Кто украл у птицы крылья?

Юра поднялся по лестнице, в темноте кое-как угадывая расположение ступенек, и завозился ключом в замочной скважине. Долго мучиться не пришлось — казалось, дед дожидался его прямо за дверью и открыл, как только удостоверился, что это вернулся домой Юра. — Ой, привет, — сказал он и переступил порог, на ходу стряхивая снег с капюшона. — Не спишь? — Не сплю, — отозвался дед и принял протянутый рюкзак. — Шапку почему не взял? Юра наклонился, чтобы разуться. — И так нормально, — сказал он. Пришлось схватиться за дверной косяк — качнуло. Дед помог, подтянул за куртку. — Пил? — сурово спросил он. — Чай. С жасмином, блин. Юра оставил куртку на крючке в тесной прихожей, забрал рюкзак и ушёл на кухню. — Ну, — спросил дед, идя следом, — как прогулка? — Нормально. Знакомый этот её нормальный. Холодрыга там только. Можно чаю? Юра сел на скрипучий стул с подушечкой, посмотрел, как дед ставит чайник на плиту, чиркает спичкой. — Зажигалка накрылась что ли? — Да-а, — протянул дед. — Завтра посмотрю в «Пятёрочке». Юра выложил на стол сдачу — шестьсот рублей. Сказал: — Вот, осталось. Дед едва глянул. — Ну, пусть, — ответил он, — забери себе. Авось гадость не пойдёшь покупать. — Да мне не надо. — Оставь, оставь. С финансами надо учиться обращаться. Они попили пустой чай, горячий, с бергамотом, обменялись новостями и впечатлениями и разошлись по комнатам. На прощание дед вдруг положил большую ладонь ему на макушку, взъерошил. Юра почувствовал, как дрогнули у него коленки. — Спокойной ночи, — сказал он тихо. — Спи крепко, — ответил деда. Юра прикрыл за собой дверь как можно более бесшумно — будто если бы он это сделал, как обычно, то разрушил бы едва зримую связь между дедом и собой. Он постоял ещё в холодной темноте перед дверью, а затем медленными шаркающими шагами направился к кровати. На неё из окна падал кусок рассеянного света. Юра сложил на него толстовку, джинсы, носки. Передёрнул от прохлады плечами. Домашняя одежда нашлась на спинке стула, так что Юра её взял, а уличную перевесил. В дверь поскреблись. Юра запустил кошку, заодно сходил, держась за стенку, на кухню, чтобы забрать телефон и деньги. Обе купюры он положил в старую коробку из-под перчаток. Юра давно не пересчитывал, но там должно было быть около двадцати тысяч. Он проверил уведомления, уже забравшись под одеяло, — Отабек Алтын кинул заявку в друзья. Юра принял и сразу полез рассматривать страницу. На аватарке стояла чёрно-белая портретная фотка. Юре не понравилось — Отабек смотрел в сторону и казался чересчур взрослым, на себя не похожим. И лицо было шире, чем в жизни. Юра сделал вывод: фоткал рукожоп. На странице было пустовато — всего несколько записей с картинками и прикреплёнными аудио, но он не стал рассматривать. Он отложил телефон, хотя Отабек был онлайн, укрылся поплотнее одеялом и свернулся у подушки в клубок. Спиной он упирался в стену — так лучше сохранялась уверенность в том, где он находится. Одеяло едва нагревалось от его тела. Сон не шёл. Он подумал: наверное, выспался. Потом сам себя одёрнул: когда? Ну когда он мог выспаться? Что за дурь на него напала? Он закрыл глаза, прижал к груди одеяло, принялся упорно ни о чём не думать. В час ночи не спалось всё так же, и он разрешил себе мысли. Сразу в голову втекли Милка и Отабек. Он стал так привыкать к Милке. Ему нравилось, как они понимали шутки друг друга, нравилось, как Милка ему доверяла и пересказывала свои мысли — пусть они были сопливыми, но всё-таки её личными и доверенными только ему. Отабек казался ему нормальным, может, даже интересным, если не ошибалась Милка. Отабек сам шёл к нему навстречу. А Юра знал по себе — только так можно было хоть как-то наладить с ним общение, потому что самому ему никуда идти не хотелось.

***

Воскресным вечером, после целого дня занятий школьными предметами, он встретился в коридоре с дедом, вернувшимся с работы. Тот остановил его, положив на плечо руку, и сказал: — Может, Юрочка, дома завтра посидишь? — Почему? — удивился он. — Таешь ты у меня как-то. — Да ну, — Юра пожал плечами, — это просто летом на сборах не был. Загара нет. Дед проникновенно заглянул ему в глаза. И что все пытались там отыскать? Юра забрёл на кухню перед сном, залез в холодильник. Блюдо с пирожками стояло на средней полке — он не ел сегодня ничего, кроме двух пирожков, чтобы не расстраивать деда. Захлопнув дверцу, пошёл ставить чайник. Тело ощущалось странно лёгким и в то же время неповоротливым. Юра, стоя у плиты, поднял руку, посмотрел на слоившиеся, слегка отросшие ногти. Сказал себе: обрежу под корень. Но потом. Лень. Тащить себя в ванную, соваться в воду, трястись от холода после. Искать свои кусачки — и, выламывая пальцы, стричь. Лень. Он зевнул. Потрогал кружку с не успевшим остыть кипятком и откинулся на спинку стула. Залез в телефон. О.: Просто запомни, что если а больше нуля, то ветви параболы вверх, если меньше нуля — вниз. Юра потупил, глядя в экран. Потом сказал себе: «А!» Ю.: От души)) а гиперболы? О.: Подожди. Если b в функции больше нуля, то график смещён вправо. Ю.: Ясно, у меня тройбан за пробник О.: Насчёт гипербол — если числитель будет больше нуля, то четверти — первая и третья. Если меньше, то соответственно вторая и четвёртая. Ю.: Понял, наверное. Я ещё с корнями вообще не дружу О.: Это лучше лично объяснять. Юра потыкал задумчиво в диалог, перешёл на его страницу. Там добавилась новая запись, и Юра уже послушал прикреплённый трек, потому что вместе с новостью в личку принеслась визжащая Милка. Разумеется, кому угодно песня про весну в начале декабря показалась бы странной. И Милка весь текст изучила вдоль и поперёк. Не могла поверить в своё счастье — в «весну», которая «пришла раньше»: Кто-то ищет в друг друге вечность. Мы счастливые этим вечером: Крепкий алкоголь, пальцы тонкие… Что мог сказать Юрка? Он был рад. Всё складывалось согласно намеченному плану.

***

Юра не то чтобы не спал ночами. Его уносило усталостью в дремоту, он блуждал по краю этого полубессознательного состояния, порой чувствуя себя бредущим в темноте и холоде неизвестно куда. Страшно не было. Никогда. Глаза двигались под веками, и пальцы рук и ног иногда подрагивали, но он старался это не замечать, чтобы не вытолкнуть себя из чуткого, хрупкого сна. Он скорее почувствовал, чем услышал, что звенит будильник. Наступил понедельник, его шесть тридцать утра, и следовало вставать и идти в школу. Юра пополз с кровати. Дед сидел на кухне в тишине, доедал утреннюю яичницу. Юра хотел попить воды. — Дурно спалось? — спросил дед. Юра удерживал в дрожащих руках тяжёлый фильтр. — Да так, — проговорил он хрипло, — сон не особо глубокий был. — Оставайся дома, выспись. Он удивился — деда редко позволял в детстве пропускать школу или тем более тренировки, и исключениями были лишь случаи, когда Юра действительно плохо себя чувствовал. Ловил простуду, или сильно уставал, или из-за кошмаров не спал. — Да зачем, — сказал он. — Я нормально. И две химии сегодня. — Ну, смотри. Дед продолжил коситься на него как будто с неудовольствием, и Юра отвернулся к холодильнику — пальцы у него холодели и подрагивали, и вода в стакане мелко бултыхалась. Он фыркнул. Стал поправлять магнитики, висевшие на холодильнике, уронил сразу два. В школе было весьма прохладно, хотя отопление уже должны были дать, и Юра кутался в пиджак, сидя за своей первой партой. С графиками он, может, и успел разобраться, но это не избавляло его от глобальных проблем с уравнениями, корнями, задачами и в особенности с целой геометрией. Не знал он правил, теорем и аксиом, а раньше едва ли догадывался об их существовании. Ничего, жил себе спокойно, пока не появилась необходимость сдавать ОГЭ. Когда он пришёл на перемене к Милке, та с ним поговорила — вроде как обычно, но Юре показалось, что что-то было не так. Он стоял у батареи, отвернувшись к окну, грел ладони и смотрел на школьный двор, а Милка молчала и держала в руках время от времени вибрирующий телефон. — Привет, — сказали сбоку. Юра оглянулся. — Привет, — сказал он и отвернулся от подошедшего Отабека обратно к окну. — Отабек, как думаешь, литература будет шестым? — спросила оживившаяся Милка. — Не знаю. Он встал рядом полубоком, и от него запахло чем-то тёпло-пряным. Юра постарался дышать неглубоко — нос стал у него слишком чувствительным, так что голова заболела ещё от Милкиных духов. — Хотите сходить в конце недели куда-нибудь? — спросил Отабек. Юра покосился на Милку. — Можно, — согласилась она. — Юр, ты пойдёшь? — Да хрен знает, — он пожал плечами. Прозвенел первый звонок, и мелочь вроде пятиклассников коллективно взвизгнула за спиной и унеслась с топотом. Он поморщился, оторвался от батареи. — Пойдём, Отабек, — вздохнула Милка. — Математика ведь? Юра пошёл один вдоль коридора, фыркая каждый раз, когда кто-нибудь натыкался на него. У него была не математика, а литература, и он плохо помнил то, что должны были проходить. И вообще он как-то плохо всё в последнее время помнил. С трудом доставал из головы отрывочные знания по биологии, когда спрашивали, а на химии хватался за таблицу Менделеева, как за спасательный круг. То ли не слишком удачные пробники выбили из-под ног почву, то ли ещё что... На следующей перемене он к Милке не пошёл, а остался сидеть в классе, сжавшись на стуле и тесно переплетя на груди руки. Зевнул так, что заложило уши. Прикрыл глаза. Их тянуло почесать. Он так устал.

***

— Юра, — негромко позвали над головой. Он дёрнулся, подскочил на стуле. Рука, уложенная на плечо, его придержала. — Спокойно, — сказала Надежда Викторовна. Юра быстро огляделся. Класс был пуст — ни одного человека, даже откровенных, как он, аутсайдеров, а только учительница по русскому и литературе перед ним. — Измочалился? — спросила она. Ей было лет под шестьдесят. Бабушка одного из его одноклассников, это Милка ещё в начале года рассказывала. Такая добрая и понимающая — даже Юркин вымученный бред с пометкой «творческое эссе» до конца прочитывала и хвалила. — Я случайно, — проблеял он и растёр изо всех сил заспанное лицо. — Ну, что поделать. Надежда Викторовна села за соседнюю парту, распрямив юбку, и стала смотреть на него. Юра поморгал. — Урок прошёл? — спросил он робко и снова огляделся. — Прошёл. Дети в столовую ушли. Тебе бы тоже сходить. — Да, я сейчас, — он принялся неловко вылезать из-за парты, — извините, я как-то... Не хотел. Первый и последний раз такое, обещаю! — Высыпайся, Юр, — сказала напоследок литераторша. Он скатился по лестнице без единой связной мысли в голове, лишь пребывая в остаточном шоке — как это так? Проспать урок, да ещё и на первой парте? Он нервно усмехнулся. Дожили. Милке расскажет, как анекдот. А Милка сидела за их столом с Джей-Джеем и Отабеком. Места там обычно было только три, так что Юра остановился, на всякий случай пригляделся. Но нет. Стула было три. Он сказал себе: ладно. Спокойно. Он примостился с краю стола, где сидели его одноклассники. Те уже доедали. Юре можно было не спешить — он собирался выпить только чай, некрепкий, сладкий, к сожалению, остывший, но оно и неудивительно, в такой-то холодрыге. Все Юрины тренировки, к счастью, проходили нормально. Правда он стал чаще уставать и был вынужден пережидать несколько минут, стараясь восстановить дыхание и согнать с глаз въедливую, копошащуюся чёрную пелену. Потом продолжал — бегать, прыгать, приседать, всё по плану, который назначат. Раз в месяц на стадионе проходили соревнования, хотя Юра понимал, что это скорее зачётные забеги, чем соревнования на самом деле. В этот раз поставили в пятницу — как раз тогда, когда одиннадцатые классы должны были писать сочинение. Его спросили, будет ли он участвовать. Юра удивился, сказал: буду. Уточнил: а что, есть выбор? Ему ответили: вообще-то нет. На выходе со стадиона он остановился, огляделся, одёргивая куртку и удобнее перехватывая сумку, но бежевого пальто нигде не наблюдалось. Он хмыкнул на такую свою наивность. В чате Вконтакте было пусто, и тогда Юра написал сам: «Как дела?», хотя долго перед этим сомневался. Вопрос вдруг показался ему дико глупым. Раньше он не обращал на него внимания, но теперь думал, что сам бы отреагировал на него отрицательно. Ну в самом деле — что за ним стоит? Едва ли живой интерес, так бы он подумал, хотя на самом деле хотел узнать, чем там жила Милка. Наверняка это смахивало на попытку не блещущего оригинальностью человека поддержать диалог. Но если у того, кого спрашивают, всё хорошо, то вряд ли он ответит подробно. А если всё плохо, то тем более. Помочь Юра ничем не мог, а слушать умел плохо. Вот и весь разговор. Мила же, вопреки всем догадкам, ответила обстоятельно и дружелюбно. Рассказала, что была у репетитора и на обратном пути видела Айжан, обрезавшую волосы по лопатки. А в момент, когда писала Юре, сидела у Джей-Джея вместе с Отабеком — все трое решили готовиться к сочинению вместе. Ю.: Что там можно втроём делать? М.: Краткие пересказы смотрим и переделываем под себя, чтобы запомнить Куча смеющихся смайликов. Юра тоже хмыкнул. Подумал: ладно. Готовьтесь. Я тоже чем-нибудь займусь. Дома его вдруг одолела такая усталость, что в голову не лезло ничего — ни русский, ни биология с химией, ни тем более математика. Он, скривившись, отодвинул от себя сборники. Их уже накопилась целая стопка. Юра считал, что его можно будет без жалости убить, если после всех потраченных на учебники денег сдаст экзамены плохо. Он тогда честно признает свою неокупаемость. Юра взялся за коробку из-под перчаток и вытряхнул накопления на освободившийся стол. Выпали купюры, а сверху — японская монета на удачу. Её он привёз из Осаки. Там он победил в первый раз на ЮЧМ. Стал пересчитывать деньги, и вышло даже меньше, чем он ожидал, — восемнадцать семьсот. Он помнил, сколько стоили ботинки и лезвия — около сорока выходило, даже до полусотни. Это не считая заточки, да ещё хоть минимальной экипировки, и он ещё не вспоминает про лёд. На глаза навернулись слёзы, хотя он не на много и надеялся, просто вот как-то... Как-то вот так. Неужели правда всё? Юра заплакал, тихо, уткнувшись в руки, сложенные на смятых бумажках и крышке от коробки. Слёзы текли, и их было много, и из носа текло, и в груди пекло. Ему показалось, он никогда так много не плакал. Поскуливая, переполз на кровать, чтобы обнять подушку и лечь на неё, мягкую и холодную, горячей щекой. Ему было больно и плохо где-то глубоко внутри. Он знал, что боялся, знал, не хотел уходить. Он хотел туда, на лёд, назад, к дяде Яше. Зачем только он ему постоянно перечил, зачем делал ему хуже? Зачем кабан-Никифоров ему нервы трепал? Зачем? Жизнь такая хрупкая — почему никто не помог сберечь его самого лучшего тренера? А теперь у Юры не было ничего. Он даже не с нуля жизнь начинал — он ещё до этого нуля со дна не поднялся.

***

К четвергу Юра заболел. Всё, как у обычных людей, — ломота и разбитость, больная голова, температура. Он сидел на химии, и его знобило, но надо было дописать продукты реакции, а после урока он отправился бы к медсестре. Ему хотелось лишь накрыться пиджаком с головой. Когда прозвенел долгожданный звонок, Юра побросал вещи в рюкзак и пошёл нервным и стремительным шагом вон из класса — старался успеть до наплыва девчонок, которые постоянно вились возле медкабинета бог знает зачем. У двери и правда никого не было. Но он недолго радовался — кабинет оказался заперт. — Блять, — шепнул себе Юра и придержал голову, в которой всё пульсировало и ходило кругами. Поразмыслил. Дед во вторую — то есть уже ушёл, а придёт в ночи. У класручки, как назло, был методический день. Не к кому обратиться. Тогда он направился к Милкиному кабинету и простоял возле него всю перемену, надеясь на чудо. Оно не произошло. Когда он с первым звонком заглянул внутрь, то увидел, что три несчастных калеки сидели на подоконнике и беспечно парили в окно, воняя химической малиной, а Милки среди них не наблюдалось. Он цокнул и начал отходить спиной, прикрывая за собой дверь, но на кого-то наткнулся. — Слепошарый что ли? — рыкнул он от досады и обернулся. — А, это ты. — Привет, — сказал Отабек. — Мила не пришла. — Я понял уже. — Ты не в порядке? Юра с подозрением взглянул на него. Отабек указал на лицо. — Румяный очень, — сказал он. — Да температура поднялась походу. Отабек прищурил глаза. Юра подумал и подставил лоб, убрав ладонью волосы назад. Лба коснулась сухая прохладная рука. — Юр, — раскосые глаза расширились, — очень горячий. Под 39, наверное. Ты ходил к медсестре? — Нет её нихуя, когда надо. — Тогда к завучу, пусть отпустит. — Она меня ненавидит, тварь. Прозвенел второй звонок, и коридор опустел совершенно. У Юры начинался русский — ему надо было поспешить либо в кабинет, либо домой. — Может, с классухой подойти? — предложил Отабек. — Её тоже нет. Ладно, отсижу, три урока осталось. Он хотел было идти, но Отабек придержал его за плечо. Он дёрнулся. Его опустили, но Отабек всё равно сказал: — Подойди с учительницей. Ты правда выглядишь очень болезненно... И уже не первый день. — Ну, спасибо, — съязвил Юра. И к завучу ему всё-таки пришлось идти одному. Он промялся минут пять перед дверью администрации, но всё же вошёл — и оказалось, что зря боялся; противная тётка с тугой гулькой сразу угукнула ему и отпустила, удостоверившись, что живёт он рядом. Сказала позвонить, как доберётся. Юра удивился. Он добрёл до дома за десять минут, не поднимая головы. Как было велено, сообщил по телефону, что жив-здоров, а после с чистой душой стянул с себя одежду и завалился на кровать. Потька, мявкнув от усилия, запрыгнула к нему и легла на грудь. — Ты-то чего ноешь? — сказал ей Юра хрипло и пошлёпал ладонью между прижатыми ушами. На улице пасмурный день ослепительно белел выстиранным небом, и тем страннее ему было лежать в кровати. Он проверил телефон — одиннадцать едва наступило, — и заметил значок с новыми сообщениями. Отабек лаконично интересовался: «Ты как?» И Милка спрашивала: «Что случилось?» — Трепло, — ровно высказался Юра и кашлянул. Ю.: Ничего. От диктанта по русскому сбежал М.: Отабек сказал, что ты лихорадочный М.: И ты правда очень похудел М.: Лицо всё вытянулось, стал как Кощей М.: И синяки ты свои под глазами видел? Юра высказался про себя, закрыл диалог, зашёл в другой. Ю.: Нахера ты Милке всё передаёшь? О.: Чтобы помогла Ю.: Свои проблемы между собой обсуждайте, а мои никого не касаются Он отбросил телефон и закрыл глаза. Нутро вскипало. Его так бесила эта бесполезная забота. Но усталость перебарывала всё — в том числе и его целиком. Без мыслей, без чувств Юра прометался на кровати до прихода деда. Потька сопроводила того к кровати непутёвого внука, длинно мяукнула, кружась в ногах: посмотри только, что учудить вздумал. Дед положил ладонь ему на лоб, и Юра сморщился, не стал открывать глаза. Ему не нравились ничьи прикосновения. От них становилось только хуже. Дед что-то говорил, ругался над ним, свет зажигал, ходил туда-сюда. Попытался напоить водой, в которой разбавил противопростудную таблетку со стойкой вонью химозного апельсина. — Тазик принеси, — вдруг сдавленно выдал Юра, отодвинул кружку и зажал себе рот. Рядом с ним поставили пластиковый, белый в крапинку — в него обычно чистые носки складировались. Он подтянул таз к себе, его вывернуло желчью и остатками овсяной каши, съеденной с утра. Рвало жестоко, так, что заболело горло и загорчило в носу. Дед давал ему по столовой ложке чистой воды в минуту — так отпаивал его до утра, время от времени стараясь впихнуть ему таблетки, но безуспешно, потому что Юру снова тошнило. Периодически Юра ложился на подушку, продрогший и измученный, думал: больше не встану. Над головой слышался густой успокаивающий шёпот, и большая рука гладила его по пропотевшим волосам. Становилось хорошо, как в раннем детстве. Юра забывался.

***

Он проспал в общей сложности больше суток, а когда очнулся, первая мысль была — пропустил соревнования. Он подорвался с постели, но голова ужасно закружилась. — Ты убиться решил?! — вовремя появившийся дед перехватил его и вновь засунул под одеяло. — Я соревнования проспал! — Какие к чёрту соревнования? Лежи и лечись. Ты смотри, до чего себя довёл... Юру попытались напоить куриным бульоном, и его снова начало тошнить. Дед решил звонить в скорую; Юра его отговорил и немедленно отключился, а проснулся уже в окружении бригады в синем. — Капельницу, значит, будем ставить? — сказала строгая белобрысая тётка, стоявшая у изголовья наперевес с чёрным планшетом. — Какую... Чего?! Юра зашёлся сдавленным кашлем. В носу свербило. — Полежать бы ему, — сказал другой голос, — пару недель... Юра хотел заорать: нет, нет и нет! У него дела, у него график! — Сделайте, как будет лучше, — произнёс дед негромко и пристыженно. Капельницу ставить не стали и в больницу не повезли. Посоветовали рацион, моцион и пристальный контроль. Юра слушал краем уха, уткнувшись в стену и подушку, думал: ну всё, ни шагу никуда теперь, одни отчёты, фотки еды и сон при открытых дверях. Когда уехала бригада, а дед вернулся в комнату читать нотации, Юра притворился спящим, но это не помогло. — Неужели тебе совсем всё равно? — повторял дед над головой не раз и не два. Он молчал и старался не слушать. Ничего хорошего ему бы не сказали, да и давно уже не говорили. Последним хорошим словом от взрослого было, наверное, замечание Фельцмана на последней тренировке — он координировал по рёбрам на лутце и флипе, Юра добивал их в четыре оборота, они бдели технику, и тогда всё получалось. Эту последнюю тренировку он давно не вспоминал, даже, наверное, никогда ещё не было такого, чтобы вспоминал в подробностях, а между тем отчётливо всё помнил — день был смурным, у дяди Яши с утра скакало давление, и он совсем не кричал; и ещё Гошка тогда ходил за таблетками в Фельцмановский автомобиль, и Юра его дразнил, называя лизуном и побегушкой, но на него не злились. А вечером Якова Карловича уже не стало, и деда звонил Юре, и он ревел в трубку, ещё ничего не понимая. Деда позвонил ему сразу, как узнал, и утром уже был рядом, обнимал так много, как никогда ещё не обнимал, а после похорон они вернулись в Москву, потому что надо было продолжать жить и работать. Дед уже давно перестал говорить, молча сидел на кровати, совсем рядом. Юре хотелось обернуться, подсесть к нему, лечь на плечо, обхватить руками, но он продолжал утыкаться носом в стену, от которой несло холодом. Думал между тем: а у деда ведь сердце. Не дай бог чё. А я моменты упускаю. Только и делаю, что расстраиваю. Но продолжал лежать неподвижно и отвернувшись.

***

О.: Я могу занести тебе конспекты за 8-9 класс после уроков Отабек написал это спустя два часа после бурного обсуждения нынешнего состава сборной России. В школе он теперь отбывал сдвоенную математику, а Юра отлёживался и успокаивал душу сладким йогуртом с мюслями. Ю.: По матеше? О.: Да Ю.: Ты подойди к подъезду, я спущусь О.: Тебе уже можно вставать? Ю.: БлТЬ ДА Прочитав его индифферентное «ладно», Юра откинул телефон и вернулся к кошкоглажке. Потька тарахтела на весь дом и мяла лапами толстое одеяло, из-под которого он не выбирался неделю. Сошлись с дедом на десяти днях и нормальном питании. Больше Юра лёжку вмёртвую не потянул бы. К двум часам он был уже готов, одет и причёсан, и бодро скатился с лестницы, стоило увидеть сообщение: «Я на месте». Снаружи установилась самая настоящая зима со снегом, блестевшим и переливавшимся на ярком белом солнце, трескучим морозом, кусавшим за щёки и нос. Юра выглянул из подъезда, улыбнулся дню. Отабек обернулся. — О, ты сразу запомнил, — сказал ему Юра, — а Милка постоянно подъезды путает. — Привет, — поздоровался Отабек и улыбнулся, сощурив глаза. — Привет, привет. Ну, давай, жертвуй потом и кровью накопленное обнаглевшему мне. Отабек усмехнулся в чёрный шарф и полез копаться в рюкзаке. Юра фыркнул на его тотал-блэк фигуру, поднял голову к солнцу и подышал носом. Внутри него тут же защипало. — Капец, — сказал Юра, — да тут все минус двадцать. — Минус восемнадцать, — уточнил Отабек и протянул ему две толстые, но аккуратные тетради с кучей торчавших с двух сторон мелких стикеров. — Под эн-гэ всё растает, чекай. И что ты говоришь, Еременко в Швеции теперь? У них там заметает небось. Бля, ну как так можно вообще, нормальные люди в Канаду после России катят, а он... Хотя что про него говорить. Он тулуп-то через жопу прыгал — не с той опорной. Отабек изменился в лице и стал весь какой-то добродушно-мягкий и смешной — а стоило всего-то растянуть в улыбке губы. — Как дела-то там, на воле? — спросил Юра. — На воле так себе, — ответил Отабек. — Кормят не регулярно и заставляют девятнадцатый номер решать. — А чё там в нём? — Юра подпёр плечом раскрытую подъездную дверь. — Ох, — Отабек болезненно поморщился, — задача. А к ней подзадачи. Хоть бы балл-два первичных получить. — А всего заданий сколько? — Это последнее. — А другие решаешь? — С переменным успехом, — он усмехнулся. — Это потому что ты самый убогий предмет выбрал, — доверительно сообщил Юра. — Какой там за профиль средний балл по стране? — По литературе ещё меньше, — оправдался Отабек. — Ещё б ты её сдавал! — А что, неплохо. На компьютерную лингвистику можно. Юра фыркнул и хотел отмахнуться, но в руках были тетрадки. Он их сложил друг на дружку, а верхнюю открыл и полистал. Страницы были исписаны крупным круглым почерком, тёмно-синими густыми чернилами. — Офигеть, — сказал Юра, — ты так в восьмом классе писал? — Ну да. — Вот счастье твоим проверяющим. Отабек похмыкал, и Юра на него взглянул, прищурившись. А Милка говорила — кирпич. Нет, вроде ничего был, и лыбиться умел, и поржать мог, даже смутиться. — Ладно уж, — сказал Юра. — Спасибо, реально, за тетрадки. Дуй домой, а то заждутся после школы. — Да у меня все на работе. Не хочешь прогуляться? Юра красноречиво указал на торчавшие из-под дутой куртки сборной штанины — они были в серо-чёрную тигриную полоску и все в белой Потькиной шерсти. — Ты же мёрзнешь, — сделал страшные глаза Отабек и взялся за рюкзак. — Ой, бля, нет, просто гулять в таком позорно. Можем, вон, до лавок пройтись. — Нет, — Отабек снова сделался нечитаемым и непоколебимым, — ты ещё и без шапки. — Вот мало мне деда, — возмутился Юра. — Ты даже не вылечился до конца. — Не делай мне мозги, это всё херня. Отабек неодобрительно промолчал, и они постояли в тишине. Юра ещё полистал тетрадку, но наткнулся на страшный график и закрыл от греха подальше. Посмотрел на Отабека. — Ну что? — сказал он. — Зови, когда я буду похож на человека. Там Нолан-то в кино идёт? А то я в тот раз всё проспал. Отабек посмотрел себе куда-то под ноги, сказал сквозь шарф: — Уже закончили показывать, наверное. Могу ссылку на торрент дать. — Хорошее дело, — согласился Юра. — Ты ещё просил посмотреть про Барановскую. В интернете разное говорят. Он нахмурился. — Насколько разное? — спросил. — Кто-то говорит, что она в Санкт-Петербурге, кто-то пишет, что не вернулась из-за границы. — Ну, это бред, — Юра выдохнул. — Она Россию слишком любит. — Но всё-таки больно бывает, — аккуратно проговорил Отабек, — когда человек. И целое дело. Команда. — Они в разводе десять лет были, — Юра отмахнулся, — да и балерунов у неё куда больше, чем фигуристов. Было. Фигня. Я подумал — пофиг уже. — На что пофиг? — На неё. — А на лёд? Юра длинно вздохнул. Внутри стало холодно от морозного воздуха. — Ну так, — сказал он. — Я, пока лежал, много всякого передумал. Много кто даже из топовых фигуристов катался на общественном льду. В Америке особенно. Там жесть какая дорогая аренда. И в целом тренировки. Отабек хмыкнул, и Юра мазнул по его лицу взглядом. — Шестнадцать исполнится, работать начну, — продолжил он. — Дед согласится. Если не буду хернёй страдать, то шансы есть. Мужики — не бабы, нас пубертат так сильно не валит. Да ещё и с возрастом сила прибавляется. — В прошлом году двадцатипятилетний фигурист впервые титул взял, — вставил Отабек. — Да-а, я тогда ещё смотрел. Но это только потому, что Никифоров к япошке своему свалил. А так бы Раша всех там подвинула, — Юра вздохнул. Отабек поджал губы, над чем-то раздумывая. Юра постоял бы с ним ещё, но уж застудило голую шею, и руки, которые держали тетрадки, сильно покраснели. — Ладно, — сказал он. — Иди, а то холодно. Пиши, если чё. Спасибо типа, реально помог. — Всегда пожалуйста, — Отабек снова улыбнулся и стал добрым и немного забавным. — Выздоравливай, Юр. — Я как бык, — махнул он рукой на прощание. — Даже не надо париться. Тяжёлая металлическая дверь за ним захлопнулась. После слепящего морозного солнечного дня и белизны снега ступени в темноте стали неразличимы, и Юра шёл медленно. Внутри было хорошо. Не пусто и не горько. Деда наверху уже ждал его, удерживая дверь приоткрытой.

***

Юра поставил тарелку с отварной грудкой и гречкой на кухонные весы. Завис, подумал. Доложил ещё ложку гречки. Взял тарелку, снова замер на середине движения, тихо сказал: бля. Отложил ложку обратно. Ел он быстро, едва прожёвывая и забывая чувствовать вкус. Но, когда вспоминал, ощущал — и морщился, совал кусок курицы в солонку, потому что она была сухая и безвкусная. В целом он, конечно, не жаловался. Была пятница, стоял морозный ясный день. Уроки прошли быстро — Юра ни на одном не присутствовал полностью, постоянно отвлекаясь то на свои обрывистые скачущие мысли, то на искрящийся за окном снег. Пропустил столовую — там он сидел теперь один; ушёл с последней физры. Дома быстро поел и внёс обед в счётчик калорий. Потом долго старался уместить в школьный рюкзак тёплую жилетку. А в коридоре совал, совал ногу в ботинок, злился, потел в зимней куртке, пока вдруг не понял, что пытается надеть левый ботинок на правую ногу. Наконец выскочил в слепящий зимний день и пошёл упруго и пружинисто к метро. Стоя в вагоне, несколько раз проговорил в голове маршрут — не потому, что забывал, а чтобы занять время. Ни о чём другом не думалось. Да и вообще Юра, всё для себя решив, воздерживался от слишком активной работы мозга — и устал, и просто опасался. Выйдя на станцию, он вдруг остановился и решил оглянуться. Над ним возвышалась раскидистая яблоня с крупными румяными круглыми яблоками, а над асфальтом лежал в утренней дрёме город, и за крышами белели пики гор. Юра подумал: хорошо. Запомню, если всё пройдёт нормально. Ещё подумал: красиво. И быстро сфоткал настенную роспись. В раздевалке у него вдруг сильно заколотилось сердце — так, будто он смертельно испугался, но он всего лишь нагнулся, чтобы зашнуровать арендованные коньки, и у него даже не покраснели от прилившей крови щёки. Шнуровать он не разучился — делал это крепко-накрепко, так, будто собрался катать все пять часов подряд, а не жалкие полтора в темпе улитки. Коньки были самые обыкновенные. Он встал, попрыгал. Свои он приматывал к лодыжкам скотчем, чтобы не болтались, а у этих колодка была мягкая, голеностоп не держащая. На таких тройной не скрутишь, что уж говорить про квады. Ещё и чехлов нет, капут же лезвиям! В три часа пятничного дня на общественном катке людей было совсем мало, но они всё же были — в основном подростки или мамочки с детьми от трёх до семи. Юра поморщился, представив, как будет меж ними лавировать. И ступил поскорее на лёд. Искры не пошли от его лезвий, стоило ему льда коснуться, и нутро ему не взорвало от переизбытка страстной любви. Он хмыкнул, разогнался, отталкиваясь лезвиями, начал наворачивать круги близко к бортикам, раскатываясь, как ему было привычно, будто не было у него никакого перерыва в несколько месяцев. В ушах свистел ветер, когда он ехал прямо. Ноги приятно входили в работу, и он чувствовал, как двигались под кожей квадрицепсы бёдер, одеревеневшие от бесконечно надоевшего ему бега и работы со штангой. Голова у Юры горела. Пекло где-то в области висков и в затылке. Он то и дело ерошил убранные в хвост волосы, потом платком, сунутым в жилетку, утирал нос, на ходу бил себя по бёдрам и катил дальше. Ему никто не уступал дороги, и он, взявшись за лезвие одного конька, людей объезжал, лавируя, на другом и успокаивал себя: зато больше практики и нет права на поблажку. Когда пространство вдоль борта всё же на короткий промежуток времени расчистилось, он зашёл на спираль, вытянул одну ногу в продольный шпагат, взявшись за колено. Подумал: хорошо. Растяжка сохранилась. Не зря он последнюю неделю колол себя в бёдра иголками — не самая приятная техника, перенятая от балерунов и гимнасток, зато очень действенная. Минут через сорок после начала занятия, отработав перетяжки, тройки и вальсы, стал заходить на одинарные. Он сдерживал себя: надо сперва всё вспомнить, подготовиться; надо учитывать, что это не коньки, а издевательство; тут же ещё и люди, и тупые дети, которые лезут прямо под лезвия! Но таким манящим свистом встречал его ветер в ушах, когда он подлетал, вновь знакомясь со своей прыгучестью и круткой. Когда-то думал — это от него неотделимо. Теперь понимал — ещё чуть-чуть, и всего б этого у него не осталось. Двойной тулуп зашёл на ура, за ним и сальхов. Не забыл, ничего не забыл! Двойные-то он прыгал с десяти, когда был ещё сопливым, курносым, от горшка три вершка. Дупель он тоже приземлил, но вдруг понял, что ноге в коньке свободно, как в кроссовке. Расхреначит все суставы, как пить дать! От мороза кололо нос, будто он глотнул только что открытого шипучего дюшеса. Он осторожно скручивал тулупы и сальховы, один раз даже зашёл на лутц, но сделал бабочку и упал, чуть не влетев спиной в борт. Поругался на себя: забоялся, как фигуристая девчонка в пубертате! Но больше пробовать не стал. На технический перерыв он вышел со льда мокрый, тяжело дышащий, раскрасневшийся, и сидел, отдыхая, в раздевалке, уже сдав коньки. В первый день решил себя не грузить — всё ведь успеет восстановить, если к чертям не переломается раньше времени. Он переоделся, спрятав жилетку в рюкзак, и даже, чтобы не заболеть, натянул на потную голову прихваченную из дома чёрную шапку — нашёл сто лет назад на распродаже и только в ней выглядел похожим на человека. Отправился на метро домой.

***

Ноги болели. И не только ноги. Болело вообще всё — ступни, щиколотки, колени, бёдра, ягодицы, бока, даже почему-то руки. Юра стоически терпел и все выходные провёл на катке, отговариваясь от дедушки тем, что гуляет с Милкой. Но Милка на самом деле ему и не писала, а он выходил со льда только на технический перерыв, устраивая себе двойную сессию прокатов, и дома догонялся хореографией и растяжкой. В понедельник он сидел на жёстком школьном стуле, стараясь не ёрзать, и лазил по московским интернет-магазинам. Нормальные коньки не задрипанного производства и подходящие для изучения тройных и четверных стоили очень дорого. Другие ему были не нужны — двадцать косарей отдавать не пойми за что! А прошлые, его личные и последние коньки ему были беспощадно малы. Уроки проходили мимо него как в тумане. Он занимал себя куда более волнующими его вопросами, чем знаки препинания в сложных предложениях и нахождение дискриминанта. В арендованных коньках заниматься он не мог. У него все кости разнесутся, он убьётся, как чуть не убился на несчастном двойном акселе в воскресенье! И у него болели уже щиколотки. Ох, как было нехорошо. Он и не знал, куда ему податься. В столовой он задумчиво съел овсяную кашу, загрыз яблоком и запил чаем. Между делом вбил в счётчик калорий, и тут же полез смотреть утеплённые лосины на Вайлдберриз — ему бы без понтов и подешевле, а не эти ваши за пять косарей. Ещё ему были нужны перчатки, потому что нынешние с него сползали. Приходилось постоянно отвлекаться, подтягивать. Юра злился — на перчатки, на себя, на свои паучьи пальцы. А это тоже было недёшево! Деньги, на каждом шагу деньги. Значит, предстояло потерпеть. Юра ждал весну, как никогда. Исполнится шестнадцать — пойдёт работать, будет официантом, ему рассказывали, на чаевых можно нормально держаться. Он не рассматривал такой вариант, что работу он не найдёт. Такого быть не могло. О неудаче и думать не следовало. А как только найдёт работу, подкопит денег, так сразу скажет деду, что хочет вернуться, но он будет уже в состоянии самостоятельно о себе позаботиться! Подыщет себе ледовый центр или, может, даже уедет обратно в Питер, а там начнёт работать на результат. Главное — добыть коньки... Укутав шею в позаимствованный у деда серый шарф и упаковавшись в куртку (рукава её уже заканчивались на косточках запястий), Юра отправился к выходу из школы. Кто-то с ним попрощался — он едва услышал и не стал оборачиваться. Думал: сколько же мелочёвки ему нужно. Косарь сюда, полтора туда, каждый раз по пятихатке аренда — вот и иссякли все его запасы. То есть, конечно, ещё не иссякли, но Юра-то предчувствовал! — Юра! Он шепнул себе под нос: да блять. Обернулся. Милка. — Одноклассница твоя передала, — сказала она и подала ему тонкую зелёную тетрадь, — забыл на парте. — А, ок. Он забрал тетрадь, отошёл в сторону, чтобы сунуть её в рюкзак. Было неудобно, так что она в процессе вся смялась, и он только понадеялся, что это была математика, а не какая-нибудь химия. Застегнув и закинув за спину, влился в поток освобождённых школьников. Пасмурный день слепил не хуже солнечного. Милка цепко взяла его за дутый рукав куртки. Он подёрнул локтём, но она не отцепилась, и пришлось идти вместе с ней до школьных ворот. — То есть ты со мной больше общаться не собираешься? — спросила она, когда они добрались до более тихого места. Юра обернулся на неё. Свежая, алая, глаза ярко-голубые от света и снега. Какая-то чужая. Юра и не думал, что успел так отвыкнуть. — Я типа выводов никаких не делал, — сказал он. — А ты там как хочешь, так и поступай. — Говнюк ты мелкий. Он нахмурился. — Почему именно я должна постоянно навязываться? — Милка ожгла его неприветливым взглядом и отвернулась. — Ты мне хоть раз первый написал?.. — Ну, извини, — сказал Юра. — Я был занят. — Ага. Она ещё постояла рядом, будто чего-то ждала, потом едва заметно махнула рукой и пошла прочь. Юра пристально посмотрел ей вслед. Он сам не понял, почему вдруг засомневался, но всё-таки качнул головой на обрывок неверной мысли и крикнул: — Ну куда ты собралась? Подожди! Милка остановилась. Посмотрела искоса, надув губы. — Как сочинение-то написала? — спросил он. — Да зачёт... Нормально. — Ну, а сколько парилась. — Я не парилась. Юра раздражённо вздохнул. — Хорошо, не парилась, — исправился он. — Огнище, что написала. Как в целом дела? — Ты можешь не спрашивать, если не интересно. Милка вредничала, но уходить перехотела — стояла, опустив взгляд к ногам, спрятав ладони в карманы короткой белой курточки, и медленно затаптывала след от лопаты на снегу. — Если я спросил, значит, мне интересно, — огрызнулся Юра и закатил глаза — ему не нравилось выдавливать из себя такое обилие доброты. — Фигово у меня дела, — огрызнулась в ответ Мила. — Ну и пойдём в гости тогда, — предложил Юра почти криком, потому как распалился, — расскажешь, чё почём! — Ну и пойдём, — взвизгнула в ответ Милка и попыталась пнуть его в колено, — пить твой чай тупой!

***

— Я вообще-то на прошлой неделе чуть от температуры не сдох, — сообщил Юра, пытаясь уместить на батарее Милкину чуть ли не насквозь мокрую куртку — они щедро поваляли друг друга в снегу. — Лох, — сказала она, завёрнутая на стуле в плед, и подула в кружку. Он скомкал сырой шарф и запустил в неё. — Ах ты... Снаряд ожидаемо прилетел обратно, шлёпнувшись об затылок. — Ну и чё дела-то? — спросил он, засовывая шарф под куртку. — Говно. — Рожай быстрее. Он обернулся к ней. Милка подозрительно блестела глазами и прятала нос в кружке. — Ну что ты сопли жуёшь? — Ой, нашёлся тут. Сам ходил, как поганка. Она шмыгнула носом. Юра подтянулся, залез в вазочку, стоявшую на подоконнике, и швырнулся в Милку конфетой. Та взвизгнула. — Блин, я же сказала, мне нельзя сладкое! — Бесишь. Ешь вон своего сородича. — Это ты меня коровой назвал? — Ещё и пятнистой! Милка фыркнула и, сделав скорбное лицо, зашуршала обёрткой. — Жестокий ты, чертяка, — сказала она невнятно, жуя конфету, и отпила чай. — Ещё «Птичье молоко» есть. — Я ему нахрен не сдалась. — «Молоку»? Она хохотнула. Юра поднялся и сел вместе с вазочкой к столу. — Чё ты так сразу? — сказал он и подал Милке пачку сухих салфеток. Она, заведя глаза к потолку, промокнула под ними. — А вдруг он просто тормознутый чуть-чуть, — сказал Юра и подвинул к ней вазочку с конфетами, — и пока ещё сообразить не успел, что ты от него хочешь? — Да нет, — ответила Мила, всхлипнула два раза и взяла ещё одну «Бурёнку», — не глупый он, Юр. Наоборот. — Ну, дохера умные тоже иногда тупят мама не горюй, — он рассеянно помешал свой чай, — знаешь, типа напредставляют себе слишком много всего и сидят раздумывают, так это или не так. Милка шмыгнула носом, утёрла его и прожевала конфету. — Вряд ли, — сказала она. — Хотя... — Ну вот, а ты сразу на попятную, — обрадовался Юрка, — а он просто поверить не может, что ты сама в него втюрилась. Милка побагровела щеками. — С самооценкой-то у него всё в порядке, — с сомнением возразила она, не поднимая глаз. — Да ты ж сама говорила, что он тихушник. — С девушками ему ничего не мешает знакомиться, — тут Милкины глаза снова интенсивно засинели и заблестели от слёз. — Вот как раз... На прошлой неделе... Юра вздохнул, подвинул свой стул к ней и принял мокрое лицо на плечо. Похлопал ладонью по спине. — А чё, где увидела? — спросил он тихо. — Вэ-ка-а-а... И инста-а-ач... Я не могу так больше-е-е... Немного успокоившись, она отдала ему свой телефон, а сама отправилась умываться. Юра, волнуясь и нервничая, листал чужой профиль, закреплённые сториз, публикации. Что-то было в них знакомое, но он не мог вспомнить и снова смотрел и листал. — Ну и что, — сказал он, когда Милка вновь появилась на кухне, — тощая бледня какая-то. — На тебя похожа. — Ты охуела что ли? — Да ладно, шучу. — Наложи себе пожрать, — сказал он, — там есть борщ. Он нажал кнопку «назад», и его выкинуло на профиль Отабека. Фоток там хранилось две — Отабек с гитарой и Отабек без гитары. Юра рассмотрел, сказал про себя: ну ничё. Посмотрел ещё. Добавил мысленно: вполне себе. И гитара крутая. — Он музицирует что ли? — спросил Юра. — Я же говорила, у них с Джей-Джеем группа. Пока Милка мешала борщ в кастрюле, стоявшей на плите, и шмыгала носом, Юра полазил по Отабековым подпискам. Дайте ему пару дней, и Юра будет знать про него всё — вот наследство его поколения; он привычен к тому, что на основе страницы можно составить на человека досье. А если применить некоторые навыки ресерчинга и смекалку, то знакомство можно будет даже не затевать. И так всё отыщешь, что нужно. — Да он же на всех подписывается, кто подписался на него, — сказал Юра. — Дружелюбный дохрена. — Ага, блин, либо на него все в ответ подписываются, потому что он офигеть какой. Юра вернулся на его профиль, ещё раз оценил фотки. Согласился: было нормально. — Ну и ладно, — сказал он, — а ты что, Бурёнка что ли деревенская? Ты Милка бельгийская. Чё сразу ты себя ниже всяких там ставишь? — Потому что, — заумно начала Милка и стала наливать себе в тарелку борщ, — я всё проанализировала. Мать меня постоянно шпыняет, а отец вообще бросил. Как жалко, что меня в спорт не отдали, вот как тебя. Мне на всех было бы по барабану. Я была бы сильной, самоуверенной и далеко от матери. А в этой обстановке скорее озвереешь, чем красоткой себя почувствуешь. — Что, совсем всё плохо? — Юра нашёл страницу Джей-Джея, скептически поднял бровь на триста шестьдесят четыре публикации и мельком просмотрел. — Она орёт постоянно. Проснуться не успеваю — орёт. Порог едва переступаю — орёт. А на днях сказала, — тут Милка оторвала зубами корку от мягкого чёрного хлеба, — сказала, что мне надо с отцом налаживать отношения, потому что сама я фиг куда поступлю. — Ну и ду-у-ура. — Дура-то дура, только у меня истерика два дня была, пока результаты по сочинению не сказали. — Ну, и чё по нему? — Зачёты. По всем критериям! Юра фыркнул, вернул телефон Милке и встал, чтобы тоже налить себе суп. Принялся взвешивать борщ и хлеб. — А написать самой не судьба было? — спросил он между делом. — Истерика у неё. — Ты мне за две недели написать не соизволил, — язвительно ответила она. — Ну, проблемы у меня были. — А поделиться не судьба? Он поставил тарелку на стол, согнал со стула Потьку и уселся сам. — Мои проблемы — это мои проблемы. — Ну и о каком доверии тут речь может идти... — Не тупи, — Юра начал раздражаться: приложение со счётчиком калорий упорно выкидывало его на главный экран, — ты можешь типа выговориться и тебе полегчает. — А тебе нет? — Не, нихуя. — Почему вдруг? Потому что я проёбан как человек, мысленно ответил Юра, а вслух отвечать не стал, вместо этого цокнув на телефон. — Эта тварь не работает, — пожаловался он. — Потому что у тебя весь экран раздолбан. — Нет, он тупит... — Ты тоже тупишь, поэтому не ори. Милка протянула ему свой телефон с открытым FatSecret. Юра вбил в него домашний борщ и хлеб, буркнул: спасибо. — И вообще, — сказала вдруг Милка, — не хочу больше никому навязываться. — Да кому ты навязываешься. Юра стал хлебать тёплый суп, заедая хлебом, согревая пустой желудок. — Всем, — Милка стала катать мякиш хлеба в пальцах с длинными багровыми ногтями, — всем якобы друзьям. И ещё тебе, и Отабеку, и вообще. Вот перестала писать некоторым, думаешь, вспомнил кто? — Всем на всех похуй, — веско заявил Юра и поднялся, чтобы поставить чайник. — Не может быть такого, — ревностно возразила Мила. — Мне ведь не похуй. Это всем другим просто всё равно. На меня. Юра шарил по всем кухонным шкафчикам в поисках спичек и не успевал отвечать. — Интересно, сколько людей надо мной ржут за моей спиной, — продолжала Мила с обидой и дрожью в голосе, — потому что я всегда всем написываю. Привет-привет, как жизнь, как дела, давай сходим туда и туда... Дура наивная. Юре из верхнего ящика свалилась на голову целая стопка спичечных коробков, и он ругнулся. — Ты думаешь, я не знаю, что надо мной ржут? Добрые люди доносили столько раз. Это я всё исправиться не могу, дура, всё равно вся из себя такая дружелюбная. Ещё и поболтать реально люблю. Мама один раз мне так резко сказала... А я всё равно болтаю. — Ну и хорошо, — сказал Юра, пока выбирал из волос спички, — с тобой легко зато. Всем нравится, когда легко. — Отабеку не нравится, — Мила вздохнула. — Ты вот как-то раз спросил, рассказывает ли он про себя что-нибудь. Я попыталась поменьше болтать. И блин! Мы просто молчим! Я не переношу эти паузы в разговоре, — она бросила ложку в тарелку. — Вот такая я нелепая... — Хорошая ты, — сказал Юра и выбросил третью сломавшуюся об коробок спичку. Достал из коробка четвёртую и стал чиркать. — Классная, весёлая, интересная. Про меня знаешь сколько говна ходило? Это потому что мудаки завидуют. Срать на них. Ты сама по себе хорошая, зачем тебе забитым чмом становиться? — он наконец зажёг конфорку, кинул ставшую ненужной спичку в раковину и добавил: — Или себя ломать — зачем? Всё равно никогда не станешь другим человеком. Ты это ты, мимо жопы не сядешь. — В том-то и беда. — Нет здесь никакой беды. Ты классная. — Тогда почему у меня ничего не получается? Юра обернулся к ней, внимательно поглядел. Милка сидела полубоком на стуле и тоже пристально на него глядела. — Чё у тебя не получается? — спросил он. — Ничего не получается. Ни семья, ни друзья, ни отношения. Юра подумал, между делом перебросил спичку из раковины в мусорное ведро. Чайник на плите подрагивал и брынчал, и Юра его поставил получше. Сказал: — Потому что мудаки все. Ну и хуй с ними. У тебя и без них всё в порядке будет, если ты, конечно, не слабачка. Он глянул на неё — она перевела сосредоточенный взгляд на окно. Юра тоже посмотрел туда. Тугие белые тучи, ходившие над городом, разродились стаями летучих мух, которые кружили теперь по улицам и успешно обнуляли работу дворников. Юра уже безбожно опаздывал на тренировку. — Не слабачка, — вдруг сказала Мила. Он взглянул на неё. Выглядела она успокоившейся и даже чуть довольной; она снова взяла ложку и стала неспешно доедать. На плите подрагивал чайник. Белая Милина куртка неумолимо сползала с батареи, чтобы через полминуты накрыть собой улёгшуюся у тепла Потьку.

***

— Хорошо, что ты пришёл, — говорила Милка на следующий день и держала его за плечо, — мне так надоело одной ходить, ты бы знал. Юра закончил широкий зевок и протёр лицо. Вчера он всё-таки сходил на тренировку, а потом съездил на каток и, пришедши домой, до глубокой ночи делал домашку. Спать хотелось неимоверно. — А чё, — сказал он, — подружки же были? Милка красноречиво скривилась. Они, как осенью, отправились патрулировать школьный коридор. Юра будто в первый раз осматривал светлые стены, деревянные кашпо на них со свисающими вёрткими тонкими стеблями, болтающих и смеющихся школьников, рассыпавшихся мозаикой вдоль широкого коридора. — Чё-то изменилось, — вынес он вердикт. — М? — Шторы что ли поменяли... Ответить Милка не успела — к ним подошёл Отабек, а за ним Жан, причём второй выглядел так, будто его затянули к ним за поводок, насильно, проявив крайнюю степень антигуманности. Отабек щурился. Глаза его искрились. Юра едва ли вникал в расписание консультаций, которое он пересказывал Милке, но слушать было приятно. Только сама Милка стала выглядеть как-то растерянно. Юра убрал с её плеча нитку, перехватил её взгляд и смешно надул губы. Милка улыбнулась, расслабилась, вполне искренне ответила «хорошо-хорошо», «я поняла» и «спасибо». — Бекс, пойдём, — стал тянуть Отабека Джей-Джей, ухватившись за синий вязаный свитер в районе локтя. — Сейчас, — терпеливо ответил Отабека, к другу не поворачиваясь. — Привет, Юр. — Привет, — он поднял брови — будто они не стоят уже пятую минуту рядом. — Я, кажется, видел вчера тебя на Алма-Атинской. — Ну да, — Юра нахмурился, — я там был. А ты-то там что делал? До неё же хер пойми какие поезда ходят. — Да личные причуды, — Отабек дрогнул уголком губ — Юра задержался на них взглядом; Отабек прятал улыбку. — Я тебя не заметил. — А что, — спросила Милка, — это далеко? Я никогда о такой не слышала. За МКАДом? — Да нет. Братеево район, может, слышала. — И что ты там делал? — она удивилась. Прозвенел звонок. Юра столкнулся с Отабеком взглядами, едва приметно качнул головой. — Там уютный спальник, — вклинился в диалог присмиревший Джей-Джей. — Ну типа. Да. Всё, я в класс. Не оглянувшись на возмущённое Милкино «эй!», он двинулся вперёд, обогнул Отабека и Джей-Джея, ещё раз на ходу пристально осмотрел пустеющий школьный коридор — он казался просторнее и светлее. Может, просто он перестал мёрзнуть? Пока учитель ИКТ, грузный седеющий мужчина, басом обсуждал с Юриными одноклассниками перспективы развития русско-американских и русско-украинских отношений, сам Юра с носом зарывался в телефон. Он создал новый профиль в инстаграме, назвался «IceTiger2334» и полез на Милкин профиль. Её двадцать с лишком публикаций он уже видел, и интересовали его не они. В подписках он нашёл Отабека Алтына, а в подписках самого Отабека — ту, которая разрушила Милкино душевное равновесие. Ник — сплошные единички и палочки. Аватарки нет. В статусе значилось: дрейнерша. Это всё тоже Юру мало захватывало — он додумался полезть в публикации, где была отмечена эта самая смутно знакомая дрейнерша. Увидев видео со льда, даже не сильно удивился. Имени её Юра не помнил. Вспомнил только, что она едва вытерпела сезон в Юбилейном, а потом вообще завершила выступления. Слабосильной оказалась. Но вращения — ого-го какой уровень! Выяснив всё его интересующее, Юра перешёл обратно к Отабеку и отыскал в подписках Джей-Джея. Этот полуцыган и инстач имел раскрученный — две тысячи подписок, а за какие таланты? За триста с хреном фоток из жизни золотой московской молодёжи? Юра пролистал публикации медленнее, высматривая необходимое. Ага. Буквально каждая десятая фотка — с Отабеком. Юра с каким-то внутренним удовлетворением рассматривал чужое лицо. Недофранцуз явно выбирал фотки, где безупречнее получился он, а не его дружбан, но даже при таком раскладе Отабек был... Ничего. Вполне себе. Среди сентябрьских фоток Юра обнаружил кадр с Милой в летящем платье и чужой кожанке — он почти лайкнул, но в последний момент опомнился. Он должен был сохранять анонимность, а не популярность социошлюхам докручивать. Между делом заметил очень крутой кадр — трое в чёрном, а-ля такие музыканты и, о боже, эта бас-гитара... Юра попускал слюни. Не зря Отабек хранит в профиле из фоток одну свою и одну с гитарой, больше ведь ничего и не нужно, чтобы покорять людей. Джей-Джей вон как самоутверждается — и Вк, и инста. А у Отабека ничего лишнего. Насчёт лишнего... Юра по отметке перешёл в профиль Айжан, который был, к его удивлению, открыт. До этого он смотрел на него только через Милку, которая на соперницу подписалась. Айжан фотки с Отабеком не удаляла. В отличии от Жана, она выбирала такие, где оба вышли круто, и Юре очень даже понравились некоторые, но он всё равно подумал: как родственники. Брат с сестрой. И это даже не из-за каких-то предубеждений в сторону азиатов! Вспомнив о предубеждениях и азиатах, Юра пошёл нагугливать судьбу Никифорова. Он этого избегал почти год — Никифоров драматично свалил в Японию за пару недель до того, как не стало Фельцмана, и Юра считал его если не прямо, то точно косвенно виновным в гибели тренера. Не без удовольствия он прочёл, что Никифоров вернулся в Россию. Сиди-ка на родине-матушке, кобель блудный! Правда тут же чуть не поперхнулся — вернулся Никифоров вместе со своим Кацуки. Юра услышал, как скрипнули его зубы. В столовой Юра с сомнением глянул на стол своих одноклассников, затем на счастливую троицу, сидевшую у подоконника. Сам себя подначил: где, Плисецкий, твоя психология победителя? И решительно направился к ним, вместе с тарелкой и стаканом чая. — Э, слышь, — сказал он, — это моё место. Чё вы вообще тут забыли? Отабек и Джей-Джей оглянулись с округлившимися от удивления глазами и вздрогнули, когда он с грохотом установил свою порцию на стол. — Слушай, мелкий... — возмущённо начал недофранцуз. Юра фыркнул. — Отвали, — оборвал он его, — выискался, шпала. Хочешь в компоте искупаться? Я сказал — это моё место. — Пойдём, Жан, — поднялся благоразумный Отабек и стал подтягивать ошеломлённого от Юриной наглости друга. Юра с чистой душой и спокойной совестью шлёпнулся на освободившееся место. Пересёкся взглядами с Милкой. Та смотрела на него, будто первый раз в жизни встретила. — Парни, — очнулась она, — да вы стул ещё один возьмите. — Не надо нам, — обиженно отозвался Джей-Джей. А Отабек кивнул, взял стул у соседнего пустующего стола и поставил рядом с тем, на который приземлился Юра. Жан, закатив глаза, сел напротив Милки. — Так, — растерянно начала Милка и поискала что-то на столе глазами, — о чём мы говорили? Джей-Джей насмешливо глянул сначала на неё, потом на Юру. Юра посмотрел на него в ответ, и Джей-Джей прикусил язык. — Мы хотели собраться на Новый год, — выручил Отабек. Он наколол на вилку консервированный горошек. — Пойдёшь? — спросила у Юры Милка. Она едва ли прикоснулась к своей порции. — Нет, — в свою очередь выручил её Юра, закончил вбивать в заметки перекус и принялся за овсяную кашу. — С малолетками связываться — плохая идея, — выдал Жан. — Ты ведь своих ведёшь. Юра фыркнул и кинул быстрый взгляд на невозмутимого Отабека. — Он хороший, — вяло оправдалась Милка и тронула Юрины распущенные волосы, заправила ему прядь за ухо, чтобы не мешалась. Разговор между старшеклассниками продолжился, но то ли Юра сбил его бойкость, то ли сами они так между собой общались — угловатыми, едва ли дружелюбными фразами. Как бы то ни было, место своё Юра отбил и уступать его больше не собирался. Чтобы Милка потом не плакалась, что она одна ко всем навязывается.

***

Юра в конце недели разительно отличался от того Юры, который был в её начале. В копилку решённого упали несколько вариантов по химии и математике, а сам он тщательно, как и в спорте, разобрал все ошибки и условился с собой больше такой херни не повторять. Конспекты Отабека сослужили ему хорошую службу. Тот вёл тетради аккуратно и подробно, все страницы в них были пронумерованы, а на картонной обложке сзади оказались расписаны разделы. Юра время от времени думал: неужели ему так не нравится спать? Просто какая-то идеальная машина, а не человек. У Юры всё хранилось в абсолютно приземлённом, присущем обыкновенному человеку хаосе. А у Отабека одна тетрадь была под теорию, другая — под задачи, и в задачах он даже мог себе позволить что-то черкнуть — ну, как черкнуть, аккуратно замулевать. Это надо же так, думал Юра, даже ошибаешься ты не по-уродски. Математику Юра и с божьей помощью бы не понял — не дано, упустил давно, ну что с него взять? Заучил формулировки, выписал формулы и время от времени брезгливо поглядывал на раздел «Геометрия», но приступать к нему ленился. Поздним вечером в четверг, после затянувшейся тренировки в «Молодёжном», вернувшийся домой Юра отлёживался на кровати и копошился в телефоне. Последний диалог с Отабеком — неделю назад, последняя запись на его странице — в четыре утра сегодняшнего дня, и от Милки — снова тридцать сообщений подряд на одну тему. Не уставала же она это мусолить. А Юра слушал: Как тебя покорить? Как тебя покорить, не знаю я. Не проходит без этой мысли дня, Не проходит и дня… Как тебя покорить? О чем вести разговор, с чего начать? Я не знаю, о чем тебе сказать, И неловко опять. Ему всё было предельно ясно, и он удивлялся даже, как это Милка может задаваться вопросами, кому это и для чего адресовано. А песня ему не очень понравилась — он посчитал её сопливой и даже детской, хотя сам не заметил, как стал мысленно то и дело к приятному мотиву возвращаться. Обновлённым взглядом он окинул диалог с Отабеком, пролистнул сообщения вверх, потом вниз. Такая у Алтына наблюдалась странная манера общения — отвечать коротко, коротко, а потом вдруг взорваться на содержательное многострочное сообщение. Вот Юра стал его расспрашивать о старой школе. Отабек сначала отвечал фактами, как на допросе. А уже потом, когда Юра полез с настойчивостью чуть дальше, наконец раскрылся, рассказал, какая смешная и крутая математичка была в той, прошлой школе, и как Отабек, ею восхищаясь, переписывал ночами тетради по теории. Милка говорила про него — тихушник. Но Юра бы не согласился — ничего такого особенно непреодолимого в Отабеке не было. Он вышел из диалога; и как раз вовремя — внизу появилась надпись, что Отабек печатает. Юра коротко подивился и зашёл в диалог с Милкой. Тридцать сообщений, щедро пересыпанных волнением, сомнениями и догадками не к месту, он краем глаза прочитал, а потом отбил: «Спроси у него напрямую». М.: То есть как это? Ю.: Словами через рот, типа, так и так, а о чём твой пост М.: Юр, это не так работает... Он коротко возмутился, но тут Отабек допечатал, и вверху всплыло уведомление. Юра перешёл по нему. О.: Привет. Как успехи с математикой? Ю.: Фу, даже не спрашивай Он бросил дописывать второе сообщение, перешёл на Отабекову страницу, чтобы снова задумчиво полистать записи. Заметил, что Отабек обновил аватарку. Механически поставил лайк. Со злостью на Милку подумал: не может быть такого, чтобы русский язык не срабатывал. Ю.: Ты даже не попробовала, прежде чем пиздеть на мои методы М.: Не все такие прямолинейные, как ты, Юр Ю.: Ну и пиздострадай М.: Ну и буду Пальцы у Юры двигались со скоростью света — когда-то только анонимное интернет-общение избавляло его от острого чувства одиночества, и от той эпохи в его жизни осталось много полезных навыков. Отабеку он отбил: «Вообще-то мне офигенно помогли твои конспекты». Сообщение тут же отметилось, как прочитанное, будто собеседник из диалога не выходил, ждал. Юра подумал ещё, добавил: «Ты крут, спасибо». Оправдался перед собой: реально же крут, чего таить. И умный, Милка говорит. М.: Ты лайкнул его аву быстрее меня Ю.: Сорян М.: Он такой на ней грустный Ю.: Он стоит жопой к камере М.: Я про атмосферу Краем глаза он увидел Отабеково «спасибо, Юр» и, откинувшись на подушку, подумал: да мне-то за что? Внутри у него клубилось что-то пока маленькое, но живое и тёплое, и он, прикрыв глаза, насладился чувством лёгкой щекотки — такое возникало у него, когда он укладывал чемоданы перед отъездом на соревнования. В то время он думал, что так ощущалась его готовность побеждать. Теперь это больше походило на обыкновенное предчувствие новых впечатлений. Юра рос. Юра готовился становиться самостоятельным, серьёзным и удачливым. Требовалось только как-нибудь добыть для себя коньки... И, конечно, хорошо отдохнуть.