Непреложный обет

      Боль. Холод. Снова боль. Боль-холод-боль. Смысл слова «боль» теряется в ощущениях: глаза пекло, горло саднило, в ушах звенело, а собственное тело не ощущалось. Сознание плыло. Боль повсюду, болело абсолютно всё, а понять, где болело сильнее — невозможно. Болели даже волосы. Во рту был отвратительный металлический вкус крови, от которого тошнило. Лёгкие жгло, дышать нечем. Сердце стучало где-то в висках, голова раскалывалась. Больно.       Гермиона не понимала ни того, где она, ни того, что с ней. Всё казалось каким-то нереальным, ненастоящим. Свет был то слишком ярким, то слишком тёмным, словно день и ночь менялись местами каждые несколько минут. Удержаться за какую-либо мысль было невозможно, всё плыло, в голове вакуум. Непонятные звуки складывались в непонятные слова, те — в предложения, смысл которых тоже терялся. Кто-то кричал, кричал громко и надрывно. Это единственное, что Гермиона слышала отчётливо, потому что от этого отчаянного крика в ушах начинало звенеть только сильнее.       — Вы забрались в мой сейф в банке! Что ещё вы там взяли? — кажется, визгливый голос Беллатрикс ещё долго будет преследовать её в кошмарах, если Гермиона до них доживёт.       Она всё время говорила о сейфе в банке, но они не были в её сейфе. Как бы они туда попали? Он же находится в Гринготтс. Надо было быть сумасшедшим, чтобы решиться ограбить этот банк, тем более ячейку Лестрейнджей.       — Что вы там взяли, что ещё? Правду, говори правду! — боль перестала ощущаться болью. Она переросла в спазм, один сплошной спазм всех мышц и органов сразу. Казалось, что от этого спазма внутри кости ломались, крошились, смешивались с кровью и бежали по венам, царапая изнутри, разрывая плоть. Иначе как объяснить, что она не могла пошевелить даже пальцем?       В этот раз боль была сконцентрирована в одном месте — в левом предплечье. Она была не такая как прежде, не такая как от Круциатуса. Острая, тянущая, режущая. По руке струилось что-то липкое и тёплое — кровь. Это была кровь. Она такая тёплая, а Гермионе так холодно, что ей хотелось утопиться в собственной крови, лишь бы согреться. Слишком холодно.       Терпеть было сложно. Кто-то снова кричал. Почему больно было Гермионе, а кричал кто-то другой? Или… не может быть. Осознание проходилось крупной дрожью по позвоночнику, прошибало не хуже Круцио. Она. Это кричала она. Это её голос надрывался и срывался от боли. Это её крики. Это от собственного голоса в ушах звенело, будто рядом лопнула сотня окон сразу. Кровь на языке была не от прокушенной губы, она изнутри — от растерзанных связок, от сжавшихся лёгких. Она захлёбывалась собственной кровью.       Было что-то ещё. Крик был не один, их было два. Кричал ещё кто-то. Кричал далеко — это был мужской голос. Где-то за пределами её видения, за стенами. Голос был таким знакомым, таким родным. Он звал её, кричал имя Гермионы. Это Рон, это совершенно точно был Рон. Цепляться за его голос было спасением, сознание прояснялось, Гермиона снова слышала разъяренный голос тёмноволосой ведьмы, которая почти визжала от ярости. И весь свой гнев Беллатрикс направляла на Гермиону.       — Что вы ещё взяли в моём сейфе? Отвечай! Я клянусь, что зарежу тебя, если ты не скажешь, что вы взяли!       — Ни… ничего, — голос срывался, терялся в кашле, — мы не были в вашем сейфе.       — Ты лжёшь! Круцио!       Новая вспышка боли. Реальность уходила, оставляла Гермиону наедине с этой болью. Мир больше не казался тёмным или светлым, его вообще больше не было. Голова превратилась в аквариум: она слышала шум воды в голове, наверное, это всё-таки кровь, а не вода, но шумела она как настоящее море, голоса вокруг издавали булькающие звуки, а мир был расплывчатым и влажным. Гермиона чётко осознавала только одно: она сходила с ума.       Последней ясной мыслью в её голове было то, что совсем скоро она станет, как родители Невилла — никогда больше ничего и никого не вспомнит.       Никого.       Она должна помнить, должна!       — Гарри, — еле слышно, чуть приоткрыв рот, чтобы понимать, что это реально, что Гермиона и правда вспоминала их имена, и это не галлюцинации, — Рон, Джинни, Фред и Джордж… ммм… Чарли, — она провела языком по пересохшим губам, как же ей хотелось пить, — П-перси, Билл, Флёр, Молли, Артур, Полумна, Луна… нет-нет-нет, Лу… Лаванда! Да, Лаванда. Невилл, Дин. Симус, Виктор… Др…       — Вы были в моём сейфе! — и снова этот голос, Гермиона слышала голос, понимала его, снова было больно. Беллатрикс носилась вокруг Грейнджер, как коршун, размахивала палочкой и кричала. — Говори! Что вы там взяли? Ну же! Отвечай!       Больно. Как же было больно. Не могла больше терпеть. Она не понимала в какой момент начинала реветь, но осознавала, что задыхалась в рыданиях. Ей не хватало воздуха. И вот плач перерос в кашель. Больно. Она сейчас буквально выплюнет собственные лёгкие. Больше не может, как же она устала.       Мерлин, как же хочется умереть.       Просто закрыть глаза и больше никогда не проснуться. Устала. Ей было больно и холодно. Ещё ей было очень страшно. Гермиона боялась. Ей было не страшно ощутить боль, не страшно умереть, но страшно забыть. Забыть родителей, друзей. Забыть его.       Нет. Она не могла, не могла забыть его. Умирать нельзя! Только не сегодня, не сейчас, не здесь. Она должна была бороться. Должна.       Ради них.       — Я Гермиона… Д-джин Грейн-джер. Я лучшая подруга Гарри У… нет, Гарри Поттера и Рона Уизли. Да, так. Мои родители… родители. Мои родители — дантисты!       Борись. Ради вас и вашего будущего. Сражайся. Не отдавай этой безумной ведьме свою жизнь. Не позволяй.       — Что ещё вы забрали? Вам помог этот паршивый гоблин? — Беллатрикс уже в открытую визжала, её нервный визжащий голос превращался в откровенный истерический писк. — Говори, поганая грязнокровка!       — Мы… мы не были в вашем сейфе, — голос не слушался, горло свело от сухости, язык прилипал к нёбу, говорить было сложно. — Этот меч — не настоящий… Это подделка.       Ври, Гермиона. Ври. Тебе нужно спастись.       Думай. Нужно придумать план. Думайдумайдумай.       — Я волшебница. В одиннадцать лет попала в Хогвартс. Училась на… Гриффиндоре. У меня есть кот… кот. Жи-живоглот!       Снова какие-то голоса, они снова булькали. Ничего не было понятно.       — …ну, что?..       — …подделка…       — Отлично!.. Тёмного Лорда.       Всё вокруг загудело, воздух задребезжал, стал липким и плотным. Страшно и холодно. Однозначно стало холоднее. Если бы Гермиона чувствовала своё тело, то точно смогла бы сказать, что по плечам пробежались мурашки.       — Полагаю, что грязнокровка нам больше не нужна, — голос Беллатрикс изменился, стал почти ласковым, слишком счастливым и воодушевлённым. — Можешь забрать её, Сивый, если хочешь.       Только не сегодня, пожалуйста.       Не умирать.       Не сегодня.       Не здесь.       Пожалуйста.       Она всё еще повторяла слово «пожалуйста». Это был еле слышный неразборчивый шёпот.       Кого и о чём она просила, кажется, не понимала даже сама Грейнджер.       Гермиона Грейнджер уже приготовилась умирать, потому что видела над собой оборотня, изо рта которого стекали слюни, капая ей на шею. Она чувствовала исходящую от него отвратительную вонь: в ней смешались запахи гнилого мяса и мокрой псины. Он сжал её плечо рукой, когтями впиваясь прямо в плоть.       Ради них.       Не сегодня.       Пожалуйста.       Зубы Сивого касались нежной кожи шеи, когда в него прилетел красный луч заклятия, который отбросил оборотня от Гермионы прямо в стену. А отчаянный крик заполнил собой всё пространство комнаты:       — Нет!       То, что прозвучало, сложно было назвать криком, это был настоящий вопль, душераздирающее рычание, но оно было не одно. Голоса было два. Гермиона не была уверена так в собственном имени, как в том, что голоса было два. И оба ей слишком хорошо знакомы. Одним из них был Рон, но это было не его заклятие. Оно принадлежало другому.       Наступила тишина.       Абсолютная. Ни завывания ветра за стенами, ни ударов стрелки часов — ничего. Кажется, никто даже не дышал. Авторы книг называют такую тишину звенящей, но она не звенела. Тихо. Совершенно тихо. Сердца не бились, мысли не шли. Было страшно шевелиться, потому что постепенно осознание приходило ко всем.       Драко Малфой только что заступился за неё, за Гермиону Грейнджер, за грязнокровку.       Он спас её.       — Драко, — женский тихий голос разрушил образовавшуюся тишину.       Драко.       Спас.       — Не стоит, Цисси, — голос Беллатрикс оставался в прежнем настроении. — Твой сын просто слабохарактерный, от него следовало этого ожидать.       Гермиона чувствовала, как сильные руки подняли её, поставив ногами на пол. На талии ощущалась железная, но осторожная хватка.       Не больно — не холодно — не страшно.       — Никто её не тронет! — голос властный, сильный и такой родной. Он почти прошипел эту фразу.       Ей тепло. Совершенно не больно. Она в безопасности.       Она не умрёт. Не сегодня.       Ведь Драко был с ней. Вместе.       — Драко! — голос мужской, трясущийся, наверняка принадлежал Люциусу Малфою. — Немедленно отпусти эту паршивую грязнокровку!       Драко не отпускал, прижимал крепче, немного завёл за свою спину.       В безопасности.       — Так-так-так, интересно, — Беллатрикс тянула гласные, почти распевала слова так, будто она была в предвкушении. — Легилименс!       Гермиона чувствовала, как рука Драко сжималась на её талии крепче, и как кто-то копошился в её голове, в её мыслях, перебирал, искал и находил. Она видела то же, что и человек роющийся в её голове.

***

      … — Ты что плачешь, Грейнджер?       — Не твоё дело, Малфой!..       …Книга упала, руки сами нашли его шею, как его губы нашли её рот…       …кончиками пальцев нежно касалась его скулы, губ, линии челюсти, шеи, груди. Улыбнулась, когда он прижал к себе крепче и поцеловал в волосы.       — Доброе утро!..       … — Если этот идиот не перестанет распускать свои руки, то я ему их вырву и засуну в, — прижала к его губам указательный пальчик, а сама улыбнулась.       — Он мой друг, Драко, только друг…       — … так сильно…       — …сильнее…       … — Ты не можешь запрещать мне общаться с друзьями, Драко!       — Могу! Ты моя! Запомни это, Грейнджер! Моя!..       … — Твоё появление здесь опасно…       — Плевать, я так скучал, — он простонал ей в рот, как только их губы встретились. Он правда скучал…       … — Будь осторожна, пожалуйста.       — Ты тоже.       — Люблю тебя…       Воспоминания оборвались резко, хотя воспоминаниями это сложно было назвать, это только их обрывки, только часть истории.       — Позор семьи! — голосу Беллатрикс вновь вернулись истерические нотки. — Ваш сын якшался с грязнокровкой! Предатель крови!       — Что?! — вопрос задали несколько голосов сразу, но разобрать хотя бы один из них было сложно.       — Ох, как чудесно! Никто об этом и не знал! Вот так сюрприз! — зловещий смех Беллатрикс отражался от стен, окружая всех, поглощая собой.       Но Гермионе не было страшно. Она с Драко. Она в безопасности.       Она сегодня не умрёт. Не здесь.       Не сейчас.       — Мы сотрём ему это из памяти! Точно! Заставим забыть!       Люциус Малфой так и не успел произнести заклинание забвения, хоть его рот уже и был приоткрыт в букве «О», а конец палочки смотрел точно на Драко. Нарцисса Малфой успела одёрнуть собственного мужа от судьбоносного шага.       — Он наш сын, — голос Нарциссы дрожал, но был спокоен. — Он просто мальчик, он просто совершил ошибку. Нельзя принимать таких радикальных решений!       — Ты права, Цисси, — обращаясь к сестре, Беллатрикс безумно улыбалась, будто в её голове зрел план получше какого-то забвения. — Это его ошибка, которую он ещё может исправить, ему всего лишь нужно выбрать…       Ведьма растянула губы в усмешке, не спуская глаз с пары. Женщина сейчас будет вершить судьбы, их судьбы. В её руках сейчас были две жизни, и она прекрасно об этом знала. Она позволит Драко выбирать, но будет ли там выбор? Будет ли там из чего выбирать или всё уже было предрешено этой безумной, фанатичной последовательницей Волдеморта? Ответ появился, как только она заговорила.       — Драко, милый Драко, хорошо подумай прежде, чем ты ответишь, — и женщина вновь улыбнулась. — Либо мы оставляем грязнокровку себе на роль прислуги, ну а ты сможешь развлекаться с ней, пока тебе не надоест, но мы убиваем её дружков сейчас же, кроме Поттера, конечно, им займётся Тёмный Лорд, — она выдержала недолгую, но мучительную паузу, а затем продолжила говорить почти ласковым голосом: — Либо мы отпускаем её и этого рыжего предателя крови Уизли прямо сейчас, при небольшом условии: вы с ней принесёте Непреложный обет о том, что между вами ничего больше не будет.       Ба-бах.       Сердце стучало где-то в глотке, прямо поперёк — не сделать ни вдоха, ни выдоха. Лёгкие снова жгло, глаза застилала пелена слёз. Снова было холодно, снова страшно, снова больно.       Ба-бах.       Чувствовала, как сильно сжималась рука на её талии, но она больше не была в безопасности.       Он не понесёт ответственность за двоих. Она не позволит ему страдать в одиночку, нести эту ношу одному. Это будет их решение, их выбор. Вместе. Они сделают это вместе.       Потому что выбора не было.       Гермиона долго и пристально изучала лицо Беллатрикс, пыталась найти подвох, уловку, шанс на спасение. Пусто. Спасения не будет. На лице ведьмы маской застыло злорадное ликование: безумная кривая улыбка, лихорадочный блеск в глазах; жёсткие чёрные волосы обрамляли угловатые черты лица, подбородок был прижат к шее, взгляд из-под ресниц; грудь часто вздымалась от неглубокого дыхания — она предчувствовала свою победу.       Судьбы сломаны. Она раскрошила их в собственных руках, ни разу не поморщившись. Растирала жизни других людей между пальцами, превращала в пыль, в ничто. Посыпала этой пылью полы Мэнора, топтала её ногами. Для неё это был пустяк. Жизни двух людей — всего лишь пустой звук. Для неё это ничего не значило, ещё один способ развлечься. Многочисленных пыток и убийств ей было недостаточно. Калечить чужие души куда приятнее.       Девушка долго и пристально вглядывалась в это безумие во плоти, а потом перевела взгляд на своих друзей. Гарри и Рон стояли и ничего не понимали, в их глазах она видела решимость. Надо спасаться. Надо бежать. Но они просто стояли и ничего не предпринимали, потому что Малфой — их давний школьный враг, Пожиратель смерти — сжимал руку их лучшей подруги и закрывал её от своей фанатичной тётки. Драко, Мерлин не поверит, Малфой защищал Гермиону. После девушка заметила лица Люциуса и Нарциссы. На первом не было никаких эмоций, восковая маска и то так хорошо не держит лицо, как это делал Малфой-старший, на лице же его жены Гермиона заметила и шок, и недоверие и какое-то отчуждение. Всё это её мало волновало, потому что она перевела взгляд вправо около себя, чуть приподняла голову, и они встретились глазами.       Карие и серые.       Решение принято, выбора не было.       Она внимательно всматривалась в его глаза: пыталась решить как выбраться из этих пут, что их сковали, но выхода не было. Они не смогут быть вместе, ни в одном из вариантов. Смерть её друзей встанет между ними непробиваемой стеной, и каждое счастливое событие будет омрачено утратой. Рон и Гарри не должны умирать из-за них, не должны. Гермиона не могла позволить сломать ещё несколько судеб, просто не могла заставить страдать своих друзей из-за её счастья. Только не из-за неё. У Драко и Гермионы был только один шанс попытаться всех спасти — принести собственное счастье в жертву ради жизни других. Только так.       Только Непреложный обет.       Они дадут магическое обещание о том, что никогда не будут вместе. Пообещают, поклянутся — не оставят себе ни единого шанса. Заберут свой маленький хрупкий мир из рук Беллатрикс, не позволят ей разрушить их счастье. Они сделают это сами. Вместе. Сожмут свой шанс на счастливое будущее в собственных руках, раскрошат свой счастливый конец между пальцев, разотрут его в пыль и останутся гореть среди этого хаоса. Видела всё это в его глазах и понимала, что она умирала.       Сегодня.       Здесь.       Сейчас.       Гермиона умирала прямо в эту секунду медленно и мучительно. Ей запустили Аваду в самое сердце, а оно продолжало биться, продолжало искать шанс на спасение. Глупый орган.       Ба-бах.       — Мы принесём Непреложный обет, — его голос, такой знакомый и изученный Гермионой вдоль и поперёк, звучал слишком непривычно — отстранёно, глухо, пусто.       Гриффиндорка чувствовала, как земля уходила из-под ног, как небо падало им на головы, а они стояли вдвоём среди руин и горели — умирали — вместе.       Ба-бах.       Когда же ты остановишься? Бороться больше не за что.       От стен эхом отражался смех Беллатрикс, судорожный вздох Нарциссы и непонятное лепетание Рона. Гермионе всё это было неважно. Важен был только он — родной, любимый, живой, её. Глазами касалась каждого сантиметра его лица, в груди поселилось странное ощущение, что совсем скоро он исчезнет, потеряется навсегда и больше его у неё никогда не будет. Оно забиралось прямо под кожу. Подбиралось к сердцу и обхватывало своими липкими, грязными лапами. Сжимало. Пыталось уничтожить. Пыталось выжечь Драко из него. А сердце продолжало бороться. Ба-бах. Глупый орган.       — Люциус, что же ты как не родной? Иди сюда, будешь свидетелем! — Беллатрикс говорила им что-то о том, что они должны взяться за руки, правая к правой, но эти слова терялись где-то на полпути до сознания Гермионы. Она смаргивала слёзы, только чтобы отчётливо видеть его, запомнить каждую чёрточку.       Они одновременно протянули друг другу руки. Её рука тряслась так сильно, что будь у неё стакан с водой в нём, она бы всё расплескала. Он обхватил её руку своей: она такая горячая, в ней так тепло. Как всегда. Он непоколебим, все спрятано на самом дне, в самой глубине его души, куда вход был воспрещён всем, кроме неё. Почувствовала на запястье поглаживающее движение его большого пальца, а сама не сводила своих глаз с его. Серые, как небо зимой, как море в бурю, как металл. Но всё это меркло на фоне его глаз. В природе не было ничего, что бы точно передало глубину его серых, её любимых, глаз.       Он больше не держал её за талию, они стояли друг напротив друга, лицом к лицу. Беллатрикс схватилась за их скреплённые руки своей, а с другой стороны Люциус коснулся их рук палочкой.       — Люциус, не делай этого! — голос миссис Малфой впервые прозвучал так звонко и отчётливо, но всё равно потерялся где-то в стуке сердца Гермионы.       Ба-бах.       — Не вмешивайся, Цисси!       Тишина. Снова была абсолютная тишина. А Гермионе снова было холодно, снова страшно и больно.       — Обещаете ли вы, Гермиона Грейнджер и Драко Малфой, что между вами не будет никаких отношений?       Ба-бах.       Вот оно — решение, одно слово и шаг в пропасть. Зато вдвоём. Вместе.       — Обещаю, — слово сорвалось с их губ одновременно, как давно отрепетированная речь. Из палочки мистера Малфоя вырвалась красная нить, обхватила их руки, которые только крепче сжали друг друга.       Они вместе. Не было ничего важнее этого. Это не Беллатрикс и не Люциус рушили их счастье, они делали это сами. Вместе. Они так долго его строили, так долго собирали по кусочкам, а сейчас так быстро разрушали. Сами. Вместе.       Никто другой. Только они.       — Обещаете ли вы, — женский голос стал слишком воодушевлённым, будто она добралась до кульминации своего плана, своей идеи — их конца, — Гермиона Грейнджер и Драко Малфой, что не будете касаться друг друга?       Ба-бах.       Смотрела на него и не видела. Вроде глаза в глаза, а как-то мимо него. В голове всплыли все их прикосновения, все касания: её пощёчина ему на третьем курсе, как он впервые схватил за запястье, первые объятия, каждое его касание ночами, каждое её прикосновение к нему по утрам, тайные прикосновения в коридорах мимоходом, быстрые поцелуи в нишах замка и долгие в пустых кабинетах, беглые и резкие в ванной старост и медленные и томные в Выручай-комнате, спешные во время их тайных вылазок на протяжении последних месяцев и неторопливые ещё тогда — в Хогвартсе. Смотрела в глаза и видела отражение собственных мыслей — он вспоминал то же самое. Но выбора не было и выхода тоже. Спасения не будет. Руки сжались крепче.       — Обещаю.       Из палочки Люциуса вырвалась ещё одна нить, сплелась с предыдущей, образуя собой переплетение, похожее на модель ДНК. Беллатрикс вновь поддалась безумному смеху, отпуская руки Драко и Гермионы. А они стояли и боялись отпустить, потому что как только связь разорвётся, они не смогут больше прикоснуться друг к другу. Никогда.       Люциус не отпускал палочку, понимал, что не мог первым разорвать связь, иначе его сын тут же умрёт, он не мог этого допустить. Гермиона смотрела на Драко, потом на обвившие их руки магические нити.       Умирала.       Они должны прекратить, они не могут стоять так вечно. Им нужно было друг друга отпустить.       — Я так сильно люблю тебя, — прошептала так тихо, как только могла, чтобы услышал только Драко и никто больше. Ведь это что-то слишком личное, что-то слишком принадлежащее им двоим и никому больше. Последняя крупица их мира.       — Я сильнее, — он ответил, а она улыбнулась так, как улыбаться могла только ему. Из палочки вырвалась третья нить, обвила две предыдущие тонкой спиралью, стянула, закрепила.       Они отпустили руки.       Ба-…       Запишите время смерти.       Умерла.       Сегодня.       Здесь.       Сейчас.       Бороться больше не за что.       Мир рухнул.       — Прости меня, — не знала за что извинялась, но Гермиона чувствовала, что должна. Она уже не могла сдерживать слёз, и они заливали ей всё лицо. Драко шептал, что она ни в чём не виновата, и потянулся к ней рукой, чтобы стереть слёзы. Он так не любил, когда она плакала. Драко потянулся к её щеке, а потом замер на полпути. Осознание ударило обоих, парализовало, душило, выжигало изнутри.       Нельзя.       Больше ни один из них не мог коснуться другого, больше не могли быть вместе. Больше нет их, есть отдельно он и она — Драко и Гермиона, Малфой и Грейнджер. Их нет. Нет «вместе». Не было больше ничего. Осталась только пустота.       Запустите в неё Круциатус, пожалуйста. Можно сотню Круцио, только не это, только не этот кошмар. Пожалуйста.       Она была готова вынести ещё часы пыток, только, пожалуйста, пусть они и дальше будут вместе. Она была готова строить их мир на руинах заново, собирать по новой, только, пожалуйста, пусть они будут вместе. Верните ей его, чтобы у неё вновь был смысл жить, чтобы было ради чего бороться.       Пожалуйста.       Драко и Гермиона так и стояли друг напротив друга, когда раздался странный скрип, затем лязг, и в метре от них что-то ударилось о пол. Звук битого стекла, осколки впивались в ладони, разрезая их, заливая пол кровью.       Всё её внимание было сконцентрировано на Малфое, который стоял на коленях недалеко от неё. Она видела, как Гарри вырывал у него из рук чьи-то волшебные палочки и подходил к Добби. Почувствовала, как её подхватили поперёк живота и потащили в сторону Гарри с домовиком, но всё, что она видела — это серые глаза. Видела в них отражение собственных эмоций, точнее их полное отсутствие. Опустошение. Обвела Драко ещё раз взглядом, снова остановила взгляд на его глазах и почувствовала, как что-то подхватило её выше пупка и протянуло через тонкую трубку.       Они трансгрессировали.       И больше она не видела серых глаз. И больше не вместе. Одна. А вокруг пусто. И внутри тоже пусто. Больше не было ничего, кроме разрушенного мира и пустоты. Пожалуй, именно так и выглядит смерть. Потому что жить без него ей не хотелось.       Пустота.