Кто украл у птицы крылья?

Сказать, что Юру не волновало то, что его игнорируют одноклассники — значило соврать. Никому бы не понравилось быть пустым местом, особенно ему, всегда одному из лучших, чаще лучшему ученику и спортсмену. Но то было раньше. Сейчас Юра должен был мириться с тем, что он совершенно средненький, а то, чему он посвящал всё своё время и где, казалось, остались все его таланты, уже было пройдено и забыто. Не им, но всё же. К прошлому возврата не было. Милка продолжала шататься по школе с ним. — У тебя же подружки были, — говорил Юра. — Да. — Ну и? — Что? — С ними ходи. — Не хочу. С тобой прикольней. — Херовые у тебя подруги, значит. Этот Отабек смотрел на него. Коротко и редко, но Юра чувствовал его жгучий взгляд спиной, щекой или боком. Юра побаивался смотреть в ответ. Ему было неловко с ним здороваться, но ещё хуже было сталкиваться с Джей-Джеем — тот был шумным, бесконечно самоуверенным и без царя в башке. Один раз попытался Юру подцепить, но он вывернулся и теперь не подходил к нему ближе, чем на три шага. Широких таких шага. Они его смущали. Милка ещё раз вывела его прогуляться, и они прежней компанией сходили в кино на тот новый фильм, который обсуждали. Юре тогда посреди сеанса показалось, что кто-то трогал его волосы. Милка рядом сидела спокойно. Он тогда натянул на голову капюшон и просидел остаток фильма весь дёрганный. Дальше было хуже. Никто не хотел отказываться от привычки здороваться и прощаться, пожимая руки, а у Юры не оставалось никаких сил это терпеть. Руки, — влажные, сухие, горячие, ледяные, грязные, чужие, отвратительные, — трогали его голую кожу, и его перетряхивало после этого. От объятий сводило живот. В итоге он сказал Милке: — Давай это… Пока, ну… Типа. — А? — Типа трогаться не будем. Мне как-то не айс. Не от тебя, а просто. — Что ты, Юрка, в общество попал? — правильно поняла Милка. — Да. Это ты виновата. Я ж не социоблядь, как некоторые. Но легче не стало. С рукопожатиями надо было срочно что-то решать. Юра каждый раз покрывался пунцовыми пятнами от злости. Особенно в школе, где Джей-Джей и Отабек считали своим долгом нагнать Юру и протянуть ему свои дружески настроенные руки. — Слушай, — сказал один раз Юра палившему на него казаху, — мы ж даже не общаемся. Нахер мы руки жмём? Ну, ты пойми правильно. Отабек подумал, поводил глазами туда-сюда. В итоге внушительно кивнул. — Понял. Извини. И ушёл. И Юра выдохнул. А у Джей-Джея были длинные узловатые пальцы, цепкие и холодные, и Юру они выводили из себя больше, чем жаркая, сухая до жёсткости, широкая ладонь Отабека. — Братан, — сказал он в тот же день недофранцузу, — всё ок, конечно, но давай без этой хуйни. Мы ж даже не общаемся. И сунул руки в карманы брюк. — Так давай общаться, — ослепительно заулыбался Джей-Джей и добавил: — Братан. Юру перетряхнуло. — Э, не, ты чё, я не об этом… — Давай-давай, я к тебе в друзья добавлюсь. И, так как руки Юра ему не подал, коротко прижал к себе в чём-то наподобие объятий. В друзья он действительно добавился в тот же день. Юра заметил это только вечером, после тренировки. Страница Вконтакте у Юры была полупустая, несколько подписок — на группы по ОГЭ, Палату №6 и паблик с пикчами, друзей — штук пятьдесят, пара фоток. Джей-Джей зачем-то их лайкнул. Юра подумал: этикет. И лайкнул его аватарку и ответил на заявку. У Джей-Джея страница была раскрученная. И друзей под косарь, и фоток несколько сотен, песен и видео миллиард, как и групп. Как он там не терялся в своей ленте — загадка. Была пара непрочитанных сообщений, но Юра их проигнорировал. У него ужасно болела левая лодыжка. Он мог только радоваться — не правая зато, не толчковая для лутца-флипа, но потом вспоминал, что теперь на это было совершенно без разницы. О, как ему становилось тошно… Дождь капал ему на распущенные волосы и холодевшие щёки, мочил ресницы и куртку. Куртка тоже была от сборной и Юре уже чуть-чуть коротковата. Подстерегал пубертат. Лодыжка на каждом шаге грозила подвести и подвернуться. Глаза влажнели. Пахло сырыми асфальтом и чёрной землёй, прелой листвой и корой. В квартире было серо и пусто — деда вышел в магазин или ещё не вернулся с работы. Юра отпихнул кошку от двери, запрыгнул в свою комнату и заперся. Окно раскрыл на всю. Со стоявшей перед ним липы порыв ветра снёс целую охапку побуревших мокрых листьев, зашвырнул прямо в Юру вместе с холодным дождём и сладковатым запахом сырости. Юра осел на пол. Потом совсем лёг, раскинул руки, и дождь закапал на его гудевшие ноги, голый живот с задравшейся футболкой, ладони, даже долетал до лица, а Юра плакал. Спроси у него кто, хоть деда, хоть Милка, что случилось и что не так — он бы ничего не ответил. Всё было так. Ничего не случилось. Жизнь шла дальше. А выбор был сделан. И он от него не отказывался, он учился ценить это отсутствие гонки за результатом и медалями и необходимости постоянно кому-то что-то доказывать. Да. Он старался перестать жалеть Фельцмана — тот в конце концов был уже не здесь, отмучился своё, теперь тоже был в спокойствии, где-то далеко, где не было проблем ни с сердцем, ни с сосудами, ни с тромбами, ни с чем не было проблем. Он очень хотел перестать жалеть себя. Ну и что, что не получилось тут? Отвыкают же люди, иногда даже после небольших перерывов не возвращаются в спорт, так им нравится другая жизнь и иные заботы, вот как Никифоров… Да. И ему предстоит. На лодыжку он выдавил полтюбика охлаждающей мази, крепко перемотал эластичным бинтом и натянул шерстяные носки. Листья, налетевшие с липы, он повыбрасывал за окно, а затем его со злым шумом захлопнул. Лужа собралась под подоконником. В ней плавали какие-то веточки и грязь, а ещё мелкий жучок, и Юра вытер всё это добро застиранной половой тряпкой. Джей-Джей прислал ему электронную версию какого-то цветастого флаера и написал: «Что думаешь?» И бесячую скобочку поставил в конце. Юра от души оскалился. Всё какое-то пронзительное, ядовито-цветастое, чёрный на фоне не спасает. Одиннадцатого ноября. А уже пятое. Когда успел кончиться октябрь? Какая-то подростковая тусовка в сомнительном месте. Юра ответил: «Дизайн говно» «Спасибо, передам другу…» «Сорри» «Да ладно, это ведь делал я :)» Юра ничего не ответил. Мазь холодела под бинтом, а Юра лежал, задрав ногу на стену, чтобы кровь отлила — хоть бы прошло, не опухало больше. Ну пожалуйста. «В общем, ждём тебя тоже))» Юра сказал вслух: — Нахуй. Но в школе не повторил. В школе он увернулся от чужих лап, поздоровался с Милкой. Отабек стоял тоже и косился понемногу. У Юры снова полыхнуло лицо. Со злости ли, от неловкости… Какая разница. — Давай, Юрик, будет весело, — зазывал Джей-Джей. — Мне не будет, — отрезал он, передёрнув плечами. И ушёл. У него по химии пробник начинался через пятнадцать минут. Ему не до… Всяких там. От Джей-Джея воротило. Что-то было в нём богомерзкое, хотя Юре он ничего ещё сделать не успел, да и Милке тоже… Милка от него хоть кипятком и не ссалась, но плохого не рассказывала. В перерыв их сводили в столовую, и Юра съел холодный омлет. Казах сидел через два ряда и рядом с ним недофранцуз. Юра вздрогнул, когда понял, что засмотрелся на их стол, и уткнулся в свой гранёный стакан со сладким чаем. После пробника Юра вышел с лёгким чувством незаконченности и мандража. Хотелось, чтобы его отвели в своеобразный кисс-энд-край и уже через пару минут объявили, насколько он облажался, но нет. Через неделю-другую, Плисецкий, не раньше. Идите зубрите химические реакции. Темы девятого класса у вас западают, Плисецкий, безбожно. Хотелось ответить: это я западаю безбожно. Как клавиша, залипаю. Скоро провалюсь в одну из асфальтовых ям, никто не выскребет. Деда не дозовётся, Милка не доищется… Казахи не досмотрятся. Чтоб тебя, в самом деле, всю спину выжег уже. Юра на лестнице снова подвернул ногу, не хромать не получалось, и он чувствовал себя инвалидом и просто стрёмным днищем, пока брёл по коридору к гардеробу. А коридор на первом этаже был длинным-длинным, и за спиной его звучали шаги, так что хотелось ускориться и побежать назло этим коловшим его иголкам и разливавшемуся по всей стопе жгучему кипятку. — Юра, — позвали его, и он крупно вздрогнул и остановился. От резкого поворота головы волосы залезли в глаза и в рот, и Юра попытался отплеваться от них, зачесать кое-как назад. — Ты где-то повредился? — Отабек поравнялся с ним. — Ну типа, — дёрнул плечом Юра и тряхнул головой. — Похер, через пару дней оклемаюсь. Отабек покивал и замолчал. Они глупо постояли, чего-то ожидая, а потом Юра всё-таки двинулся дальше. — Ты на тренировке это?.. — спросил Отабек и пошёл рядом. — Да не. Со ступенек чуть не улетел. Разъёбанные все лестницы, бл… Ин. Юра снова тряхнул головой, и волосы вернулись на прежнее место, застелив глаза. — Да, — задумчиво произнёс Отабек. — Сейчас сыро, скользко. — Ага, — Юра остановился около витой железной двери, ведущей в гардероб. — Я пошёл? — Да, конечно. Извини. Юра махнул ему рукой и зашёл, затворив за собой дверь. По дороге домой нормальные мысли отказывались посещать его голову. Он думал то о кислотах, то о столовой. В конце-то концов, даже если наошибался, сейчас ничего с этим не поделать. Придёт, ещё что-то порешает. Тренировок ведь до конца недели не светило. Не светило… Пасмурно было. И Отабек этот. Что ж он всем одиннадцатиклассникам резко так понадобился? И Джей-Джей, змеюка, и Отабек… Странные его взгляды. Как будто убить хочет. На кого ещё можно так пристально, немигающе пялиться, если не на будущую жертву? И взгляд тёмный-тёмный, непроницаемый, невозможно сказать, что в этой башке с модным андеркатом творится. Он, наверное, все карманные деньги на средства для укладки спускает. И как он к нему подошёл, попытался в лицо заглянуть, а волосы идиотские весь обзор закрыли, боже, как неловко — с другой стороны, оно и к лучшему, потому что вспыхивал Юра, как та же спичка, моментально и ярко. А с чего бы? Ну, странный чувак. Ну, смотрит непонятно. На бомжа или психа не похож, на органы продать не должен. И выходные промчались, стоило Юре моргнуть. Вот мигнуло субботнее утро, где он заспался и кое-как заставил себя размяться, а вот уже вечер воскресенья, и Юра, отбросив книжки, изгибался под музыку из «Суспирии», тянулся вверх на полупальцах, потому что только что-то сюрреалистичное и невыносимо прекрасное могло освободить от тяжести хоть на чуть-чуть. Снова моргнул — и вот уже брёл к школе в рассветную рань, и толпы зомби-школьников пригоняли себя туда же, будто кучковались около света, как мотыльки. Не света знаний, конечно, а просто жёлтого, тёплого, льющегося из окон. Первым уроком была математика, и Юра, вперившись взглядом в линолеум перед партой, абстрагировался от занудного говора учительницы. Конечно, следовало бы её послушать. Она говорила что-то стоящее, нужное для экзамена, но Юра так устал… Он почему-то снова думал о волосах — своих, чужих, о бритых затылках и кудрях. Милка не пришла на перемене к его кабинету, и на следующей он пошёл к ней сам. Как оказалось, зря — она болтала с Отабеком и каким-то ещё парнем, стоя на «их» месте у окна, смеялась и блестела глазами. Да, Милка очень палилась своими улыбками. Они у неё такими искренними выходили, что и сомневаться не приходилось. А может, дело было лишь в Юре — он ведь знал, что с ней творилось. Его заметили, помахали рукой, чтобы подошёл, и он всё-таки подошёл. — Юрик, — сказала Милка, но так счастливо, что огрызаться на неё за коверканье не хотелось, — прости, забыла к тебе сбегать. Я ужасная мать, — она засмеялась и притянула его к себе. Юра кривовато ткнулся в неё и встал рядом, отвернувшись к окну. Под левой лопаткой у него тут же зачесалось. Было бы странно оборачиваться и здороваться уже сейчас? — Как нога? — его избавили от неловкости. — Норм, — тут же откликнулся он и с сомнением покосился на вставшего рядом Отабек. — Фастум гель нам всем в помощь. Тот кивнул, повёл глазами в сторону. Повисло отягощённое чем-то, неловкое молчание. — Я решил начать бегать, — продолжил вдруг Отабек. — Может, посоветуешь, с чего начать? — Э-э… С поиска тренера, наверное, — Юра дёрнул плечом. — Ну и стадика на зиму. Зря ты в ноябре начинаешь. Хотя, в общем-то… Да я хэ-зэ, атлетика не мой конёк в любом случае. Так, для развлекухи. Голос у Юры начал ломаться раньше, чем у других. Старые знакомые беззлобно шутили — по телефону сошёл бы за отбывшего срок зэка. Это если Юру в лицо не знать. В общем, басил он знатно, и теперь думал, слушая себя со стороны, — какой же косноязычный и неотёсанный мужлан, правильно Лилия его муштровала и мало ещё муштровала, надо было его бить. Желательно, ногами. — А занимаешься чем-то ещё? — спросил Отабек с вкрадчивостью. — Из спорта? — Занимался. Раньше. Херня, забей. — Просто ты упомянул, что был в сборной. Юра молча отвернулся, покачал головой. Лучше пусть думают, что он пиздливый. А нарываться на чужую жалость или болезненные расспросы… Увольте. Так и замолчали. Юра прижимал кончики пальцев к еле тёплой батарее, Милка опять много болтала, а Отабек мотался где-то рядом, и опять чесались лопатки от чужого жгучего взгляда. И в столовой, куда пришёл в числе первых, Юра смотрел в ответ. Отабек принимал порцию из рук своей классной, усаживался за стол с краю ряда, доставал ложку. Он слушал Джей-Джея, и губы его, тёмные и яркие, размыкались, чтобы пустить ложку с рагу. — Ну, чё у вас с ним? — спросил Юра, когда Милка села рядом. Они всегда садились за отдельный квадратный стол на четверых, стоявший вплотную к подоконнику. — Мне кажется, он смотрит на меня. Ну, ты понимаешь… Смотрит. Юра сощурился, пытаясь представить. — Ну типа… Ладно. — Слушай, он твою фамилию спрашивал, я сказала. Он выразительно на неё посмотрел. — Юр, ты должен подыграть, — заныла она. — Ты детёныш, а мы за тобой ухаживаем. Понял? — С хуя ли? — лаконично поинтересовался он. — Потому что лучше я ничего не придумала. Юра многозначительно промолчал и отправил в рот кусок запеканки, залитой чем-то вроде разбавленной сгущёнки. Всего три капли, а так сладко. — Он уже задолбал, как будто о другом поговорить со мной не может. Только про тебя что-то спрашивает. — Фу, — Юра сморщился, — нахуя? Что спрашивает? — Не знаю, может, спортом интересуется. Про ногу твою узнать пытался. А что с ней, кстати? — Да фигня, споткнулся. — Юрк, ну ты поаккуратнее. — Ага. Они на какое-то время замолчали, и Милка отдала ему свою порцию запеканки. — А сама? — спросил он. Она как-то виновато улыбнулась и помотала головой. Лёгкие алые кудри рассыпались по её лицу. — Не дури, — сказал он ей. — Я не люблю творог, забыл? Юра этого никогда и не знал, но запеканку съел. Стоило ему пропустить тренировки хоть пару раз, как в зеркале он начинал видеть костлявое чудище. Вот и сейчас — угловатые рёбра, торчащие крупные коленные чашки и очень острые треугольные локти. Он завязывал хвост перед зеркалом в холле, и Милка крутилась рядом. — Юр, у меня жопа норм? — спросила она. — Я туда не смотрю, — ответил он, вынув резинку из зубов. Хвост был ненадёжный, и он затянул его потуже. Пара прядок всё равно выпали, пришлось заправить за ухо. — А ты посмотри и скажи, — раздражённо отозвалась Милка. — Хоть от кого-то я могу честный отзыв услышать? — Пс-дец, — вздохнул Юра. Он сморщился, перевёл на неё взгляд. У Милки была хорошая фигура, женственная. Даже для фигурки вполне сошла бы. Тонкая, лёгкая, хоть и с изгибами. — Норм жопа, — вынес Юра вердикт и поскорее отвернулся — стало неловко и как-то неправильно, — вообще всё норм. Даже не парься. — Юр, а мне лучше в платье или в брюках? Он закатил глаза. — Мне важно знать мужское мнение! — Ба-ля… Ну в платье, наверное, прикольнее. Хотя и в брюках норм. И то, и то носи по очереди. Будет тебе счастье. — А платья какие мне идут? — Ну какие носишь, те и идут. Чтоб по фигуре были или как там это называется. — С поясками? — И с ними. И то чёрное твоё без пояса норм. — А-а, футлярчик… Юра от неё отмахнулся. На физре и девятый, и одиннадцатый классы смешались. Юра бежал в медленном темпе, стараясь беречь ногу, временами вылавливал из толпы два мягко подпрыгивающих андерката. Думал — как раньше не замечал? Интересующийся спортом, ну-ну. Нет, вон в майке плечи видно — смуглые и круглые, явно кропотливой работой достигнутые, и крепкие мышцы на оголённых руках различались даже под дурным светом прожекторов. Юра слабо позавидовал. Он мог упасть и отжаться пару десятков раз как на духу, но руки всё равно оставались тонкими, как верёвки. И весь он был далеко не мясистый. Жердь эта цыганская ходила, как приклеенная, и смешно укорачивала шаг при беге, чтобы продолжать что-то Отабеку беспрерывно вещать. Юра их догнал и без труда перегнал — сзади народу много плелось, так он оправдался, да и немного ускорения не повредит, а то пульс как при шаге, мышцы холодные. Больше он ни о чём постарался не думать, а при физических нагрузках это получалось легко. Юра сосредоточился на том, как ощущаются при приземлении его стопы, как работают руки, начал следить за дыханием и состоянием подводившей его лодыжки. На разминке приятно было помахать руками, почувствовать, как раскрываются грудь и плечи. Он поприседал, покрутил ногами, опустился сначала на одну, потом на другую. На шпагат садиться не захотел — начнутся ещё шутки и доёбы. Он отклонился, сложившись в пояснице, потом опустил туловище вперёд. Хорошо. Всё поскрипывало, грелось, готовилось к работе. Жаль было так себя обманывать. — Какой гибкий, — сказали рядом. Джей-Джей смотрел без улыбки, но говорил вроде как доброжелательно. Юра недоверчиво на него взглянул — жердь без проветриваемых зуб это почти сенсация. — Ну такое, — отозвался он. — Мы с Отабеком, — внушительно продолжил Джей-Джей и приложил к подбородку свой узловатый палец, — всё гадаем, чем ты раньше занимался. — Не стоит. — Теперь я предполагаю, что это гимнастика. Угадал, а? — Нет. — Ай-ай, всё не так очевидно? Юра не ответил. Он поправлял тейп на ступне, приспустив носок и согнувшись вдвое. Рядом со слепяще красными кроссами Джей-Джея встали другие, чёрные найки. — Ты чего к Юрчику лезешь? — устало поинтересовалась Милка. — Юрчик? — удивился Джей-Джей и хохотнул. — Только для мамки, — отрезала Милка и подтянула распрямившегося Юрку к себе. — Правда, Юрка? Он сцепил зубы и не вырвался. На канат Юра вызвался лезть первым. Заняло это не больше минуты, учитывая время, пока он качался под потолком, разглядывая оттуда задиравших головы людишек, и правильное по всем академическим канонам слезание — не съезжать, сдирая ладони в кровь, а перехватами, перехватами. — Юр, сдай за меня зачёты, — заныла внизу Милка. — А чё, можно? — Нет, — она вздохнула. После уроков почти пятнадцать минут пришлось ждать её в холле и ещё десять — сидеть вместе с ней, смотреть, как она переобувается, пальто поправляет, губы подкрашивает, волосы туда-сюда перекладывает. Юра дважды долистал ленту до победного «Вы просмотрели все новости…» с зелёной галкой, перечитал последние диалоги и в сотый раз изучил плейлист недофранцуза. Лента была скучная, диалоги раздражали, а плейлист пестрел невообразимыми сочетаниями — от электроники до фолка, от подростковой попсы до Шопена. Хотя и Шопен был только попсовый, дальше общеизвестных сонат этот позёр не углублялся. — Пойдём, — позвала Милка, почему-то резко погрустневшая. — Ты как, одиннадцатого с нами? — Чё? — уточнил Юра. Милка запнулась на крыльце и простояла на верхней ступеньке добрых пять минут. Глядела по сторонам. — Ну, тусовка, — говорила она, постукивая ногой в осеннем сапожке. — Джей-Джей приглашал тебя. Там почти все старшаки будут. Я тоже пойду. Ни на что не надеюсь, сам понимаешь, но хочу хотя бы отдохнуть. Замахало всё, знаешь… Ещё и училки эти. Зачем вообще пробники проводят в ноябре? Нам бы итоговое написать… — Ага, — невпопад ответил Юра. — У меня одиннадцатого первая треня. После перерыва. Меня не жди. — Ты задолбал, Юр, — Милка вздохнула и наконец соизволила продолжить путь. Голые деревья-ободранцы чернели сырой корой по краям дороги, и Юра вглядывался в хитросплетения их тонких сучьев-веток, сквозь которые серело клочковатое небо. Они плелись домой. Каждый думал о чём-то своём, каждый хотел что-то сказать, просто чтобы отвлечься от раскрутившегося веретена серых мыслей, но никто не раскрывал рта. Они были вроде как друзьями. Общались, гуляли, показывали пузо, когда грустили, мерились тараканами из башки, обменивались скупыми сведениями о мире, что сами успели надыбать. Два человека, которые сошлись по случайности и слишком быстро оказались на короткой ноге. Юра скосился на знакомое пухлогубое большеглазое лицо. Милка, точнее не Милка, а Мила шла небыстро и неизящно, смотрела прямо перед собой. — О чём думаешь? — спросил он её. — Да так. О всяком, — помолчала, раздумывая, что из вороха мыслей можно преподнести Юре: — К экзаменам надо готовиться, а я пинаю. — Подготовишься ещё. Мила покивала. — А что там будет-то, одиннадцатого? — Ничего особенного. Потанцуем, может, прибухнём. Ты раньше пил? — Нет. И не хочу. Послышался вздох, но не тяжёлый, а короткий, досадующий, усталый. — Тупой ноябрь, — сказал Юра. — Едва начался, уже всё похерил. Миллион лет эволюции, чтобы наличие солнца за окном с утра определяло, как пройдёт наш день. Где мы проебались? Милка посмеялась как-то натянуто, кажется, даже не размыкая губ. Юра вместо приевшейся тоски почувствовал укол злости и азарта. — Замахала, — сказал он. — Чё ты куксишься? Погнали ко мне, чай попьём. — С бергамотом? — С бергамотом. Пока Мила застряла в его прихожей, где было рыже от старой лампы, сухо и пахло супом от соседей, он прошёл вперёд, на ходу обласкал кошку, проверил небольшой свой дом — деда опять отсутствовал. Его комнатка была тёмная, прохладная, в ней до сих пор пахло хвойной мазью, которой он растирал поясницу и суставы. В Юриной комнате было ещё холоднее. Пахло там дождём, потому что окно оставалось раскрытым с утра до вечера, пока он не возвращался домой. Порядок он привык блюсти относительный — этого ни одна живая душа не могла добиться в Питере, он пришёл к этому сам уже в Москве. Решил, что душнее и тяжелее ему становилось из-за хлама. Чайник вскипал, тихонько посапывая и подрагивая на закопчённой решётке для газовой плиты. Юра порыскал в холодильнике и оглянулся. — Котлеты будешь? — сурово спросил он. Милка сидела на табуретке с кошкой на коленях. Выглядела она бледной, холодной, как сонная муха. — Не, — отказалась она. — Будешь. — Не хочу, Юр. — А что ты ела сегодня? — Я твоя мамка, а не наоборот. — Короче, есть пюре и есть макароны. Могу гречку сварить. Милка горестно вздохнула. — Ненавижу гречку, — призналась она, — но гречка — самая полезная… Да? — Пизда, — монотонно буркнул Юра, вытаскивая кастрюлю с картошкой. — Я раньше даже не подозревала, что так много жру. Ради интереса скачала Фэтсикрет… Вот это уж реально «жирный секрет». Во-первых, у меня одни жиры в рационе. Во-вторых, я жру по два косаря калорий в день. — Ну так урежь чутка. — Урезала. — Отказываться от запеканки и картохи — говно идея. Лучше пить брось. Он поставил её тарелку в микроволновку, завёл на полторы минуты. — Это другой разговор, — не соглашалась Милка. — Я просто какая-то вся… Обрюзгшая! Хотя с Хлоей Тинг не расстаюсь. Юра поглядел на неё сочувственно. Очень сочувственно. Даже брови домиком сложил. Никакой обрюзглости, разумеется, в ней не было — кожа лица здоровая, с редкими прыщиками, тело молодое и лёгкое, сама она была красивой, только в голове что-то шло наперекосяк. — Есть тебе надо, — сказал Юра, — тренить в удовольствие и спать хорошо. И так хотя бы месяц. Поверь, тут же все тараканы из башки выселятся. — Ты всё об одном… — Я знаю, о чём говорю, — оборвал он её. — Тело надо в порядке держать, тогда и мысли будут в дисциплине. А не эта вся хуйня — гулянки, сон по три часа или, наоборот, по двенадцать… Кто тебе вообще вбил такой бред про внешку? Мила пожала плечами, — округлыми женскими плечиками под полупрозрачной белой блузой, — забрала тарелку и накинулась на котлеты. — Тебя бы на сборы, — с сожалением протянул Юра и поставил в микроволновку вторую тарелку. — Чтобы только тренировки, книжки, хорошие люди и ничего лишнего. — А у тебя много людей хороших было? — Не везде. В Москве херово было, в Питере, когда с Фельцманом, — тут Юра запнулся на мгновение, — ну, переехали, в сборную когда попал, намного лучше стало. Юра достал тарелку, поставил её на стол, рядом поставил глиняную супницу с нарезанным овощным салатом. Котлетами запахло на весь дом, и желудок, привыкший к обеду ровно в два, предвкушающе забурчал. Юра облизнулся, потянулся за забытой на столешнице вилкой и вдруг замер. Глаза его наткнулись на пристальный нечитаемый взгляд чужих глаз, синих и глубоких. — Ты чё? — Я ведь совсем о тебе ничего не знаю, — Мила посерьёзнела и оттого казалась сильно повзрослевшей. Нельзя было сказать точно, что так добавило возраста её миловидному свежему лицу, — синяки под глазами, строгость во взгляде, непривычно съехавшие вниз уголки губ или неожиданно глубокая морщинка над переносицей. В школе Юра едва ли хоть раз видел её расстроенной за пару месяцев их общения. Она всегда улыбалась, хитрила, шутила, сплетничала, дразнилась. Юра, замявшись, невольно подумал: а много ли я сам о тебе знаю? Следом прилетел закономерный, но жестокий вопрос: а надо ли мне?.. Но, стало быть, надо. — Мы же мало общались, — сказал он. — Да достаточно уж. Биографию других я с первых дней узнаю. И сама я тебя постоянно своими проблемами гружу, — она ковырнула вилкой разверзнутую нутром наружу котлету на тарелке. — Ну началось, — тут же нахмурился Юра и всплеснул рукой, — ничё не грузишь. Я тебя ещё не послал? Нет. Ну и нормально, значит. Милка ему улыбнулась — ещё вполсилы, но вот-вот должна была развеселиться. — А всё-таки, — сказала она и сунула в рот слабо груженную картошкой вилку. — Я вот знаю о тебе что? Тебе пятнадцать, ты живёшь с дедушкой, у тебя есть кот, ты увлекаешься спортом. Юра поморщился: увлекаешься. Спортом. Увлекаешься. Больше десяти лет — увлекался. Увлекатель. Увлёкшийся. Доувлекался. — Ну, а чё ещё обо мне знать, — выплюнул он в ответ. — Да всякое разное! Какую музыку любишь, какие фильмы смотришь, что делаешь в свободное время. — Музыку — какую придётся, фильмы не смотрю, свободного времени нет. — Ну, а о чём думаешь, о чём мечтаешь? Какие у тебя планы на будущее? — Нет у меня планов. И мечтать уже не о чем. — Бубнишь, как старикашка, — не одобрила Милка. — Жизнь ведь только начинается. Юра на это усмехнулся. Старался попрямее — не вышло. — У тебя что-то плохое случилось, — поняла она. — Ничё не случилось, — тут же открестился он и набил рот едой. — Давай, рассказывай. — Мне нечего рассказать, — пробурчал он сквозь картошку и котлету. Тогда Милка как-то нехорошо прищурилась, соскользнула со скрипучего стула, на который деда всегда клал вышитую подушечку, как бы сглаживая этот его недостаток, и вышла в коридор. — Куда? — возмутился Юра. — Ты всё равно доешь свою порцию, про это не забывай. Милка отозвалась: «Хорошо!», зашуршала там своим плащиком. — Свет включи, — Юра опасался, что она в темноте переломается об обувную полку или дедушкин велосипед. Лампа правда зажглась. Стоило то ли светильник заменить, то ли лампочку, слишком уж ржавый был свет, да и горел он вполсилы. Мила молчала. Юра в спокойствии зажевал, иногда случайно похрустывая челюстью и заодно думая, где у него захрустит в следующий раз — ни одного места целого на нём не было, прохрустел даже нос, когда он в десять лет первый раз влетел в бортик с трикселя. Наверное, оставались только уши. Котлеты были немного недосолены, поэтому он сыпнул на них щепоть. Пожевал ещё. Стало беспокойно, и он поёрзал. — Ну чё ты там? — наконец сдался он. Милка бесшумным приведением зашла на кухню, не отрываясь от телефона, села на стул. Он скрипнул. Потька на стуле напротив поднялась и широко зевнула. Милка молчала. — Ну чего? Казах что ли написал? — Нет, Юр, — отозвалась она и схватилась за вилку левой рукой. — Какой казах? Про тебя есть страница на Википедии. — Ага, а ещё стикеры в Телеге с моим хлебалом. И с нашей командой. Можешь поискать. «Юбилейные». И Милка поискала, нашла, добавила оба набора. Сказала: — Да ты, оказывается, не хухры-мухры. Куча наград. Рекорды. И вот. Чемпион мира. — Среди юниоров. — Двукратный. Юра пожал плечами. Внутри сжимался комок — не боли и не гордости за себя, скорее щекотливой смеси неловкости и досады. — Забей, — сказал он. — Это всё в прошлом. — Почему? Мила сощурилась на него изучающе, а на экране её телефона четырнадцатилетний Юра махал с фотографии на высшей ступени пьедестала. Это был последний финал Гран-при среди юниоров, где он поставил рекорд, чисто приземлив четверной лутц. Тогда Фельцман ещё был с ним. — Чего почему? — переспросил он чуть раздражённо, всё поглядывая на золотую медаль Гран-при, поднесённую к своему лицу, которое казалось уже совсем незнакомым. — Вот так случается. Не всё получается, что хочешь. — Травмы? — Милка спрашивала с сочувственно-проникновенным выражением. — Нет. — Тренер? — Ну типа… Можно и так сказать. Чего ты привязалась вообще? Милка обиженно поджала губы, отложила телефон и вернулась к тарелке. — Побольше узнать о тебе пытаюсь, — язвительно ответила она. — Нечего узнавать, — отрезал Юра. Когда он заварил чай, на всю квартиру запахло бергамотом. Это был сильный, насыщенный запах. Его любили и Фельцман, и дедушка, поэтому, где бы Юра ни оказался — в московской квартире или в Питере, везде он ощущал себя, как дома. Он давно заметил, что воспоминания его связываются с запахами. Вот Милку бы он вспомнил, если бы почувствовал где-то яркие цитрусовые духи, которые он вообще-то не любил, но ей прощал. Ей подходило. Запах катка, тренировочных залов «Юбилейного», где мог уже никогда не оказаться снова, он редко взывал в памяти, боясь растранжирить. В шкафу, стоявшем в дедовой спальне, хранилась коробка из-под обуви, груженная ворохом его медалей и грамот. Она редко видела свет. Юра убрал всё сразу же, как переехал летом в Москву. О медалях вспоминал редко. Милка, расправившись с обедом, прихлёбывала чай, лазила в своём телефоне. — А следишь сейчас за тем, что там происходит? — Нет. И не хочу. Так что… — Поняла. Темень наступала всё быстрее и быстрее, и Юра с унылостью глядел в окно. Осень ему никогда не нравилась. Впереди была скучная зима, без адреналина, путешествий, побед и тренировок, которую он не знал чем разбавить — крытым стадиком и ОГЭ? Плохая шутка. Неудачная. Неудачник. Он вздохнул и лёг на подоконник, высовывая голову в открытое окно. Пахло дождём. Было одиноко.