Проснись

– Повтори еще разок. Сергей поднял голову от стола, заваленного какими-то бумагами, и с подступающей паникой всматривался в Олега. Может, ему показалось? Да, пожалуйста, ему просто показалось – он заработался, потерял счет времени и истратил слишком много сил, чтобы расслышать точно каждое сказанное слово. Волков холодно отвел взгляд в сторону, сделав вид, будто бы питерский пейзаж за окном значительно интереснее всего происходящего. Почему-то он был уверен, что встретит именно эту реакцию, поэтому продолжал настырно молчать, пока Разумовский просто не примет это как факт, с которым нужно как можно скорее смириться, и перестанет таращиться на него с яростным непониманием и ощущением брошенности. Но, сколько бы времени не прошло с момента произнесения фразы – а казалось, что прошли часы, – потерянные синие глаза все еще в панике всматривались в его спокойное лицо. Вдруг Сергей подскочил с кресла и, зависнув всего на секунду, стремительными шагами приблизился почти вплотную. Его тяжелое дыхание опаляло кожу; подрагивающие руки не решались сделать хоть что-то. Какое-то время они так и простояли рядом, прислушиваясь к разбивающимся о стены полупустого помещения тяжелые выдохи. Олег вытянулся, стоял совсем ровно и смирно. Горячее дыхание вселяло в него подозрительный страх неизвестности реакции, что удивляло его особенно сильно. Все, в чем он был уверен, – решение окончательное, от своих слов не откажется ни при каких условиях, но и он, главная причина беспокойства, тоже не намерен сдаваться так просто. – Повтори, пожалуйста… – шепотом проскулил Разумовский, все еще надеясь, что просто ослышался. Сергей нервно поджимал пальцы, пытаясь привести себя в чувства. Олег настырно молчал – может, и правда показалось? В последнее время Разумовский совсем ушел в разработки, говорил, казалось, только об этом, а Волков все молчал, не говорил ни слова, только одаривал его спокойным взглядом на каждый торжественный возглас и сидел здесь, на этом чертовом диване, и слушал каждую его фразу, поддерживая одной своей слепой уверенностью. Пропустить целую фразу… В голове не укладывалось. Нельзя так сильно заработаться, чтобы не услышать Олега – во всяком случае, так просто не должно быть. И он молчит. Снова молчит, словно не говорил ничего важного. Разумовский нервно вздыхает, чем все же вызывает шевеление, и вдруг замирает, готовый на этот раз услышать все сполна. – Я вызвался добровольцем, – опустив взгляд в пол, твердо начал Волков, совершенно уверенный, что теперь, после такой длинной паузы между ними, увиливать просто не время и не место. – Вылет во вторник в полдень. – Нет, – вдруг сказал Сергей, мотая головой из стороны в сторону. – Не говори этого. Ты не можешь. – Нельзя оставаться в стороне: ты знаешь, что я не смогу. Разумовский, резко подавшись вперед, двумя руками впился в лицо Волкова и посмотрел ему прямо в глаза. Они полны решимости и ужасающей храбрости, которая восхищала и пугала его одновременно всю их совместную историю. Меньше всего хотелось представлять, что именно он будет делать, если Олег не вернется обратно в Петербург. Переубедить – невозможно. Заставить остаться – тоже. Что вообще могло произойти, чтобы Волков вдруг передумал, все же решившись остаться в холодном, но родном городе где-то рядом с ним? Этот вопрос мучал его всю жизнь: от поступления до настоящего момента. Наверно, не было той силы, что заставила бы этого настырного человека отказаться от своих праведных убеждений. Обессиленно Сергей притянул к себе руки и опустился на холодный пол, повесив голову. Олег еще никуда не делся: он прямо здесь, присел рядом, крепко сжимая его плечи, – но почему-то становилось пусто. Словно ощущение беды, словно призрак пытался вернуть его в леденящую реальность, в которой он опять остался один. Волков держит его за плечи мертвой хваткой и, кажется, тихо уговаривает сесть его на диван. Защитник… С самого детства он почему-то хотел защищать свои идеалы, в которые почти мгновенно вошел и Разумовский, осматривающий все вокруг потерянными синими глазами. Кажется, это всегда пугало Олега больше всего: встретиться именно с этим взглядом, потому как перед ним он совершенно бессилен. Так появлялись привычки отводить глаза и стоять рядом или, что лучше, чуть позади – и все просто для того, чтобы не подчиняться этому взгляду, наполненному надеждой и ответственностью, возложенной на него. Олег тянет его за плечи вверх: вставай, дружище. Вставай, мой нежный друг, не время уводить себя на поиски идеального момента, когда никто никуда не исчезает. Однако же Сергей все упирается, безжизненно мотает головой из стороны в сторону, щекоча волосами грубоватую кожу родных ему рук. Кажется, это должно сработать, должно задержать его настолько, что он пропустит самолет и забудет о своих благих деяниях за границей не то что страны, а их холодного каменного города. С некоторым усилием Волков все же заставляет его подняться, но Сергей все с той же детской настойчивостью не смотрит на него, повесив голову. Поджимая шею в плечи, он стал значительно меньше, словно бы пытался совершенно исчезнуть, свернувшись в небольшой комочек, который нужно было просто спрятать от подобных ужасов реальной жизни в нагрудном кармане потертой, но любимой рубашки. Он не хочет слышать. Не хочет слушать и понимать. Кому сдалась эта непонятная война, когда они ведут еще большую войну здесь, дома. Родной город – поле битвы, на котором тоже нужно победить. Все это время, каждую минуту, каждую чертову секунду Разумовский был абсолютно уверен, что при любых обстоятельствах он сможет крепко впиться руками в плечи Волкова и говорить, говорить, говорить…. – Я буду писать тебе, слышишь? – в тишине подал твердый голос Олег. Его фраза эхом разбилась о голые стены и заставила вздрогнуть. – Слышишь, Сереж? Как из армии. – Война не армия, – приглушенно протянул Разумовский, все еще не поднимая головы. – А как же дела здесь? – Ты справишься без меня. Твоя компания, твоя аудитория, твои мысли и идеи – тебе не нужен я, чтобы исполнить свою мечту. Волков аккуратно приподнял его лицо за подбородок пальцами, чтобы заглянуть в растерянные глаза. Сергей поджимал губы, чтобы не сболтнуть чего лишнего, пытался отвести взгляд, но не мог оторваться от спокойных глаз Олега, совершенно уверенных в каждом слове и действии. Единственная извечно собирающая его воедино вещь сейчас уничтожала его по крупицам. Разумовский легонько помотал головой: он не согласен. Ему просто не удержать все это в своих руках. Слишком много обстоятельств и людей, которые попытаются изничтожить то, что он с таким трудом и рвением создавал с нуля при поддержке одного единственного человека. Но Волков холодно приподнял брови, все еще пытаясь убедить в обратном. Своей роли он не видел в растущей славе его рыжего мальчишки. Далеко не глуп, готов на подвиг и совершенно самостоятелен – именно это Олег видел в Сергее, но тот отчего-то не хотел верить в это, ухватываясь за эту мысль только при личном присутствии Волкова. В синеве глаз пробегала пугающая ее обладателя мысль. Она становилась все больше и больше, удушала и загоняла в угол. Казалось, совершенно все печальные сценарии проносились в его голове, собираясь в одну единственную мысль: он не вернется обратно. Но слушать этот пугающий голос в мыслях было просто невыносимо. Скользнув подмерзшими руками по водолазке и скрывшись ими под пиджаком, Сергей положил голову на грудь Олегу. Он вслушивался в спокойное сердцебиение Волкова, прикрыв глаза. В его голове шел подсчет сначала дней, потом часов и минут до вылета в Сирию. Разумовский нервно сглотнул – этого оказалось слишком мало, чтобы смириться с таким одномоментным непростым решением. – Останься сегодня, хорошо? Я просто не засну, если ты уйдешь. Олег тяжело вздохнул и, чуть прикрыв глаза, провел сухими пальцами по ярким рыжим волосам. Его тоже преследовало странное предчувствие, но, в отличие от Сергея, он был абсолютно убежден, что без него точно справятся. В Петербурге достаточно спокойно, чтобы со странной уверенностью оставить Разумовского одного – тем более контракт у него не самый долгосрочный, поэтому оба не успеют понять, когда пролетело время и они снова рядом. В этот раз расставаться сложнее. В чем-то Сергей прав, и война действительно не армия: тут годом можно не отделаться, даже если вдруг появится такая возможность. И ведь цифры те же, а последствия могут быть совершенно различны. Год – именно такой у него контракт. Год – и он сможет вернуться домой. Год – ты продержишься так долго, очаровательный друг, без моего присмотра или попадешь в страшнейшие неприятности, из которых мне придется выдергивать тебя за шкирку? – Останешься?.. – повторил свой вопрос Сергей и чуть сильнее прижался к Олегу, чтобы тот откинулся на спинку дивана, не оставляя его одного. – Ладно, – тихо ответил Волков и, все еще зарываясь пальцами в рыжие волосы, съехал по спинке дивана, оказавшись почти в лежачем положении: именно так Разумовский быстрее заснет. Ритм сердца – спокойный, и Разумовский сам потихоньку успокаивается. Глаза прикрыты, родные руки прикасаются к волосам и сжимают тонкую рубашку на спине, все же выдавая внутреннее беспокойство. От водолазки тянет горьким парфюмом, который почему-то так нравился Олегу. Как он откажется от своего костюма в пользу этой мерзкой формы, думалось Сергею. Казалось, от этих размышлений он наседал все больше и в попытках согреть руки крепче сжимал слабеющие кулаки у самых его лопаток. Волков глубоко вздохнул – что же сделать с тобой, рыжее чудо?