь? — Типа того. — Ну и продолжай. Чё ты сразу заднюю даёшь. На обратном пути (прозвенел уже первый звонок на урок) они наткнулись на жердь, — Джей-Джея, как сказала Милка, но Юру не колыхало, — и он подмигнул то ли ей, то ли ему. Юра на всякий случай скривился. — Чмо какое-то, — сказал он. — Да не, классный пацан. Только шлюшит немного. Он проводил Милку до двери её класса и развернулся. Людей в коридоре почти не осталось, и взгляд зацепился за бредущего калмыка. Вообще-то шёл он довольно быстро и уверенно, но Юра всё равно подумал: тормознутый какой-то. Что ж вокруг одни чмошники. Никчёмные. И нахмурился. Казах прогарцевал мимо, скользнув по нему непроницаемым взглядом странных раскосых глаз. Юра сжал челюсти. Милке хотелось пожелать перестать маяться херней, но она бы обиделась — и правда, не виновата ведь ни в чём. Живёт себе обычную жизнь со своими проблемами и радостями. Западает на хороших мальчиков. Гуляет, развлекается. Чем плохо-то? Юра бы тоже этим занялся, если бы мог и умел. На тренировке он отбегал сорок минут кросса и урвал освободившуюся штангу, чтобы поприседать. Ему было пятнадцать, в биологическое наследство ему достались тонкие кости, бледная сухая кожа и дико быстрый метаболизм. Руки казались тонкими, будто верёвочки, и ноги, хоть и рельефные, были худые, и весь он был, как спичка, узкий и полупрозрачный. Сложно было за хрупкостью разглядеть узлы жилистых сухих мышц, за которые Юра боялся больше всего — хоть бы не растерять. Ещё Юра, конечно, боялся за суставы и связки, но с этим уж ничего нельзя было поделать. Отвлекла его вибрация телефона — не таймер, а сообщение. Милка не могла до него достучаться во время тренировок ни в одной социальной сети, только продолжала написывать в вотсап. «Юра» «Юраа» «Юраюраюра» «Юрасик» «Ю Р А» «Спаси меня ради бога» «Пойдём гулять» «Я тебе такси вызову» «Туда и обратно» «ЮРА ПОЖАЛУЙСТА» Он, с ненавистью глядя на разрывающийся телефон, упрямо доделал пять выпадов с выжиманием штанги и только потом неспешно взял его в руки. «Ок» «Через час» Милка сообщения прочитала. Ответ шёл две минуты, а Юра начал растягиваться. «НЕТ» «ЧАС ДОЛГО» «Через пятнадцать минут Юра пожалуйста???» Он зарычал, долбанул кулаком по полу. «Заебала» «Сама мне такси вызывай» Он в критически сжатые сроки потянулся, подобрал свои пожитки и спортивную сумку с третьего ряда небольшой трибуны. Оставалось минут пять на душ и попытку уложить волосы. Их Юра стричь отказывался. Они опускались чуть ниже подбородка и с горем пополам завязывались в рассыпающийся хвостик. Юра уже на бегу захватил верхнюю их половину, перевязал в пучок. Ещё и одежда была, наверное, стрёмная. Юра очень любил свою ветровку сборной России, да и против чёрных спортивок ничего иметь не мог, но у Милки ведь все там понтовые. Эти её разукрашенные подружки, гнущие пальцы парни, казахи в коже, французы с пентхаусами… И пусть. Сама виновата. Знала, с кем связывается. Такси стояло у входа, и водитель сам знал, куда его везти, — спасибо мобильным приложениям, из-за них Юре уж точно не придётся напрягаться и социализироваться. Его привезли ко входу в парк. Он буркнул прощание, выплюнулся из автомобиля и сощурился на зажёгшиеся фонари. В парке было много людей. Это не скверик около его дома и школы. Ходили семьи с колясками, парочки, компании подростков, возрастом как Юра или чуть старше. Багровых Милкиных кудрей он не видел. Сумка оттягивала плечо. — Юрка! — проорали ему. Ура. А то его начали одолевать мысли — не свалить ли подальше, пока никто не заметил. Милка, подпрыгивая, добежала до него, будто действительно спасение к ней явилось, и крепко обняла. — Спасибо, — шепнула она. — Ты чокнулась? — спросил Юра, и она странно засмеялась. К ним подошли её друзья. Или не друзья, может, просто знакомые, Юра не запоминал ни лиц, ни имён Милкиного окружения. — Знакомься, это Ника, это Женёк, это Настёна, ну, ты с ней знаком, Алёнка, Ник, Кирилл, а Джей-Джея и Отабека ты тоже уже знаешь… Юра пожал руки парням. После этого все как-то замолчали, и он залез в телефон написать деду, что задержится и погуляет. — Ну, пойдёмте за кофе? — Там сейчас народу куча… — Какой кофе без коньяка? — А у меня в шейкере ром есть. Все посмеялись. Юра пошёл вместе со всеми, но с краю, и Милка цеплялась за его локоть, свободный от сумки. Он посмотрел на её лицо. Оно было обычным, но каким-то непроницаемым, и электрический свет фонарей матово играл на нём. Веки блестели, и скулы тоже. Глаза то бегали, то останавливались на чём-то, не смаргивая. Юра ничего не говорил. Они всем скопом завалились в какую-то выпендрёжную хипстерскую кафешку со свисающими по всему периметру чёрными нитями проводов, с засаленной кирпичной стеной, низкими светильниками, напоминающими перевёрнутые железные миски с дедовой дачи. Юра недовольно взглянул на Милку. — Хочешь кофе? — она виновато вскинула брови и округлила глаза. — Я не пью кофе, — тихо огрызнулся он. — Чего ты вообще меня сюда притащила? Он стрельнул глазами на рассевшихся кружком понторезов. У одного уши все в гвоздиках, цепочках и скрепках, у другой стрелки до ушей и взгляд томный-томный, будто она прибухнула где-то между рисованием этих самых стрелок и встречей с компанией. У недофранцуза вон татухами рукав забит, а ему восемнадцать-то есть? Казах платочком шею обвязал. Натуральный пи… Хипстер. Лучше бы таскал кожанки, а не ванильные пиджачки. — Прости, — сказала Милка как-то глухо и почти неслышно, — я тут чуть не разревелась… Ты ж мой единственный друг. Юра болезненно на неё покосился. Жаль, что волосы назад забрал — даже не спрятаться. Он вздохнул и придвинул пальцем меню в деревянной резной обложке. — Тут всяких вкуснях много, — Милка к нему подвинулась. — Ты же после трени, голодный, наверное? Пп-шное тоже есть. Вон боулы… — Хреноулы, — проворчал Юра. — О, ты спортом занимаешься? — вклинился один из парней. — А чё, профессионально? — Да, где куртку спиздил? — Моя личная, — отбрехался он. — Ничё, лёгкая атлетика, без выебонов. — А-а-а. — Бег — самый полезный спорт, говорят. Юра поднял глаза на заговорившего казаха. Глаза у него были действительно странные — будто чёрные дыры и уголки ещё вверх поддёрнуты, не узкие щёлочки, но и от славянских далеки, и он пялился этими своими раскосыми глазищами на Юру как-то ненормально. — Ну типа, — сказал он. — Колени летят, — выдал кто-то с большим знанием дела. — От любительского ничё не летит, — тут же возразил Юра и сел удобнее, раздвинул ноги, одной упёршись в Милкино бедро. — Если техника норм, то только в плюс. Вот в профессиональном спорте всё функционирует не пришей пизде рукав, потому что перегруз идёт жёсткий… — У меня у знакомой подружка — атлетка, так вообще чума со связками и болеет чаще других. — Ну, это херня, — ответил Юра, — я в сборной был. Спортсмены почти никогда не простужаются, но издержки в виде травм, конечно, пиздец жить мешают. Милка тронула его за руку, указала глазами на меню. Юра замолчал и откинулся на спинку дивана. Цены были, конечно, нереальные. За миску с рисом и рыбой — полкосаря. За обычный чай — триста рублей. Он поморщился. Все сошлись на двух пиццах, и Юра проглотил своё излюбленное: «Я не ем». За лето он похудел на три килограмма, так их и не набрал. По калориям было сложно сориентироваться, но он выбрал пиццу, уже забитую в приложении, и успокоился. Милка ковырялась ложкой в пенке своего латте. Прерывалась только на смех в нужные моменты и ничего своего не вставляла. Говорили про новые альбомы групп, о которых Юра ничего не слышал, о новом фильме, трейлер которого Юра, разумеется, не видел, потом заговорили о вузах, и Джей-Джей сказал, что место в консерватории ему уже обеспечено. Добавил: в следующую пятницу ждите сюрприз. Все обрадовались, один казах потупился. Юре хватило одного куска пиццы, и он заскучал. За окном горели фонари, как маленькие беспонтовые солнышки, и ходили кучками люди. За столом было вроде как неплохо, но и не сказать, что уютно. Впрочем, Юре уже давно нигде не было уютно. Молчаливая Милка беспокоила. Когда они вышли из кафе, то толпой направились в парк — не конкретно в парк, а просто гулять, и Юра немного позлился, потому что плечо оттягивала сумка. На середине пути они встретили казашку и приняли в свой круг. Милка даже не напряглась, хотя Юра цепко на неё смотрел. И на казашку, Айжан, он тоже попялился, сколько смог, чтобы потом успокоить Милку, сказать, что она стройнее, интереснее и симпатичнее. Айжан, конечно, была красивая, но с этим, как его там, они смотрелись как брат и сестра. Юра не замечал в себе раньше каких-то нетерпимостей к азиатам. Но просто. Ведь даже губы у них были похожи. Такие пухловатые, плотные, с чётким контуром. Айжан поцеловала этого, как его, в щёку, а он её приобнял — и всё. Юра посмотрел на Милку. Милка смотрела на него, и Юра мигнул двумя глазами — всё норм, потом проорёшься. Праздные шатания были ему непонятны, но народ кайфовал, пока орал и ржал на всю улицу, сшибал прохожих, то растаскиваясь, то уплотняясь; шейкер с ромом успели осушить, но Юра так и не понял, в какой момент. На него никто не обращал внимания. Ближе к десяти Джей-Джей предложил идти к нему — снова родители были в отъезде. И все согласились. Только Юра посмотрел на Милку, а Милка посмотрела него, потом на компанию и сказала: — Мы пойдём. Детское время кончилось всё-таки, — и увернулась от Юриного тычка. — Охеревшая, — сказал он ей. На прощание снова пришлось жать всем руки, и выглядело это суетно и неловко. Юра сдерживался, чтобы не скривиться, когда ладонь его двумя руками сжал Джей-Джей, слабо лапнул Кирилл, испачкал какой-то пудрой Ник. Женёк был то ли женоподобным парнем, то ли слишком серьёзной девочкой, но руку не пожал. Зато приобняла его Айжан, обдав каким-то цитрусовым парфюмом, и Отабек протянул ладонь — сухую и горячую. — До встречи, — сказал он. Юра ничего не ответил. Плевать хотел он на встречи. С Милкой обнялись только две девочки, а Айжан не стала. И они разошлись — компания куда-то вбок, а Юра и Милка к метро. Какое-то время шли молча, и Юра глядел на людей, спешащих мимо. К ночи холодало, и сквозь лёгкую ветровку его продувал ветер, но он был далёк от питерского монструозного сквозняка, режущего со всех сторон. Сердце согревала только нашивка «Russia» на ветровке. — Ну, что скажешь? — отмерла наконец Милка. — Да они мейби вообще родственники. — Они сосались. — А. Юра вздохнул и мельком взглянул на неё. Милка шла спокойно, и лицо оставалось невозмутимым. — У тебя все придатки ща отмёрзнут, — сказал Юра. — Куртку дать? — Она с моей одеждой не сочетается. — Ну ты, ебать… Они прошли в метро по картам, встали на платформе, где их обдул тёплый ветер отходящего поезда. — Как тебе ребята? — Хуесосы какие-то. Милка ухмыльнулась, но всё ещё на него не глядела. — Да ладно. Прикольные. — Хуесосы. — Да, ты прав. — Ну и нахер ты с ними тусуешься? — Не хочу быть аутсайдером. — Ты немного проебалась, когда меня позвала. — Ну, иначе бы я начала там психовать, и меня бы точно попёрли. — Попёрли… Что у вас там за авторитаризм? — Институт репутации, Юр. Они зашли в вагон остановившегося состава, и Милка, забившись в угол, почти к самой двери, начала говорить: да, ребята правда классные, и никто ничего плохого ей не делал. У всех какие-то свои особенности, таланты. Просто Милка не вписывается. То она неудачно и колко шутит, то ужасной простушкой становится. Вроде и причёску сменила, и краситься научилась, и в темах нужных стала разбираться, а всё как-то не вписывается. Но ведь правда она хотя бы выглядит неплохо? — Конечно, — кивнул Юра и не забыл добавить: — Красивее Айжан этой. Она ни о чём. Юрочке спасибо… Да. Так вот. Иногда не можешь перебороть дискомфорт — не сходитесь с людьми, и внутри сидит это смутное желание что-то менять, хотя бы просто уйти. Но страшно. Милка не могла отказаться от этой компании, потому что ей было семнадцать, и она ужасно боялась будущего и совсем в себя не верила. И чем дальше, тем хуже всё становилось. А они были неплохими и с какими-то амбициями. — Может, тебя неправильные люди ещё больше расшатывают, — проворчал Юра. Может быть. Только не всегда хочется это выяснять — что там тебя больше расшатывает. Они быстро доехали до нужной станции, выползли вместе с людом наружу и пошли по хорошо освещённым улицам, не сворачивая во дворы, хотя можно было и срезать. Они жили в одном районе. Это их ещё больше сближало. — Айжан красивая, — говорила Милка, и голос у неё неестественно подпрыгивал, — и волосы у неё здоровые и гладкие. Я ей говорю, уж даже не знаю, чем мазать, ниже плеч не растут… Она мне маску посоветовала. Хорошая. — Да ангел, — буркнул Юра. — Они с Отабеком и Джей-Джеем музыку пишут. Романтично. Крутые они, скажи? — Ну типа. — Я бы туда не вписалась. Ты знаешь, Юр, я ничего не умею. — Я тоже. — Ты спортсмен. Юра фыркнул. — А я еле через скакалку перепрыгиваю. В учёбе средне как-то. Куда идти после школы — не знаю. На юридический что ли? — Фу, бумажки. — Мне мама сказала — девочкам либо экономический, либо юридический. А цифры мне ещё меньше нравятся. — А сама-то ты что хочешь? Милка вздохнула и отвернулась. Они уже сошли с широкой освещённой аллеи, пошли по парковой тропинке. До их района оставалось пять минут пути. — Ты вообще никакущая сегодня, — сказал Юра. — Чё ты паришься, не могу понять. Красивая, с возможностями, с мозгами. Уверенности тебе побольше надо. — Да-а, — протянула Милка и улыбнулась. — Но я вот понимаю, что больше всего мне хочется отношений. Из любви можно много почерпнуть. И поддержку, и уверенность в себе там, в завтрашнем дне… — Как бы не так, — саркастически ответил Юра. — Пиздец ты оттуда почерпнёшь и сопьёшься. Самостоятельно надо уверенность эту вырабатывать. Они подошли к Милкиной девятиэтажной «свечке», и она задумчиво посмотрела на детскую площадку с пустовавшими качелями и двумя-тремя недавно поставленными, ещё не заплёванными лавочками. Юра поколебался — ему хотелось домой, скинуть сумку, нормально искупаться, домашку на завтра посмотреть. — Не все себя сами вытягивать могут, — сказала Милка. — Ну что, до завтра? Юра качнулся с пятки на носок и неуверенно кивнул. — До завтра, — согласился он. — Не парься только слишком, окей? — Окей, — Милка улыбнулась. — Спасибо. Она его обняла, он похлопал её по спине. Они разошлись. С глухим звоном захлопнулась тяжёлая дверь подъезда. Деда дома не спал. Ещё в коридоре Юра учуял бергамот и, выскользнув из раздолбанных леопардовых кед, втёк на кухню. На плите что-то закипало, а на шерстяной подставке на столе парил их старенький, заботливо отчищенный чайник. — Пришёл, Юрочка? — дед обернулся к нему, положил на солонку ложку с полоской белой плотной пенки. — Да, — ответил он и крепко его обнял. Дед всегда пах домом и чем-то съедобным. Он был единственным, кто всегда Юру любил и ждал. После подготовишек в детстве встречал его с песочницей и пакетиком сока, чтобы отвести потом на каток. После тренировок ждал с чистой одеждой, чтобы забрать к себе, накормить и уложить спать. Ждал на вокзалах, если вдруг Юра приезжал в Москву с Яковом, а ещё ездил с ним, чтобы ждать после прокатов и объявления результатов. Как-то так оказывалось, что дед всегда был рядом, даже если их разделяли несколько часов на «Сапсане». Кто знал, что было бы с Юрой без деда. Мать-то даже с днём рождения не всегда поздравляла. Они попили чаю, и Юра рассказал, что его после тренировки вызвонила Милка, потащила гулять. Он съел кусок пиццы и не был голоден. И Милку проводил. А в школе математичка с ума сошла — через урок самостоятельные даёт; никаких нервов не хватает. На работе у деда всё было по-прежнему. Юре нужно будет завтра поспать одному — у него ночная. Юра сказал, что помнит. Дедушкино расписание висело сбоку на холодильнике, его держал магнитик-клоун с ручками-ножками на красных бечёвках. Спалось эту ночь хуже обычного.