Кто украл у птицы крылья?

Юра поёжился, нахмурился и натянул на кулаки рукава своей чёрной толстовки. Оглянулся, ощерившись, как загнанный хищник, на сгустившуюся толпу и попытался вдоль стеночки протиснуться, никого не коснувшись. На площадке посреди торгового центра ушлый фокусник вытаскивал из шляпы кролика — дешёвый, наизусть выученный трюк, который, однако, никогда не подводил. Почему-то такие классические методы обеспечивали себе неизменный успех. Люди будто любили актёра ещё больше, стоило ему совершить действо, милое в своей предсказуемости, — и вот сейчас толпа восторженно завизжала голосами многих мамочек и едва-едва детей. Юра насупился, подался вперёд плечами. Он стремился поскорее вырваться из душного плена чужих тел. Ему надо было в «Спортмастер» — и только. А до начала сеанса оставалось двадцать минут. Юру бесило опаздывать. Магазин раскинулся на половину этажа и хранил в себе великолепное многообразие тренировочных костюмов, обуви, снарядов, экипировки. Юре нужно было немного. Он одним прыжком преодолел стенд с коньками, — плебейскими, любительскими либо детскими, — остановился, замер перед полками, сразу заняв руки перчатками. Красивые, новенькие, не затёртые, без дырок и растянутостей. Хорошие. Юра принюхался. Некоторые отдавали резиной либо китайскими посылками. Другие не пахли ничем — только свежестью, новизной. И стоили полтора косаря. — Капец, — буркнул себе под нос Юра. Деньги такие казались ему всё ещё несоизмеримыми тратами, которые он предпочёл бы избежать, хотя и понимал, что раскошелиться стоило — ради своего же комфорта, ради своей же нужды. Не выдержав, всё-таки отложил перчатки. Подошёл к конькам. Взял в руки чёрный ботинок с толстеньким, коротким, неизящным лезвием, взвесил в руке, сжал голенище. Тихо хмыкнул. Его коньки, которые они с Яковом распаковывали каждые полгода, просто так было не согнуть — приходилось несколько недель разнашивать либо нагревать в печи. Телефон стал разрываться, и Юра вздохнул. Не успел ни решиться на перчатки, ни выбрать их. — Алло, — сказал он раздражённо в трубку. — Ты идёшь? — напряжённо спросила Милка. — Я иду. — Давай, мы заходим уже. Юра с сожалением погладил напоследок перчатку с бисерной котячьей мордой на тыльной стороне и направился к выходу. Глаза зацепились за невысокую, но примечательную фигуру в чёрном пальто, и Юра шагнул к ней. — Ты чё? — спросил он. Отабек без спешки повернулся к нему. — Так и думал, что ты тут, — сказал он. — В конфе тебя искали. — Милка уже трезвонить начала. — Пойдём? Юра кивнул, и они двинулись вместе. У Отабека из распахнутого пальто выглядывал чёрный свитшот — весь в белых кругляшах смайликов. Юра подумал: дрейнер. Пахло от него горькими сигаретами, тонко, но неприятно. — Воняешь, — сказал Юра. Отабек ступил на эскалатор вслед за ним и внимательно поглядел. — Да? — уточнил он. — Ну так, ощутимо. Милка почему-то выжидала их около кассы и выглядела перевозбуждённой — то и дело порхала от стойки до гардероба, от гардероба до первого столика фудкорта, от него обратно к стойке. Она запнулась на середине своего нервного треугольника, стоило им войти в его центр. Тогда Мила взяла Отабека под руку. Весь фильм Юра нехотя цедил прохладную выдохшуюся колу зеро из стаканчика. Затылком и боком он чувствовал копошение Милкиной компании, то и дело забывался Жан и начинал болтать в полный голос, и тогда все шипели на него и ржали; Юра мог бы поспорить, что они глотнули чего-то во время сеанса или до. Он то и дело невольно задавался вопросом — зачем он здесь? Приступ лихорадочной активности и веры в себя сменился успокоенной прямой смирения — не всё хотело сразу даваться ему в руки, и он мог только скрипеть зубами от досады. Ему хотелось многого. Доставалось так мало. Юра гуглил московских тренеров для любителей, затем находил бюджетные группы — всё было дорого, либо совсем беспонтово, либо невозможно далеко. А коньки, коньки... — Юр, — заорал шёпотом в ухо Джей-Джей и обдал кислым дыханием, — а значок ГТО трудно получить? — В душе не ебу, — ответил Юра, сморщившись и отклонившись, — я мастер спорта. — Слышь, Веник, не видать тебе плюс пять баллов с твоей дыхалкой... Юра глянул вбок, на сидевшего неподвижно Отабека. У того с плеча ссыпались чужие кудри, отдававшие рыжиной в неверном холодном свете с экрана. На Юру посмотрели в ответ. — МС? — спросил Отабек. — Ага, — ответил Юра, — в Питере — двенадцать косарей, в Москве пятнадцать могли давать. — И всё? — Ещё значок. Отабек неодобрительно покачал головой. Юра вздохнул. Ему было скучно и пусто до самой бессовестной лени. Стакан объёмом ноль четыре был вставлен в дырку на пластиковом подлокотнике, взгляд упёрся вверх — не на экран, где всё было затянуто и ему неактуально, а на самый верх, в чёрный потолок зала. Там на круглых погасших светильниках полумесяцами отражались чужие события. То, что Юры не касалось. Бесполезная выдумка — любовь, ссоры, бои, противостояние нравственности и антиморали. Внутри на внешнее ничего не отзывалось. У него всё-таки были проблемы посерьёзнее, с которыми следовало как-то справляться. Он прикрыл глаза. Юра не успевал высыпаться, потому что в школе прижимали с оценками, а он увеличил нагрузку на тренировках. Ему следовало догонять; любой фигурист был порядком сильнее легкоатлета — в два, а то и в три, даже в четыре раза. Разумеется, ведь фигуристы катали максимум до тридцати. У Юры сквозь пальцы сыпалось драгоценное время. — Про что фильм? — спросил он негромко. — Придвинешься? Мила, кажется, уснула. Юра повернул голову, взглянув на Отабека. Отабек глядел на него, мерцая в темноте чёрными дырами радужек. Юра отчётливо подумал: странный. Поставил локоть на чужой подлокотник. — Фильм про человека, — шепнул Отабек бархатно, — который один в поле воин. — Чушь, — ответил Юра, — не вижу там ни одного русского. Отабек хмыкнул. От него больше не пахло куревом; он моргал на Юру глазами с подёрнутыми вверх внешними уголками и время от времени подрагивал желваками, будто собираясь что-то произнести, но то и дело себя останавливая. — Тебе скучно? — в итоге спросил он шёпотом. Юра пожал плечами. Оглянулся, когда компания сзади зашлась очередным сдавленным хохотом — кто-то на кого-то сел и не захотел лететь с колен на пол, а уцепился за чужую шею. Отабек покосился туда тоже. — У меня осталось немного выпить, — предложил он. Юра фыркнул. — Обычно потом веселеет. — А я думал, ты нормальный, — Юра убрал руку с подлокотника и упал на своё кресло, копчиком почувствовав, как кто-то упёрся острыми коленями в его спинку.

***

Шли домой, распрощавшись с остальными и проводив молчаливую, блестевшую глазами Милку. Было уж очень темно, и в темноте белели сугробы, а в свете редких дворовых фонарей мерцали крупные снежинки, напоминавшие жемчужную крошку. У Отабека покраснели скулы, и Юра поглядывал на них, гадая: от мороза или от алкоголя? — Прогуляемся до парка? — вдруг предложил Отабек. Юра озадачился. Подумав, нерешительно сказал: ладно. — Если холодно, возьмём кофе. — Не пью кофе. — Тогда чай. Юра и рад бы был отказаться, но его правда подмораживало — нос, щёки, пальцы, несмотря на перчатки, уже, впрочем, довольно с ним пожившие. Ему бережно передали парящий картонный стакан. — Литрового не было? — съязвил Юра и заметил, как дрогнули и сжались чужие губы, сдерживая ухмылку. Ладони согревались, и они шли вдоль аллеи, которую Юра, к своему большому неудовольствию, успел изучить в подробностях. — Не к школе только, — сказал он, — ненавижу её. — Ненавидишь? — Тошнит уже. Отабек с сосредоточенным лицом заглянул во дворы. Где-то там и сейчас желтела окнами школа, сыреющая под снегом, холодеющая, ждущая их всего через пару дней, чтобы продолжить экзекуции — пытку математикой, шантаж оценками, шрамирование склоками с одноклассниками. Изнутри и снаружи. Комплексная работа. Юра, конечно, из сочувствия к себе драматизировал. — Это неплохая школа, — вынес вердикт Отабек, — учителя хорошие есть. К экзаменам готовят. Всё по уму. — По уму, — передразнил Юра. — Мне не нравится, невкусно, бесполезного много. И всё чужое, — он поднёс к губам стакан, придерживая двумя руками, стал осторожно отпивать. — Чужое, — Отабек задумчиво на него глянул, — а как ты раньше учился? — На дистанционке в основном. Задачки на трибунах решал. Фу, чай с сахаром что ли? — Ты и сахар не жалуешь? — Не в чае же! Юра поглядел, как прищурились чужие раскосые глаза и как облачко густого молочного пара вырвалось из чужого рта. Отабек вдруг повернул голову, взглянул на него пристальнее. Юра упрямо нахмурился. — Тебе не жаль от стольких вещей отказываться? — Не в бухле и сладком чае счастье. Отабек согласно кивнул, замедлил шаг, чтобы сделать глоток из своего стакана. Запахло свежим крепким кофе. Юра принюхался — ему нравился запах, хотя вкус он не любил. — И всё-таки. — М? — Понимаю, у спортсменов, особенно талантливых, другая жизнь. Но неужели тебе никогда не хотелось попробовать что-то обычное? — Что — обычное? — переспросил Юра и флегматично отпил подслащённый чай. Отабек задумчиво и даже как-то мечтательно обвёл глазами пустеющую улицу, на которую планировали невесомые серебристые снежинки, которую заливал тёплый свет фонарей и золотых гирлянд, свисающих с ряда деревьев, оборонявших аллею от трассы. — Необязательно что-то плохое. Просто. Гулять до утра, танцевать, не думать о завтрашнем дне. — Фу, как романтично. Юра фыркнул, а Отабек вдруг рассмеялся коротко и скрыл глаза за ресницами, но те всё равно поблёскивали. — У спортсменов жизнь в чём-то другая, — сказал Юра, снова согревшись изнутри глотком горячего чая. — У меня эмоции были покруче, чем у тебя. Не потому, что я что-то там выигрывал, а, например, из-за квадов — знаешь, четверные прыжки сильно отличаются даже от тройных... — Чем? — перебил Отабек заинтересованно. Юра с такой же, как он, глупой мечтательностью повёл глазами вдоль улицы. — Как объяснить... Это такой полёт. Выше, быстрее, сильнее. Ты просто кладёшь хуй на гравитацию и на всех людей, которые внизу и в тебя не верят. Понимаешь? Отабек пожал плечами и скрыл рот стаканом кофе. — Но спортсмены — это не инопланетяне, а то ты тут напридумывал уже, — продолжил Юра. Они дошли до конца аллеи — дальше начинался проспект. Они повернули обратно. — Ты бы знал, что у нас на сборах летних происходило, — Юра усмехнулся, — тогда всё воспринималось как фигня какая-то, а теперь вот вспоминаю... Такие страсти. И алкоголь. И мордобои. Даже похлеще, чем у вас, сопляков, потому что там хоккеисты махались с дзюдоистами. — Мощно, — оценил Отабек. — Вот так... Хотя вообще-то у меня до сих пор иногда в голове не укладывается. — Что именно? — Что обычные люди такие... Несовершенные. Отабек озадаченно моргнул и поднёс к губам стакан кофе, но потом почему-то передумал и не стал отпивать. — До этого, — продолжал Юра, — мне казалось, что все, ну, по крайней мере молодые всегда в тонусе. Тренируются, злятся, стремятся. А теперь… Так много разных. И все слишком близко. И слишком быстро. Не успевает, наверное, укладываться в голове. — Разных — это каких? — уточнил Отабек и ослабил обвязанный вокруг шеи изумрудный шарф. — Ну... Счас херню скажу. Юра неловко улыбнулся и тряхнул головой, чтобы распущенные волосы прикрыли ему лицо. Щёки предательски защипало. — Не скажешь, — возразил Отабек. — Мне интересно. — Ну, — Юра поводил глазами по растёртому в грязь снегу под ногами, — рыхлых, пухлых, я не знаю... Грустных, апатичных. Или вот как ты, как Милка. — А какие мы? — аккуратно спросил Отабек. — Вы странные. Милка с кучей тараканов, — тут Юра осёкся и стрельнул подозрительным взглядом из-под потемневшей от влажности пряди, — то есть, всё у неё есть, а она этим пользоваться не умеет, не знает, куда ей податься. Или вот ты — крутой вроде, умный, умеешь что-то. А тоже... Хотя, конечно, не мне судить. Просто говорю, как думаю. Отабек задумчиво хмыкнул и, проходя мимо урны, опустил в неё стакан с недопитым кофе. — Я имею в виду, — захотел объясниться Юра, — что применение себе можно найти и получше. — Глупо спрашивать — какое? — Отабек ему виновато прищурился. Юра пожал плечами и глянул на стакан с остывшим чаем, про который успел забыть. Пальцы даже в перчатках заледенели, закостенели. — Я не так хорошо вас всех знаю, — сказал он. — Ну, ты математикой занимаешься, музыкой. Это круто. Музыка — это вообще безгранично, хоть до старости струны щипай. Твори. А курить зачем? И пить... Трата здоровья, денег, времени. — Это типа отдых, — Отабек пожал плечами. — А от чего вы устали? Чёрные жгучие глаза смотрели на него без обиды, а только задумчиво — Юре показалось, что равнодушно, но он сам себя одёрнул: если бы было насрать, от него бы отвернулись, а не пялили до дырки. — Стыдно даже на что-то жаловаться, — сказал Отабек, продолжая смотреть, — теперь кажется, что ничего стоящего и нет. — Да тут даже не в стоимости дело, — попытался исправиться Юра, но махнул рукой: — Я это не объясню. Просто жалко — время уходит. А дела не делаются. Отабек кивнул: да. Быстро огляделся, и Юра тоже заметил, что они навернули уже несколько маршрутов туда и обратно нон-стоп. — Пони бегает по кругу, — сказал он. Отабек к нему обернулся. — Мультик такой есть, — вспомнил тот. Юра кивнул. — У меня на стадике только такое чувство в последнее время. На катке, знаешь, никогда такого не было, хотя там за одну раскатку сотню кругов навернёшь. — А сейчас у тебя получается на льду? Юра отмахнулся и с горечью хмыкнул. Они свернули во дворы, но, не сговариваясь, стали тащиться медленно-медленно, ногами скорее мешая снег, чем на самом деле делая шаг. — Херня получается, — признался он, — детский сад. Без тренера — оно и ясно. И коньки — полное дерьмо, не знаю, где нормальные достать. — Нет в наличии? — понимающе спросил Отабек. — Очень дорого. Некоторое время они прошагали в тишине, смутной, но не напряжённой, и слышался только скрипучий, хрустящий снег, сминающийся под тяжёлыми зимними ботинками, да отдалённые звуки с автотрассы — работа двигателей, редкие гудки, звук сцепляющихся с дорогой зимних шин. — А что ты делал на Алма-Атинской? — вспомнил вдруг Юра. Отабек поднял на него глаза, и они остановились друг напротив друга. — Не знаю. Отдыхал? — ответил он неуверенно. — Катаюсь туда второй год, если в жизни что-то не так идёт. — Яблоня на станции классная нарисована. — Да, — Отабек мягко улыбнулся глазами и уголками губ, — «алма» — это яблоко. Но город правильно называется — Алматы. — Без дефиса? — уточнил Юра. — Без, — подтвердил Отабек. — И не склоняется. — Запомню это, — Юра пожал плечом. — Ты ведь казах, да? — Да, я как раз из Алматы родом. Отец — казах, у мамы есть татарские корни. — Ну, понятно в кого у тебя скуляки такие. Отабек фыркнул, и следом улыбнулся Юра; они отправились дальше. Кругом стояла тишина, и в глубине дворов таилась бархатная холодная темень, у подъездов разгоняемая вполовину фонарями, изо всех сил трудившимися. — Ночью такой воздух, — произнёс вдруг Отабек, — обновлённый. — В Москве душно. — В Питере влажно. — А в Алматы? — В Алматы горы рядом, там хорошо. — Горы — это хорошо. Юра остановился напротив своего подъезда и развернулся. Отабек замер тоже. Глаза у него стали смягчёнными, как подтаявшая карамель, и Юра полюбовался и усмехнулся — сам же только недавно от сахара открещивался, как от мирового зла. — Что? — спросил Отабек и улыбнулся. Юра покачал головой. — До понедельника? — уточнил он. Отабек кивнул. — Я знаю, ты не любишь, — начал он неуверенно. — М? — Нарушение личных границ, — Отабек пояснил. — А, ну... Юра пожал плечами, быстро стянул с одной руки перчатку и протянул ладонь. — Некоторых потерпеть можно, — вставил он. Отабек стянул перчатку и со своей руки и ответил на рукопожатие — лицо его преобразилось, стало незнакомым, довольным до детскости, и Юра, не сдержавшись, захохотал. — Да что, что? — спрашивал Отабек, беспомощно моргая и всё придерживая его руку. — Жесть ты, — выдал Юра, отсмеявшись, и, кое-как встав ровно, утёр под глазом, — а говорят — кирпич. — Никто не говорит, — возразил с улыбкой Отабек. — Все говорят, — тут же опроверг Юра, хлопнул его по плечу в чёрном пальто и добавил: — Так, ну, до понедельника? — До понедельника. Отабек снова постоял, пока Юра не зашёл в подъезд, и только затем послышался сочный капустный хруст и поскрипывание свежего снега под тяжёлыми зимними ботинками. Внутри Юре было тепло — он только понял, насколько замёрз снаружи. Пальцы на ногах и руках не слушались, бёдра до коленей заледенели, носа и щёк будто не стало. Юре ещё долго предстояло отпаиваться неподслащённым чаем.

***

— Юра, — укоризненно начал дед. — Да ну что я сделаю?! Дед с хмурым видом отложил дневник — скучный, с серой картонной обложкой и прифотошопленным кадром школы на верхней части. — Пороть снова надо? — пригрозил он. Юра укусил себя за нижнюю губу в попытке сдержать готовые брызнуть злые слёзы. Он готовился к этому неприятному разговору со среды. Сейчас — утро субботы, и Юру впервые озарило: идиот. Надо было терпеть до вечера воскресенья. Как теперь сидеть в четырёх стенах с ним все выходные? — Пори, — согласился он. — Интересно, много ли толку будет. И отступил в коридор, когда дед стал подниматься из-за кухонного стола. — Что, ремнём в меня формулы вобьёшь?! — рявкнул от неожиданности Юра. — Не ори, — сказал дед сурово. — Стараться надо. — Я, блин, за уроками с утра до вечера! Ну, тупой я в матеше, что, убьёшь теперь? Не могу я нагнать! Убей лучше, правда, чтоб не мучился... Юра звякнул дедовым велосипедом в коридоре, уперевшись в него пяткой, остановился и зло и загнанно уставился исподлобья на деда. Сердце у него заходилось, слова в голове не хотели складываться в мысли. План отступления не придумывался. — Одно дело — убивать, — сказал дед, грузной фигурой закрывая свет, втекавший из кухонного проёма, — другое — воспитывать. Юра понял: надежды нет. — Убегу, — зашипел он, — ищи-свищи потом по всей Москве. — Не деловись, — посоветовал дед и потянулся к висевшим на коридорной вешалке форменным брюкам. Юра ломанулся в сторону, со страшным грохотом уронил велик. Не слушая нарастающий за спиной гул начинающего злиться деда, схватил ботинки, куртку и вывалился за дверь, босиком побежал до первого этажа. — Юра, не дури! Юра и не дурил — он просто не рассчитал и влетел с разбегу в железную подъездную дверь плечом. Обулся уже на улице, кое-как запихал за язычки шнурки, а в куртку влез на бегу. Кровь стучала в ушах, в висках, во всей голове. Казалось, сейчас внутри лопнут перенапряжённые сосуды — и горячая кровь вольётся в глаза и ноздри. Юра чувствовал, как горит у него лицо и почему-то дерёт горло. Он бежал, едва ли разбирая дорогу, наугад сворачивал во дворы. Плутать пришлось долго. Он только через полчаса сумел взять себя в руки и выйти к Милкиной «свечке». Было пасмурное субботнее утро, небо над городом стояло набрякшее, суровое и неприветливое, ничего хорошего не сулящее. Юре было не холодно — снег подтаивал, и крыши подтекали; у него так точно. Он задрал голову. Зачем? Не знал. К Милке он никогда не поднимался, расположение её окон не спрашивал; телефон с собой не захватил. Юра ещё раз нервно охлопал все свои карманы. В куртке только двести рублей оставалось с последнего похода на каток да карта метро. Это было негусто. Он отвернулся, без единой мысли прошёл, разъезжаясь ногами на мокром снегу, к лавочке, которую они с Милкой облюбовали. Сел. Взглянул на ладони — они были красные и мелко тряслись. Он с трудом вдохнул. Забыл уже, каково это, когда дед, суровый и хмурый, шёл на него с перехваченным хлёстким ремнём; дед объяснял ему, что он не со зла, а так надо, только Юру всё равно каждый раз трясло. Он просидел на лавочке с час и замёрз, как суслик; Милка не появилась, а он, пришедши в себя, выругался: что она, мамка ему, спасать от злого деда с устаревшими методами воспитания? Весь день Юра катался на метро, шатался по улицам — не раз и не два он забывал, куда и откуда шёл и начинал судорожно искать выход; не раз и не два он устало замедлял шаг, принимался смотреть по сторонам. Москва, как большая деревня, везде была одинаковой. Юре казалось именно так. Оглушённый и потерянный, он не различал станции и улицы, ему всё казалось, что он шёл по одному большому проспекту, казалось, что люди ему все знакомые, будто жили они в одном районе, что ни на какие поезда он не пересаживался и не уезжал. Ощущение близости и крошечности растянутого до громадности города перекрылось лишь паникой ближе к вечеру. Юра понял, что давно стемнело, а он уже полчаса бродил по Охотному ряду и не мог найти вход на станцию. Дверь в квартиру оказалась закрытой. Юра дёрнул раз, два. Вздохнул. Пришлось жать на звонок, потому что ключи он выронил в прихожей, когда выбегал. За дверью раздались звуки шагов и покашливание. Замок щёлкнул. Юра не поднимал головы, зло и упрямо глядел на широкую грудь в выстиранной рубашке в полоску. — Ну что, беглец? — с упрёком произнёс дед, помолчал и пошире открыл дверь. — Заходить-то будешь? Заходить Юре не хотелось, хотя он промёрз до костей, устал, как собака, и проголодался. Дед отошёл чуть в сторону, чтобы пропустить его. — Наказание нужно с достоинством принимать, — сказал он. — Чтобы всё по справедливости. Юра дрогнул, отвернувшись, быстро стащил капюшон, наступил на задники ботинок, вылез из куртки и шмыгнул из коридора. — Подожди хоть минуту, — донеслось вслед. Юра краем глаза заметил уставленный лекарствами кухонный стол, а затем, чуть не придавив кошку, перепрыгнул в свою комнату и захлопнул за собой дверь.

***

В понедельник окончания сдвоенного урока по химии Юра ждал, как небесной манны. По химии у него на удивление вышло пять, и по этому поводу он не переживал, но тройка по математике и дедово разочарование больно по нему хлестнули. Милка стояла у батареи, на их привычном месте, и Юра быстро к ней подошёл. — Отабек в школе? — спросил он, забыв поздороваться. Милка хлопнула густо накрашенными ресницами. — Ну, да, — сказала она. — А зачем он тебе? Юра в неудовольствии покачал головой и оглянулся. Как назло, когда было надо, никто не хотел выскакивать из-за его спины с внезапными приветами. Юра впился ногтями в мякоть ладоней — постарался усмирить своё мешающее раздражение, возросшее после напряжённых выходных, беспокойного сна и нарушенного из-за обиды и упрямства режима питания. — Скажи, — допытывалась Милка. — Да с матешей у меня проблемы, — отмахнулся от неё Юра. — Ты же у Козловской? Она поехавшая и злая, редко кому выше четвёрки ставит. — Мне и надо четвёрку, — разъяснил Юра и сжал губы. — Неделя до Нового года... Милка вздохнула и уткнулась в телефон, который успел раз прожужжать. Раньше он вибрировал постоянно, так что Юра с мимолётным удивлением отметил прогресс, но тут же отвлёкся — Отабек появился в конце коридора. — Вон он. — Как раз после математики, — пояснила Милка. Отабек уже на полпути Юре прищурился, а Юра сдержанно махнул. Невысокая фигура побелела воротничком под вязаным синим свитером и свернула в кабинет. — Отпугнул, — со скрытой издёвкой оценила Милка, — ты ещё более дикие глаза не мог сделать? Как будто убьёшь кого-нибудь сейчас. — Меня убьют, — процедил Юра и потёр плечо с расцветшим там ноющим синяком, — за засратый этот тройбан. — Нашёл о чём париться... Отабек показался из кабинетных дверей и неспешно, уверенно подошёл к ним, поблёскивая глазами. Выдал своё излюбленное ровное: «Привет», звучавшее больше как проверка связи, нащупывание почвы, ненавязчиво вынес вперёд ладонь. Юра тоже сказал: «Привет» — и тряхнул её двумя руками. — Отабек, — начал он и сжал кулаки в тугой замок. — Можно я опять чуть-чуть доебусь с математикой? — Конечно, — Отабек подбадривающе приподнял уголки губ. — Или не чуть-чуть? — Мне не сложно, Юр. Юра подался вперёд, встал рядом и разложил ситуацию по полочкам: есть тройка, есть тупой он и много, очень много упущенного материала. Может, Отабек ему что посоветует? А Отабек задумчиво на него взглянул, предложил: — Репетиторство? — Какое там, — отмахнулся Юра. — Может, ты каналы какие на Ютубе знаешь? Только для тупых девятиклассников. Я не шарю. — Ты не тупой, — поправил Отабек и добавил: — Я поищу, буду тогда кидать. — Спасибо, — обрадовался Юра. — Могу что-то объяснять лично. Это не сложно. Ты спрашивай. — Ты просто спасёшь. Меня. От гнева деда. А то он презирать меня будет, пока школу не кончу. Милка поглядывала то на одного, то на другого с непониманием — всматривалась в профиль Отабека, прыгала взглядом по Юриному лицу. Он на неё косился. Чувствовал, как начинали опасно теплеть щёки — грозил неконтролируемо обратиться в помидор. Как будто голый посреди коридора встал. А всего-то раз в полвека попросил у другого помощи, потому что действительно плевался от геометрии и алгебры — даже физика столько проблем не вызывала; её Юра скатывал куда более успешно. Математику ведь раньше он тоже отлично списывал. Приложение с ГДЗ было его лучшим другом, а теперь приходилось пожинать плоды. Между ними натянулась напряжённая тишина — кто-то явно оказался тем самым третьим и очень лишним. Юра смутно подозревал, кто. Он ещё раз ответил на Милин нечитаемый взгляд, пересёкся взглядом с Отабеком и — ухнул. Чужие глаза в пасмурное утро казались чёрными, глубокими и тёплыми, как компактные очаги. — Ну, я пойду, — сообщил Юра, вздрогнув в плечах, и обернулся к Милке. Та молча кивнула. — А ты следил за Гран-при в этом году? — спросил вдруг Отабек. Юра замер и развернулся обратно. — Так, — сказал он, нахмурившись, — нет. Финал был? — Неделю назад, — с готовностью подтвердил Отабек. — Юри Кацуки выиграл. — С-сука! — Кто именно? — Отабек склонил голову. Юра шумно выдохнул. Кипучая злость затопила его по уши за одно мгновение, будто только и ждала, когда можно будет себя проявить. — Все суки, — сказал он, упёрся бёдрами в подоконник и переплёл на груди руки. — У Джакометти серебро, — добавил Отабек. — И чё, заслуженно? Отабек пожал плечами, а Юра вдруг заметил, как причудливо на его густо-тёмных радужках заиграли блики, упавшие от окна и хмурого зимнего дня за ним. Он подумал: нихера себе. Странно. — У него была прикольная программа, — сказал Отабек, — но мне больше понравился Чуланонт. — Это кто? — Таец. — Юркий такой? — Да, и он... — Отабек хмыкнул. — Красочный. Оригинальный. — Хомякофил радужный, — подвёл итог Юра. — И чё он? — В произвольной навалял. Жалко. На Чайне первым был. Милка рядом вздохнула, оторвалась от подоконника и ушла. Юра проводил её спину в чёрном платье прищуром, слабо догадываясь о мотивах — раньше такого она не проворачивала. — Куда это она? — спросил он. Отабек молча пожал плечами. Юра подумал, ещё раз глянул вслед Милке и уточнил: — У вас всё окей? Отабек открыл было рот, но его прервал звонок. Пришлось быстро, скомканно прощаться и расходиться — у Юры была грёбанная математика, и ему стоило поторопиться, чтобы не нарваться на взбучку.

***

Зимой закаты казались совершенно иными — рыже-малиновое, спекавшееся у неба на задворках, было холодным, леденистым, как украшение Снежной королевы, вдруг решившей подшутить и выкрасть для себя краски у живого лета. Юра поглядывал на виднеющийся кусок зарева, улёгшись грудью на широкий высокий подоконник спорткомплекса. Тренировка ещё не закончилась — он выбрался из зала, чтобы передохнуть и теперь завис у окна. Сзади ходили парочками мелкие девчонки. Перебежками двигались взрослые пацаны, которые любили прикурить у чёрного входа. Чужие незанятые тренеры в конце коридора шумно спорили по поводу отпуска на Новый год. Один говорил шутливо, другая взрезала воздух истеричными нотками — ей хотелось уехать к родителям на Урал, а не катить на столичные соревнования четвёртого января. Юра вжался носом в холодное стекло — закат догорал. Декабрь заканчивался и, хотя он не ощущал приближения праздника и чуда, внутри ему было хорошо. Зима была снежной, морозной. На окнах школы давно висли бумажные снеговики и снежинки. Деревья вдоль аллеи украсили гирляндами и лёгкими пластиковыми шарами, золотыми и красными; они покачивались от самого слабого дуновения ветерка и, срываясь, неловко крякали, разваливаясь на половинки и хрустя под подошвами прохожих. Юра отфуболивал их в сугробы. Он ощущал себя невозможно маленьким — от того, что расстроить его могла мало что значащая в жизни цифра в скучном дневнике; от того, что дед, как в детстве, считал возможным снять с него штаны и выпороть; от того, что невнушительная фигура его не дотягивала до окон первого этажа в доме высотой в двадцать пять; от того, что он с лёгкостью терялся в толпе ровно таких же, как он. И каждый человек теперь казался ему маленьким. И Милка, делящая свои проблемы с половиной населения России. И Отабек, скромный и добрый пацан, катающийся успокаивать душу на дальние станции метро. И даже Джей-Джей, на одну половину француз, на другую просто золото, со своим пентхаусом и плотным графиком тусовок на все выходные. Все были мелкими. Все теперь были, как Юра. Или Юра теперь был как все. Когда он вышел из «Молодёжного», оказалось, что на район уже спустилась холодная темень декабрьской смелой ночи. Трескучий мороз щипал щёки, нос и подбородок, но Юра всё равно не спешил домой. Вместо дворов он свернул на широкую, хорошо освещённую аллею, где гулял до этого не один и пил сладкий чай. Людей было больше, чем в тот раз. Юра не обращал на них внимания. Он редко запоминал в подробностях, что говорил людям — большая часть фраз отличалась горячностью и эмоциональностью. Однако сказанное Отабеку запомнил и сам этому удивлялся. Наедине с собой он не любил додумывать мысли до логически завершающих их выводов, но в разговоре делать это получалось — и когда Юра говорил, что ему жаль времени, которое люди тратят на бесполезные слова и действия, он не лгал и не придумывал. Теперь, однако, и ему приходилось жалеть о своих ускользающих минутах. Юра не заметил, как дошёл до конца улицы — она вела на бульвар, по которому Юра часто бегал летом. Он повёл взглядом по толпам уставших людей с озабоченными лицами; многие тащили пакеты из ближайшей «Пятёрочки», кто-то ругался по телефону, и все были неулыбчивыми, как и он. Юра запнулся, наткнувшись глазами на знакомое лицо, и сбился с шага. Айжан ему коротко улыбнулась и тоже замедлилась. Они пересеклись друг с другом, но не сказали ни слова, и Юра вдруг почувствовал себя неловко — он не смог выдавить и «привет». Но момент был упущен, и он пошёл дальше. Снег скрипел под ногами и дробился в белый песок, пересыпанный с рыжеватой грязцой. Юра почувствовал, как отогревались краснеющие щёки, несмотря на трескучий мороз, и думал: ну зачем сейчас-то? Его вдруг нагнали, смело взяли за плечо и развернули. — Привет, — сказала Айжан, засияв улыбкой, — ты ведь Юра, да? В уголках её глаз собрались лучики; глаза у неё были тёмными, как крепкий сваренный кофе. — Ну, типа, — ответил Юра и тоже выдавил немного неловкую улыбку. — Значит, я не ошиблась, — заключила Айжан и зачем-то обняла его. За спиной у неё покачивалась гитара в утеплённом чехле, и гриф почти ударился Юре в лоб. Он сморщился, попытался отклониться. — Блин, — сказал он, — ты какая-то внезапная. — А, да, — Айжан рассмеялась коротким переливчатым смехом, отпустила его, но оставила руки на плечах, — забыла, ты же не любишь трогаться, — она с той же лучистой, яркой улыбкой похлопала его по предплечьям и сильно сжала их ладонями через куртку, — Отабек говорил. Точно. Как он там, кстати? Юра, покачиваясь под чужими жёсткими руками, с удивлённо и непонятливо распахнутыми глазами глядел на неё; на её подрагивающую улыбку, щурившиеся в ожидании глаза; на её короткие, гладкие до шёлка чёрные волосы. — Э... — выдал он многозначительно. — Ну, норм? Ничего вроде. Ходит. — Да? — Айжан покивала. — Здорово. А то мы вот как-то... Она наконец его отпустила. Юра вдруг понял, что они встали посреди улицы — он наткнулся на недовольный взгляд мужика с блестевшей под гирляндами лысиной и воинственно нахмурился в ответ. — Отойдём? — предложил он Айжан. — В сторону типа. А то чё мы как эти... Айжан с готовностью подтянула его к поребрику. — Да, — сказала она и обновила свою улыбку. Красивые белые зубы влажно блеснули. — И что, говоришь, нормально? Ты спешишь? Давай сядем где-нибудь? Поболтаем полчасика. А то я даже не знаю. В смысле знаю, но, понимаешь... — Да я сам не знаю, — Юра угрюмо подтянул на плече сумку, — мы типа не особо общаемся. — Ну, мне много и не надо, — сказала Айжан и зачем-то взяла его за руку. — Так, просто поспрашивать в общем. Как там Жан-Жак? — Кто-кто? — сморщился Юра. Он вроде как и не хотел, но уже шагал дальше, углубляясь в бульварную предновогоднюю толпу, а за рукав его куртки хваталась напористая Айжан. — Ну, Джей-Джей, — ответила она и, прищурившись, огляделась. — Так, куда бы нам упасть... Леруа, тоже в компании был, знаешь же его? — Ну, знаю. — Когда он меня бесил, я его звала Жоп-Жопом, — доверительно сообщила Айжан и оскалилась в хищной улыбке. Юра прыснул и спрятал рот в кулаке. — Нормас, — оценил он. — Красиво. — Чтоб пальцы не гнул, — дополнила Айжан и тряхнула его руку. — Он их натурально гнёт. Смотри, вот так, — она бросила его, встала напротив и скрестила перед собой вытянутые указательные пальцы. — Зацени? — Как клоун, — Юра бессовестно рассмеялся. — Он с причудами, — подтвердила Айжан. — Давай вот сюда. Я тут не была, но... — Послушай, — перебил Юра, — поздно уже. — Поздно? — она оглянулась на него с потерянностью во взгляде, но быстро собралась. — Да мы на чуть-чуть. Я так только, поспрашиваю. Поболтаем. А то как-то даже написать стало некому. Юра услышал в её резком, отрывистом говоре Милкино тянущее: «Ну очень надо!» Беспомощно взглянул на банально-коричневую вывеску маленькой кофейни на углу. — Ну, блин, — сказал он. — Окей. И вскочил на лестницу первым, чтобы Айжан не успела вновь схватиться за его куртку. Над входом висел рождественский венок — симпатичный, хотя и пластиковый; на барной стойке стояла маленькая искусственная ёлка, припорошенная снежком из распылителя, как обмакнутая в сахарную пудру. Юра подышал корицей и кофе, оставил куртку на входе. Айжан сунула ему и свою — пришлось вешать, а потом идти вслед за ней к сливочному диванчику в углу. — Сядь, — сказала Айжан и похлопала рядом с собой. — Не, — отказался Юра и сел на стул напротив. — Ах ты, — не оценила Айжан и установила на диван свою гитару. — Я глинтвейн хочу. Эй, тут есть глинтвейн? Она перепрыгнула к барной стойке, нагнулась над ней, чтобы помахать бариста, спрятавшемуся в кладовке с маленькой плитой и холодильником в одну дверцу. Юра отвёл глаза от смуглой кожи — облегающая водолазка задралась на чужой пояснице. — Так, что ж, — сказала Айжан, вернувшись и стукнув об стол кувшином с пахучей тёмной смесью внутри, — рассказывай. — Что рассказывать? — поморщился Юра. — Я сказал уже — мало что знаю. — А-а, да, — протянула она, едва ли его услышав, и щедро плеснула глинтвейна в глиняную кружку, — хочешь? — Нет, — отказался он. — А ты что, волосы обрезала? Айжан фыркнула и отмахнулась. — Надоели, — сказала она. — Всю жизнь растила. Бабка увидела — чуть не прибила. Ха-ха. — Почему? — Сказала, я женскую силу просрала. А мне просто надоело. Захотелось что-то поменять. Они замолчали, и Айжан стала пить парящий глинтвейн, изредка дуя в кружку. Юра сидел напротив, смотрел на её чёрные гладкие волосы, чуть потяжелевшие от мокрого снега, тёмно-карие глаза с вытянутыми стрелками в уголках, алые губы и тонкие пальцы без маникюра. — И что, — спросил он, чтобы заполнить нелепую паузу, — как жизнь? — Отлично, — бодро отозвалась Айжан. — Вот, в группу новую вписалась, — она хлопнула по жалобно звякнувшей в чехле гитаре. — А чё старая? — нахмурился Юра. — Да-а, — протянула она и махнула рукой, — бывает. — Ну да, — согласился Юра. — Как там Мила? Он просканировал её взглядом, ни ничего злого не нашёл — только сплошную безмятежность и расслабленность. — Нормально, — ответил он. — Общаетесь? — Ну, так. Да. — Она как-то мало о тебе говорила, так, привела пару раз. Вы родственники? Юра хмыкнул. — Нет. С чего вдруг? — Показалось так, — оправдалась Айжан, — вы вроде как близкие. — Дружим, — пояснил Юра. — Это круто. — А ты ни с кем что ли не общаешься? Айжан хлестнула по нему узкими азиатскими глазами, но тоже не нашла угрозы и со смешком сказала: — Из прежней компании — ни с кем. Видимо, никому не запомнилась. Юра помедлил, раздумывая, стоит ли говорить о хуесосности их с Милкой знакомых; Айжан тем временем подлила себе глинтвейна и, откинувшись на выгнутую диванную спинку, вытянула ноги, задев под столом Юрины. — Отабек там как? — спросила она отрывисто. — Да ничё вроде, — пожал плечами Юра и закусил губу. — Ну, то есть... — Да говори, как есть. — Ну, вроде такой же. Он не стал задавать глупых вопросов, к которым сам мог подобрать вполне очевидные ответы. Юра скользнул взглядом по чужому лицу. Вблизи похожего между Отабеком и Айжан находилось мало — только смуглость, азиатские глаза и тёмные, как черешня, губы, тоже навевающие мысль о степных ветрах и юртах. — Ну и хорошо, — сказала Айжан и повертела в руках глиняную кружку, на ободке которой задержалась густая бордовая капля. — Хорошо. Как сам? Юра дёрнул плечом. — Порядок, — сказал он. — Ты серьёзный мальчик. Он сморщил нос, а Айжан улыбнулась. Юра заметил, что резцы у неё слегка уходят в стороны. Раньше ему никто никогда не говорил о его серьёзности — только о дерзости или упрямстве; теперь это казалось ненужной лестью. — По домам? Айжан покивала и смешно поджала губы — под подбородком и на щеках у неё появились ямочки. Напоследок она снова его обняла за плечи. Она была немного ниже, поэтому уткнулась лбом в плечо, и Юре пришлось придержать гриф гитары, чтобы не получить в лоб. Голова Айжан теперь была лёгкой — от прежних её волос осталась лишь треть.

***

— До эн-гэ три дня, — прокряхтела Милка откуда-то с пола, — ещё не надумал с нами праздновать? Юра заблокировал телефон. В телефоне была парочка новых уведомлений и сообщение Отабека с ссылкой на ютуб-канал, но их он хотел проверить позже. — Нет, — сказал он и переложил ложку в освободившуюся правую руку. На плите загустевала овсяная каша. — Ты чё там ползаешь? — Кошку ищу. Юра с подозрением поглядел на Потьку, которая преспокойно вылизывала свои окорочка на скрипучем стуле с вышитой подушкой. — Ты пьяная? — уточнил он. — Я не пью по утрам, — возмутилась Милка и наконец появилась, встрёпанная и раскрасневшаяся в дверях. — Налей мне чаю, а? — Окей. Милка уселась на подоконник рядом с дедовой геранью в белом горшке, слегка усохшей. Уткнулась носом в телефон. Юра одной рукой стал управляться с чайником — взять, откинуть крышку, налить воды из фильтра. Зажигалку так никто и не купил, так что на всю кухню через минуту запахло зажжённой спичкой — вкусный древесный запах, который у Юры почему-то вызывал воспоминания о даче и счастливых моментах детства. — Чё там, — спросил он между делом, — с захватом казахских территорий? — Полный тыгыдык, — туманно ответила Милка и наконец отложила телефон, — но в Новый год всё решится. Я в этом уверена. — А было... Ну, чё-нибудь? Милка смущающе хихикнула. — Ты о чём? — уточнила она. — Ну, о всяком, — стойко продержался Юрка, не отрывая глаз от каши, которую продолжал мешать. Она всё равно начинала пригорать ко дну кастрюли. — Гуляете, типа? — Да не особо. Он чем-то занят стал постоянно. — Чем? Милка беспечно пожала плечами. — Ты не спрашивала? — Неловко как-то. Юра фыркнул. — Ну а что, — начала оправдываться Милка, — это всегда так глупо выглядит. Я спрошу — он ответит два слова, а дальше молчим. С некоторыми людьми после вопроса «как дела?» диалог дальше вообще не клеится. Вот он из таких. Юра пожал плечами. То ли он был непробиваемым бревном, то ли ещё что, но с Отабеком он такой проблемы не замечал. — Мне нормально отвечает, — сказал он. — Вы друг друга лучше понимаете, — Милка слезла с подоконника, пересела за стол, потому что закипел чайник. — Пацаны всё-таки — спорт, учёба, ещё что. Со мной он говорит о другом. Юра стал мешать кашу, с шумом скребя дно — чтобы не пригорала. Чтобы дед потом не предъявил, что Юра кастрюлю испортил. Да. Он совершенно от Милки не раздражился. — А что у них, группа распалась? — мимоходом спросил он, заливая одной рукой кипяток в кружку с опущенным туда чайным пакетиком. — Не знаю, — ответила Милка за спиной. — Он общается с Айжан? — Не спрашивала. Но её новую аватарку он не лайкнул. Хотя и из друзей не удалил. — Понятно. Это Юра знал и сам; знал он и то, что Джей-Джей её фотку лайкнул — ту, где она сидела под жёлтыми шариками гирлянд и обнимала гитару. Гитара была крутой. Айжан больше шли длинные волосы. Кроме этого, Юра знал и то, что Отабек за декабрь подписался ещё на три профиля, отметился на фотке из чьей-то квартиры с Джей-Джеем, но без Милы, и подарил несколько лайков той светлой девчонке с крутыми вращениями. Всю эту информацию Юра собирал на автомате. У него не было цели отслеживать. Он только хотел узнать чуть больше о чужой тихой жизни, которая отчего-то казалась ему непостижимо далёкой. Где он, а где Отабек — просто Запад и Восток. Отабек общался и дружил с разными интересными людьми, у которых были хобби, блоги, крутые фотки. Сам он при этом понятнее не становился. — Точно не пойдёшь на Новый год с нами? — спросила Милка, когда каша была доварена и Юра приютился рядом с Потькой на скрипучем стуле, чтобы позавтракать. — Не хочу, — ответил он. Каша ему показалась парадоксально солёной.