Проснись

Шевеление в полицейском участке началось с самого утра – и снова речь о Разумовском. Всем казалось, что за последние пару месяцев все улеглось настолько, что можно просто заминать многочисленные истории с ним связанные, оставляя все до суда, потому как и здесь находились многочисленные проблемы. Это было глубоко не так – все лишь пытались убедить себя в этом. Совершенно никто не храбрился взяться за это дело. Перебрали сотню адвокатов, но все твердили одно и то же: случай не их профиля. Никого при том не волновало, что обращались профильно, именно к ним как к лучшим специалистам, способным оправдать любого серийника, ведь именно им и признали Сергея по итогу сведения воедино различных полицейских отчетностей. Пробуждаясь от нервной отвлеченности, Разумовский давал внятно понять, что ему нужна помощь, но каждый раз его словно бы заставляли замолкать. По нему можно было написать новые научные исследования, чем многочисленная публика его клетки заключения и занималась. Ходили врачи почтенного возраста и статуса, захаживали молодые и рьяные специалисты, желающие построить в будущем что-то грандиозное. Казалось, на него, словно на цирковую зверюшку, посмотрели уже все. Игорь же за все время так и не отважился появится перед ним лично. То ли повода не было, то ли сказать нечего. В целом, он продолжал заниматься его делом, но уже не с таким упором, ведь для любого отчета все было ясно и раскрыто. Зато Гром довольно часто сталкивался в разговоре с Димой, что сквозь потоки писем, продолжающих приходить на любой из почтовых адресов Сергея, проскакивали и самые любопытные, способные пробудить даже изощренный интерес. В тот день именно этим его и вырвали из сна. Выходного дня снова не получалось. Впрочем, если говорить уж совсем честно, ни один из его полноценных выходных не был полостью нормален – и ведь какой ни тронь! Прокопенко звучал растеряно. Он говорил, конечно, несильно надавливая, но подтекст был совершенно ясен: нужно было срочно появиться, потому как в этот раз было найдено самое странное письмо из всех, что когда-либо приходили. Торопливые сборы, быстрый шаг и нервные оглядывания по сторонам – все, что сопровождало Игоря до самого управления. Его начинало злостно напрягать, что последние дни его вполне удачных ночевок дома прерывались именно таким звонком – звонком, посвященным Разумовскому. Создавалось полноценное ощущение, что он занимается исключительно им, изредка отвлекаясь на что-то менее интригующее и захватывающее вроде воришек или местных разбойников. Действительно, дело Разумовского было крайне захватывающим и сейчас: постоянные письма и отчеты из места его лечения. Каждый раз это было словно бы новым жутким художественным произведением, после которого стоило пройти некоторую реабилитацию баром. Дима встретил Игоря прямо на пороге. В его руках было злополучное дело Чумного Доктора, которое он пугливо прижимал к груди, словно опасаясь, что из него что-нибудь выпадет. Гром дружелюбно хлопнул его по плечу, быстро замяв разговор, и махнул рукой в сторону кабинета Прокопенко – стоило торопиться. – И в чем дело? – первое, что выдал Игорь, только переступив порог. – Снова анонимные фанаты, за которыми практически не угнаться? – Ты слишком спокойно стал к этому относиться. – Федор Иванович, каждое третье письмо за последние полтора месяца от бывших революционеров, – устало протянул Гром и сел на стул, стоящий по обыкновению прямо перед столом начальника. – Что там такое? – Пришло рукописное письмо из Сирии на имя Разумовского. Игорь тут же встрепенулся. Предположение, от кого оно могло быть, звучало нелепо и страшно. Все документы лишь подтверждали это. Подражатель? В таком случае все может зайти дальше, чем следовало бы. Прокопенко, заметив оживление, без лишних слов показал тот самый конверт. Он был уже вскрыт, а потому с письмом он был знаком. Удивляло другое – он хотел, чтобы Гром прочитал его сам. Пересказ казался странно неуместным, хотя обычно все происходило именно по этой процедуре. Особо не задумываясь, Игорь перехватил конверт и вытащил оттуда письмо.       “Здравствуй, Игорь.       Для меня совершеннейшая новость, что такое скандальное дело, раскрытое тобой, было отдано безвкусному непрофессионалу. Не нужно удивляться моей осведомленности: мне пришлось знатно потрудиться, чтобы выйти на нужных людей и достать достаточно точную информацию о происходящем в Петербурге.       Я был уверен, что окончу службу и вернусь достаточно скоро, чтобы Сережа не натворил дел. С другой стороны, все это время у меня было желание дезертировать, потому как средства и возможности для этого у меня были – не каждый день мертвый человек все еще жив, чтобы позволять себе подобное.       Я польщен тем, что ты настоял на помощи ему: это действительно будто бы личный комплимент мне самому, ведь это сугубо моя обязанность следить, чтобы эта рыжая проблема оставалась счастлива и жила в условиях полного спокойствия и мира.       Я облажался, Игорь. И, как я могу судить, облажался крупно. Я настаиваю на своем личном присутствии при лечении Сережи: у нас нет никого, кроме друг друга, кто бы ни настаивал на другом. И совершенно не стоит забывать, что закон нашей страны его, по определенным причинам, не осудит на пожизненное из-за признания его больным. Это удивительно очевидный факт, который не должен был ускользнуть от тебя.       Мы с тобой оба понимаем, что признание Сережи недееспособным накладывает определенные обязательства, и я уверен, что это основная причина, почему ты пытаешься оттянуть судебное разбирательство. Я знаю, что еще идет курс реабилитации, но ты же всегда зришь в корень проблемы, не так ли? Будущее может быть таким непредсказуемым, Игорь, потому я вынужден настаивать на своих словах.       Из-за такого спокойного тона в письме я могу показаться довольно обходительным, но это далеко не так. Долгое время я считался мертвым по одной простой причине: люди нашего небольшого отряда не были объявлены пленными, к тому же наши тела не нашли на поле боя. Мы были объявлены пропавшими, но по документационной ошибке стали умершими. Проведя все это время в плену, я научился достаточно сдерживать себя в эмоциях и их проявлении, ведь все наши письма предварительно читались – потому Сережа ничего не знал, ведь ни одно мое письмо так и не дошло до Петербурга.       Все, чего я хочу, вернуться домой вместе с ним. Надеюсь, ты понимаешь, какие могут быть последствия, если этого не произойдет? Я сделаю все доступное мне для достижения этой цели. Даже если снова прольется чья-то кровь.       Я прибуду в Петербург через пару дней, как доставят это письмо. Позволю себе вольность распоряжаться тобой и твоими ресурсами, чтобы меня доставили прямо к нему и дали полноценный к нему доступ, словно бы он игрушка, которой я буду должен наиграться вдоволь.       Надеюсь на понимание и содействие,       Олег Волков” Игорь нервно оторвался от письма. Сейчас его действительно меньше всего волновало, откуда притекла информация. Живой Олег Волков – вот она настоящая проблема. Меньше всего он мог предугадать подобный сюжет: мертвые не оживают, а уж тем более не пишут писем с требованиями. – Что ты об этом думаешь? – вставил свое слово Прокопенко все тем же взволнованным голосом. – Думаю, мне придется пойти с ним на встречу. – Игорь, это безумие! – голос Димы прозвучал звонко и неожиданно. – А если это не Олег Волков? – Именно это и нужно выяснить, – Гром посмотрел на растерянного Дубина словно на ребенка, которому приходится объяснять что-то до боли очевидное даже ему самому. – По всем воспоминаниям, которые нам попадались по нему у Разумовского, можно понять, что он не остановится перед тем, чтобы получить его себе обратно. – Он больной, а не игрушка! – А о чем я тебе говорю? – Игорь даже слегка пожал плечами. – Он же даже пишет о том, что у них никого нет и не было никогда, кроме друг друга. Мне что, придется тебе и это объяснять? Ну ты удивляешь меня! – Это совершенно не смешно! К тому же мы не можем так рисковать: его присутствие может сделать только хуже. – А это мы и выясним. Игорь был настроен решительно и непоколебимо. Что-то ему подсказывало, что это был действительно настоящий Олег, которого уже точно не остановить. Он прибудет через пару дней, стоит последить за оборотом документов и отметками прилетающих. Но это ничего не дало. С неизвестного номера в назначенный день пришло лишь приглашение на главную площадь города. В тени здания в потертом пальто ожидал вполне приличный человек, разодетый в черное и совершенно на вид спокойный. Он тут же бросился в глаза Игорю: уж слишком сильно выбивался из потока снующих туристов и целенаправленно идущих куда-то местных жителей. Долго не раздумывая Гром двинулся ему навстречу. – Я знал, что ты придешь. Игорь ответил на рукопожатие, всматриваясь в заметно постаревшее лицо Олега Волкова из-за его холодных глаз, подернутых пеленой жесточайшего опыта, которым он не захочет делиться. Его совершенно не пощадил плен, хотя на вид он казался все еще молодым, но до боли уставшим. Он повторил свое единственное требование – Сергей Разумовский. И ведь он действительно был прав и в письме, и сейчас, указывая, что ему не дадут пожизненное, хотя обязаны. Признанный недееспособным, он не сможет функционировать в обществе сам, а потому без его, Олега, помощи им не обойтись. – Это уже не тот Сергей, который провожал тебя в Сирию. – Мне плевать, – отрезал Волков, не раздумывая ни секунды перед ответом. – Я уже тоже не тот, кто уезжал. Больше года прошло, если ты не заметил. Заметил, еще как заметил. Именно это и было одним из настораживающих факторов, ведь никто из них уже в полной мере не сможет влиться в нормально и вполне стабильно функционирующее общество вокруг: один – по болезни, другой – по опыту. Заметил Гром и то, что на бумаге Олег действительно подбирал слова, ведь сейчас он совершенно не собирался церемонится с ним. Спрашивать, как именно он выбрался из плена, было бесполезно. Он не ответит. Во всяком случае, точно не ему. – Вот билеты, – Игорь показал на конверт во внутреннем кармане. – Вылетаем вместе через неделю. Прокопенко ничего не обещал устроить, но... – Но ему следовало бы. – Тебе придется доказать врачу, что это необходимо. Олег в злобном непонимании приподнял бровь. Ему казалось очевидным, что подобные цирковые показательные выступления крайне лишние. Указание на это ни к чему не приводило. Волкову вдруг показалось, что его наглейшим образом водят за нос, желая изолировать ровно тем же способом, что и произошло с Разумовским. Аккуратно вклинить это в разговор никак не получалось, поскольку Игорь старался лавировать и отвечал достаточно уклончиво, без лишних подробностей. Олег заметно злился. Он то и дело оглядывался по сторонам, будто бы люди вокруг смущали его, стесняли его в действиях и выражениях. – Покажи мне билеты, – вдруг выдал он. Гром чуть замялся. Вот оно, нашел. Очевидный трюк, на который он чуть было не попался. – В чем дело? – провоцируя, продолжил Волков и с подозрением чуть наклонил голову, выказывая таким образом свою заинтересованность в происходящем. – Что, искал подвоха в письме и решил перестраховаться заранее? – Мертвые не воскресают, – с полной убежденностью протянул Игорь, надеясь, что если он вошел в положение, то и в его случае произойдет то же самое. Олег понимающе поджал губы, но весь его вид говорил только об одном: ожидаемо. Признаться честно, он ждал чего-то большего от такого знаменитого майора Грома, поймавшего главного злодея последних лет. С другой стороны, вероятно, он сделал бы то же самое на его месте. – Как тебе нужен был результат, нужна была победа, – начал вдруг Волков, чуть отведя взгляд в сторону, – так и мне нужно это. Два слова: Чумной Доктор. Два слова: Сергей Разумовский. Цели и человек те же, только итог будет иной, – он вновь взглянул на Игоря, крепко впившись в него леденящим взглядом. – Поможешь мне – поможешь обоим. Без шуток и угроз. Мне нет дела, как сильно это поднимет на уши общественность и куда мне придется увезти его, чтобы ничего не напоминало ему о случившемся. Это последний раз, когда я как-либо обращусь к тебе и произнесу это мерзкое слово. Мне нужна твоя помощь, Игорь. Хоть слова и звучали как-то злостно, была в них и доля странной грусти и абсолютной безвыходности. Человек, прошедший ад в одиночку, не произносит подобных слов кому-либо, и это Гром знал, наверно, лучше всего. Один раз он не доверился, нажав на горло странному чувству неправильности поступка; в этот раз такого не случится. На свое же удивление он сам протянул руку, заключая соглашение на этот счет, но настойчиво повторил слова Прокопенко о его необходимой значимости для врачей. Олег чуть сильнее сдавил его руку, показывая, что это условие выполнить будет легче легкого – кулак в его кармане медленно разжался. Достать билеты оказалось не самым простым делом, но вполне реальным. Прокопенко пытался отговорить Грома от совершения подобных безрассудств, но любые слова пролетали мимо: он и сам знал, что, возможно, совершает самую жесточайшую ошибку в своей жизни, но отказаться от нее было невозможно. Как и было обещано, Игорь сопроводил Олега в нужное ему место, мрачное, полное чуждого им обоим жизненного кошмара. Первые настораживающие эмоции они получили еще в тот момент, как их встретили у дверей. Гром тут же, еще даже не переступив порог, вступил с диалог по существу, объясняя цель визита. Когда же они вошли, Волков, лишь отдаленно прислушиваясь к словам Игоря, стал нервно озираться по сторонам, пока они, сопровождаемые лечащим врачом Разумовского, шли на место самого охраняемого заключения. Люди в колясках выглядели иногда менее жутко, чем те, кто бесцельно шатался у стен рядом с медперсоналом. Они болезненно отвечали на холодный взгляд в их сторону, что заставляло тут же отворачиваться. Что же тогда с Сергеем, пролетело у Волкова в голове. Возле решеток дежурила молодая медсестра. В ее руках был график «терапевтического вмешательства». По-хорошему, для проведения процедуры оставалось только дождаться лечащего врача, но, только появившись в поле ее зрения, он остановил ее от необдуманных действий. Пока Игорь продолжал неспокойный для него разговор, Олег подошел прямо к решетке и, крепко взявшись за прутья, заглянул внутрь. Медсестра хотела сделать ему замечание, но тут же замолкла под его тяжелым взглядом в ее сторону. Сергей сидел лицом к стене. Его потряхивало, изредка он странным образом будто бы пытался отвернуться от чего-то и поскуливал прекратить. Девушка тут же настояла на проведении процедуры, указывая на ухудшающиеся признаки состояния больного. – Что вы вообще ему колите? – Совершенно обычные транквилизаторы перед устной терапией – обычная процедура для людей его состояния. Волков взглянул на врача, словно бы тот спокойным голосом говорил про массовый геноцид. Игорь вдруг кивнул ему, чтобы тот сделал хоть что-то: он и представить не мог, во что именно они продолжают втягивать Разумовского и самих себя под предлогом желания помочь. – Сережа! – впечатавшись всем телом в решетку, крикнул ему в спину Волков, не придумавший ничего лучше. Они делали так в детстве, желая привлечь внимание друг друга, когда отвлекались на что-то или на кого-то слишком сильно. Он продолжал звать его по имени, изредка присвистывая и ударяя по решетке сухими пальцами. – Сережа, ты слышишь меня?! – Успокойте его или придется действовать иначе, – врач указал на подходящего медбрата с парой шприцов. – Проснись, Сережа! Разумовский резко дернул головой, явно прислушиваясь. Заметив реакцию, Волков повторил сказанное, но уже тише. Сергей повернул голову и понял, что тот, кто зовет его, видим для всех. Гром дернул руками в стороны, останавливая врача и медбрата, решивших вмешаться прямо сейчас. Проявившаяся живая реакция была, по данным карты, неестественной и странной. Вероятно, даже опасной. Именно по этой причине они захотели прекратить подобное вмешательство, но Игорь не позволял подходить ближе, шипя на них, не давая вставлять слова в повисшую тишину. Сергей неловко, с настоящим трудом поднялся с места и подошел ближе, чуть остерегаясь: вдруг его собственный разум снова издевается над ним. Голос в голове кричал и злился, но видимый знакомый силуэт казался значительно притягательнее. – Ты вернулся?.. – совсем тихо протянул Разумовский, вплотную подойдя к решетке. – Я немного задержался. Сергей чуть шире раскрыл глаза. Не кажется. Живой. Настоящий и живой. Олег неловко протянул руку сквозь решетку и коснулся длинных сухих рыжих волос, как сделал это в ту самую ночь, когда признался в заключении контракта и отъезде в Сирию. Впервые за долгое время Разумовский улыбнулся.