All gone

Я любила, я любила и потеряла тебя. И это чертовски больно. Да, это невероятно больно. Я не хочу, чтобы тайна открылась. Я не хочу, чтобы все узнали, как я тебя любила. Не думаю, что меня поймут, нет.

Они не были преступниками и ворами, карманниками или убийцами, нет — просто занимались бизнесом, находясь вне закона. Именно в этом однажды заверил их Каз, сидя у костра, вытянув больную ногу. Тогда Воронам удалось провернуть очередное ограбление. Удачное, можно сказать. Да, некоторым не повезло пострадать если не в физическом, то в психологическом плане. Да, пришлось применить силу, сломать некоторые кости и разок-другой пальнуть в воздух предупредительно… и совершенно случайно попасть в грудь тех героических «защитников». Самое грустное в том, что хорошим людям приходится совершать плохие поступки. Но не стоило пытаться обыграть восходящую звезду преступного мира в игре, которую он же и создал… Приложив руку ко рту, парень, вошедший в «Клуб Воронов», закашлялся. Сухо, глубоко и до того громко, что все присутствующие могли поклясться, что слышали першение в чужом горле и лёгких. Сразу несколько пар глаз были обращены к нему, однако никто из них не был удостоен ответным взглядом. Он целенаправленно шёл вперёд, опираясь на величественную трость, которую знали и боялись все до единого в городе. Даже за его пределами. — Бреккер, нужно поговорить, — басистый голос вышибалы, останавливая, прозвучал прямо над ухом. — Это важно. — Что-то с Инеж? — спросил Каз, проходя вдоль игрового зала. Вопрос, ответ на который услышать было куда важнее, чем на ряд последующих. — Э-э, нет… — «Клуб Воронов» ограбили? Пекка, свихнувшись с катушек, вернулся? О, милостивый Гезен, только не говори мне, что Зеник нагрянула… Последнее для него было страшнейшей пыткой, ведь если с остальным разобраться вполне реально, то с Ниной, увы, ничего не позволит сделать его маленькая сулийская идеалистка. Самое дражайшее сокровище лидера Отбросов, его супруга. — Нет, ничего такого, но!.. — Значит, ничего важного. Вышибала, работающий в «Клубе Воронов», осёкся. Как сторожевой пёс, оскалившись, он вернулся на своё место у входа. Отчего-то не хотелось ему лезть на рожон с этой своей просьбой о прибавке. Достаточно было пары секунд, чтобы ощутить на себе акулий взгляд босса Бочки, до чёртиков пугающий и страшащий. Бреккер оглядывался по сторонам. Оценивая обстановку, проковылял к барной стойке, где с полупустым бокалом виски в гордом одиночестве восседал парень. Рука, с недавних пор не облачённая в перчатку, опустилась ему на плечо с тяжелым хлопком. — Ты либо слепой, либо… — зашедшийся в ярости, Джеспер обернулся через плечо и тотчас запнулся, широко округлив глаза. — Каз?! — Что, не похож? — фыркнув со смеху, он старался не показывать, сколь сильная боль пронзила сотнею иголок его грудь. — Да нет, просто… — Пошли со мной. Развернувшись, Каз не стал не дожидаться и направился в сторону комнаты, где проходили приватные игры. Каждый раз Джеса, да и не только его, удивляло, с какой проворностью он мог расхаживать, несмотря на свою хромоту. Словно бы её и не было вовсе, а работа фабрикатора была бы не столько оружием, безжалостно ломающим жизни, сколько аксессуаром. Когда дверь практически бесшумно закрылась, Каз уселся, одну руку положа на стол, что украшала фирменная скатерть игорного дома, а второй по-прежнему сжимая набалдашник в виде головы ворона. — Выглядишь неважно, — земенец кивнул, оценивая болезненный вид друга. Заместо слов по комнате ответом разнёсся изнурительный кашель. Настолько тяжелый и протяжный, что эмоции на лице Фахи сменялись одна за другой. Довольно комично, надо поставить его на входе для городской забавы. Не зная, что делать, Стрелок в замешательстве принялся озираться по сторонам, словно бы в пустой комнате найдёт что-то, что помогло бы облегчить боль в чужих измотанных лёгких. Вскоре болезненный звук поутих. Прижав кулак к переносице, Каз молчал какое-то время. Глаза его были закрыты — вернее, плотно зажмурены, а скулы заходили желваками. В руке он крепко сжимал чёрный платок, цветом подобранный неслучайно. Так уж получилось, что со временем менять их один за другим стало утомительно, и как бы то ни звучало, но Грязным Рукам претила мысль носить с собой кусок ткани, пропитанный собственной же кровью — на светлых слишком быстро заканчивалось чистое место. — Поправочка, крайне неважно, — нарушив затяжную тишину, произнёс Стрелок, — слишком плохо, просто ужасно… — Ты закончил?! — голос, осипший и буквально упавший на пару-тройку тонов, оборвал его громовым рокотом. От этого Джеспер поджал губы в тонкую полосу. Разумеется, подобное случалось не впервой — ему частенько прилетало за дурашливость и порой совершенно неудачные шутки. Иногда он сам не прочь был отвесить себе пару оплеух, если бы не держался до последнего за безысходный стержень оптимизма, как за спасительную соломинку. Пару месяцев назад Бреккер внепланово сорвался из Керчии в Равку, потому что прекрасно знал, что там ему помогут. Должны были помочь — всё-таки дружба с королём имела некоторые плюсы. Приглядывать за «Клубом Воронов» наказано было Джесперу, которому толком-то ничего не объяснили. В голове стремительным потоком то и дело возникали вопросы: «Зачем? Что случилось? Кеттердам на гране войны с Равкой, а та в свою очередь с Шуханом или Фьердой?» И всё это не прекращалось по сей день. Фахи нисколько не обрадовал факт недосказанности, а мысль о том, что он как всегда пребывал в недоумении, не то чтобы злила, но заставляла долгое время ворчать, сетуя на скрытность лидера. И в данной ситуации, увы, он просто смог совладать с самим собой, потому что пребывал вкупе с возмущением, изнутри его так и распирала заинтересованность в сложившейся ситуации: — Не хочешь любезным образом поделиться, где?.. — Я умираю, Джес, — вновь перебил Каз, после чего оторвался от разглядывания пола и исподлобья глянул на парня. Замерший в неподвижности, тот не моргал и, казалось, не дышал даже. Будто не веря своим ушам, искренне считая, что ослышался. Внутренности будто налились свинцом, отчего парень неуклюже уселся на стул подле Бреккера, что сверлил его взглядом. Мысли стремительно разбежались, а желание высказать всё, что обдумывал — время как-никак было предостаточно — куда-то рассеялось. — Поражение лёгких. Что-то, что не под силу даже целителям. Уставившись в пол, Фахи не мог зацепиться за какую-нибудь фразу, хотя бы одну. Где-то глубоко засела надежда, что это неправда. Что сейчас откуда-нибудь из-за угла выпрыгнут люди, готовые во весь голос рассмеяться с его физиономии, а Грязные Руки в очередной раз упрекнёт его в наивности. Пусть так, Стрелок готов был стерпеть и это. Вот только Бреккер, кажется, и не думал сообщать о нечто подобном. Внешне спокойный, в душе смеющийся от горькой иронии. Он пережил чуму Королевской Леди, многим известную как огненная оспа. Выжил, оставшись в нищете, на улицах безжалостного города, и, поднявшись с колен, крепко встал на ноги — выстоял недолго, потому что судьба снова решила над ним насмеяться в момент почти удавшегося ограбления. Это не помешало парню окрепнуть и стать тем, кого знали, кого боялись и уважали во всем Кеттердаме. Дьявол, даже армия фьерданцев не смогла расправиться с ним… зато этой заразе, засевшей в лёгких, удалось. Он по-прежнему в толк не мог взять, как упустил, проглядел кричащие симптомы. Быть может, потому что лёгкая воспалительная реакция протекала бессимптомно и не проявлялась даже? Из-за этого состояние начало ухудшаться. Поначалу Каз внимания не обращал на эти, казалось бы, сущие мелочи: частое головокружение, вялость от повышенной несильно температуры, преимущественная сонливость — чтобы избавиться от неё приходилось выпивать галлонами кофе и один раз даже прибегнуть к юрде. Со временем возникла одышка, дыхание тяжелело от пешей прогулки по улицам. Если до этого температуру удавалось сбить, то теперь вцепилась в него, ни в какую не желала спадать. Сухой кашель разрастался, будто надеялся порвать с активным выделением мокроты и кровавыми сгустками. У Каза начались головные боли, из-за чего настроение сменялось с поразительной скоростью, он становился раздражительным. Однажды ночью он зашёлся в приступе кашля, отчего и проснулся весь потный — это всё чаще и чаще тревожило его по ночам, заставляя приоткрывать окно. Однако, чего он точно не мог ожидать, так это металлический привкус во рту. Достаточно было оглянуться, чтобы на подушке обнаружить скоро впитавшиеся капли крови. Благо, Призрак тогда бороздила Истиноморе, разбираясь с работорговцами. После этого сомнений не осталось. Неизвестно было, сколько у него осталось времени, поэтому пришлось скорым рейсом отправиться в Равку. Единственная надежда была на орден Живых и Мёртвых во служении короля. Никто не обещал, конечно, что Ланцов разбежится и за «спасибо» окажет помощь, но обиднее всего, что Бреккер впервые не мог предложить что-то по-настоящему стоящее. «Если эта мерзость не убьёт меня раньше, чем я вернусь в Керчию, то попробую сделать всё возможное, чтобы посольство поддержало вас в войнах», — сомнительно, что парню всё же удастся повлиять на них, но уж если он провернул «убийство» Кювея Юл-Бо, то и с этим справится. В город он вернулся, когда лучшие целители Триумвирата принялись за работу над стремительно отказывающей дыхательной системой. Лечение было не то чтобы безрезультатным — худобы и болезненного вида, перекроенного лучшей портнихой, будто и не было, — но болезнь не поддавалась даже магии гришей. Они пытались, правда пытались. Копались в нём, как в сундуке, полном неизвестных чертежей и сложных головоломок, которые предстояло разгадать, затрагивая всевозможные органы, даже мозг, потому что им, гришам, было прекрасно известно об его силе и сложной способности внушать то, чего нет. Ему пришлось вернуться в Кеттердам, зная, что вот-вот из мореплавания должна была вернуться Инеж. Однако та, как выяснилось, задержалась, решив заскочить во Фьёрду к своей подруге сердцебитке «на огонёк». Это и пугало, и радовало одновременно. С одной стороны у Каза было время подобрать правильные слова, с другой стороны отсутствие Призрака изматывало куда стремительнее — без неё, как без воздуха. Прошло несколько месяцев. Он до сих пор не признался. О своём скором отплытии в Равку предупредил лишь её, сказав, что есть срочное дело к Штурмхонду. В принципе, не соврал и даже выпросил для Инеж в команду одного шквального и проливного, чтобы отвести от себя излишние подозрения. И если сейчас он в какой-то мере походил на человека, за что стоит сказать спасибо Жене Сафиной, то внутренне продолжал гнить. Рано или поздно у него откроется кровотечение в лёгких, либо нарушится функционирование сердечно-сосудистой и дыхательной систем, либо, что намного вероятнее, произойдёт разрыв лёгких. Обо всём этом пришлось поведать Джесперу, чтобы в конечном итоге сказать: — Мне нужна твоя помощь. Вряд ли я смогу обратиться ещё к кому-нибудь. Внешне равнодушный земенец просиял, воодушевившись. Каз доверял ему. Всё же простил за оплошность. Мог наказать всё что угодно любому из своей банды, но прямо сейчас просил помощи у него. — Всё что угодно, — кивнул, не задумываясь, согласившись. Каз ответным кивком поблагодарил его за это. — Я хочу, чтобы ты возглавил Воронов, когда меня не станет. Джеспер ожидал чего угодно, только не этого. И всё же не стал препираться, лишь уточнил: — Как скоро… Бреккер пожал плечами. Прекрасно понимая, о чём речь, хоть вопрос и был поставлен неоднозначно. — Месяц. Может, полгода… — и то с личным гришом, который ступал бы за ним по пятам. Он знал, что не ошибается, вверяя лидерство Стрелку. Если не прибегать к ребячеству, этот парень мог быть серьёзным, принимать важные решения, выкручиваясь из сложных ситуаций. Каз понимал это. Даже лучше, чем сам Джеспер. «Для тебя нет ничего важнее этих людей, этой связи между ними», — Инеж была права. Как обычно. Этих людей Каз отбирал, лично собирая команду, ставшую друг другу второй семьёй. И он не мог допустить, чтобы правление вновь перешло в руки старика. Пожалуй, навряд ли Пер Хаскель отважится сунуться к ним, переступив порог «Вороньева гнезда», но кто знает, что может взбрести на старости лет в голову? Как-то Бреккеру сказали, что Отбросы не протянут без него и недели. «Что будет, когда тебя не станет? Сломай позвоночник банды, и она самоуничтожится». Тогда он увернулся от вопроса и сказал, что просто из щедрости его людям можно дать месяц. И только спустя время он вспомнил слова, сказанные однажды Призраком. «Ни одна могила не удержит моё тело…» — с этой мыслью он доживал остаток своих дней. В болезни и здравии ни за что не позволит смерти разлучить их. Инеж. Каждый раз произнося её имя, пробуя будто впервые, он смаковал. Наслаждаясь, растягивал удовольствие. Что уж говорить об её присутствии рядом? Она не имела запаха, передвигалась бесшумно, крадучись, но хватало одного взгляда в её сторону, чтобы всё внутри сжималось в приятном трепете — это началось с того дня на крыше, когда она гадала ему по ладони. До сих пор парень не понял, гадала ли она по-настоящему или говорила, что думает, но странное доселе преследующее его чувство определённо возымело над ним в тот момент. Инеж определённо бесценна и бесконечно важна для него. Каким же идиотом он был, назвав её «полезной инвестицией». Каз скорее согласится ходить без трости, отдаст Пятую гавань и столь дорогой «Клуб Воронов», чем останется без неё. Той, что была рядом, всегда поддерживала, видя в нём что-то хорошее. Даже молилась своим святым, которые, наверно, уже посадили последние силы на его защиту — иначе не находился бы в столь плачевном состоянии. Инеж помогла ему побороть страхи, в отсутствии которых парень пытался убедить сам себя, однако, тщетно. Инеж. Инеж. Инеж. Всё это время Каз боролся с возникшей внезапно болезнью только из-за неё. Ради неё. Просто потому что не мог оставить одну, хотя знал, что ей ничего не угрожало. Сокровище его сердца. Та, что овладела им полностью: разумом, его душой и мыслями. Единственная способная повлиять на Грязные Руки, могла образумить его, будучи адвокатом милосердия. Он нашёл любовь там, где её не должно было быть. До чего же ему повезло. И сколь сильно он будет скучать. Уже скучает. Сильнее, чем предполагал. Каз достиг всего, чего так сильно желал, и даже большего. Умирать не страшно, он никогда не боялся смерти. Инеж лишь послужит ему фокусной точкой, предупредительным знаком, что не даст сбиться с цели. Сердце бешено заколотилось в грудной клетке только от мысли, которую предстояло озвучить. Сухо сглотнув, он привлёк внимание земенца: — Джеспер, и ещё кое-что… Нахмурившись, Каз всячески сдерживал в себе острый приступ кашля. Нельзя было. Он не мог выдать свой недуг, пока девушка смотрела на него. Последующие слова дались отчего-то с большим трудом, так что парню пришлось прочистить горло и проглотить давящий ком, чтобы продолжить:  — Обещай приглядывать за ней, ладно? Тотчас ощутил на себе пристальный взгляд серых глаз, однако не смог повернуться. Тело точно отключилось от мозга, подающего сигналы. Всё потому что там, сквозь оконную арку в стене горько-кофейный взор его зацепился за маленькую фигуру, едва ли заметную в толпе Воронов — её находил сразу, всегда с точностью и безошибочно, — как только расслышал звонкий девичий смех. Уайлен закружил сулийку в танце, отчего ей пришлось провести по выбившимся из низкого хвоста волосам. Улыбка сама собой расцвела на губах Каза, воззрившегося на свою любимую. Она же, в свою очередь, сразу почувствовала это и обернулась. Вот, что ему было по-настоящему нужно: быть уверенным, что Инеж продолжит весело смеяться, потому что в обычной жизни делала это не так часто. Осознание настигло Фахи довольно быстро, и даже за взглядом друга не нужно было прослеживать. — Обещаю.

***

Тишина, обычно расслабляющая, дарившая покой, теперь давила на грудь так, что рёбра готовы были сломаться одно за другим. Все восемь человек стояли кто порознь, кто подле друг от друга. Портниха опустила голову на плечо шквальной, что прижимала её к себе, водя ласково по плечу. Неподалеку от земенца и кудрявого рыжего паренька, заведя руки за спины, стояли фабрикатор и инферн. Они прибыли исключительно по своей воле, желая оказать поддержку той, на кого устремили все свои взгляды. Сулийка стояла впереди каждого из них, с силой сжимая челюсти. Настолько сильно, что было удивительно, как зубы не скололись от напряжения. Миниатюрные ладони замёрзли, обветрившись из-за прохладной погоды. И всё же это не мешало ей молча стоять и в неподвижности опираться на трость, утяжеленную фабрикаторской сталью, пальцами обхватывая голову ворона. Покрасневшие веки точно свинцом наливались. Ресницы могли с лёгкостью слипнуться из-за слёз, что так щедро омывали припухшее лицо, лишенное эмоций. Сердце не болело, пульс медленный, словно умеренный магией, но это было не так. Внутри, где должен был располагаться этот кусок мяса, не было ничего, кроме пустоты, не дающей размеренно дышать. — Инеж, — чей-то голос заставил её мелко вздрогнуть, но не повернуться. Она стояла ближе всех к погребальному костру. Жар, однако, словно бы не решался коснуться её. Так и не сдвинувшись с места, она достала кожаные перчатки и, взяв трость под мышку, положила их прямо на грудь горящего тела — огонь не обжёг её, управляемый либо Зоей, либо подчинённый Кювеем. Волосы, впервые не убранные в хвост или косу, ниспадали с плеч. Инеж любила его. Любила и потеряла. И это чертовски больно. Нестерпимо. Святые, как же она злилась на него за то, что он рассказал всю правду ей слишком поздно. Осознание, что его больше нет, буквально отключило всё внутри девушки, лишая не то что эмоций — желания бороться. Наверное, в одиночку ей не справится, пока душу и сердце рвёт изнутри. Ей хотелось сжечь до тла этот город и уйти навсегда. Но сможет ли? Сможет уложить чувства в слова, которые собиралась произнести? Он был смыслом её жизни, а теперь, лишившись его… «Что мне делать, Каз? — спрашивала его, сгорающего на глазах, и в надежде услышать ответ отказывалась признавать, что саму себя. — Как долго Вороны продержатся без тебя? Смогу ли я выдержать?» — Инеж, — кто-то вновь позвал её, осторожно положа руку плечо. Однако теперь она хотя бы моргнула пару раз, после чего обернулась, встречаясь взглядом с изумрудными глазами. — Эта боль не пройдёт, поверь, я знаю, о чём говорю, — Нина растянула губы в подобии грустной улыбки, покачивая головой, — но обязательно притупится. Гафа смотрела вперёд, потому что не хотела, не могла позволить себе отвести взгляд от пламени, алые языки которого тянулись ввысь, чарующе взмывая к серому небу. Капюшон, накинутый на голову, держался только благодаря порывам ветра, приходящимся со спины, развевая полы чёрного плаща. — Вы обязательно встретитесь в другой жизни, — процитировав то, что ей однажды сказала сулийка, Зеник убрала руку с её плеча. Пальцы сжала, обмёрзшие, и до последнего надеялась выудить из подруги хотя бы слово. Зачем? Чтобы удостовериться, что Инеж слышит её? Или что она не потеряла рассудок, ото всех закрывшись? Корпориалка прикусила язык, обернувшись, встретилась взглядами с теми, кто пришел попрощаться с гением криминальной преисподней. Хотя не обязаны были, но все они изъявили желание поприсутствовать, отдав почести. Зная, сколь сильно ранят Призрака эти слова, Нина сжала кулаки. В надежде, что это встряхнёт, приведет её в чувства, проговорила отчётливо: — Ты ведь знаешь, так должно было случиться. Святые, коим ты молишься, Инеж, уготовили ему судьбу, которую посчитали заслуженной для вора и безжалостного потрошителя. Демжин всегда заслуживал адские муки. Она не прогадала. Девушка, до этого пристально смотревшая вперёд, моргнула. Карие глаза, напоминавшие дыру, что засела в груди, покосились вниз — в сторону, где предположительно за спиной стояла Зеник. Острые скулы ещё сильнее напряглись, но уже в следующую секунду расслабились, позволив языку скользнуть по губам, слизывая солоноватый вкус из-за слёз. Инеж глубоко вдохнула, наконец пошевелившись, чем привлекла внимание тех, что стояли позади, и сильнее сжала пальцами трость. — В таком случае, Джель уготавливает предателям собственной родины смерть настолько жалкую и бессмысленную, что дрюскелям, должно быть, стыдно возноситься к своим божествам. Точно молнией шквальных прошибло. Ответ, прозвучавший острым ударом под дых, заставил Нину вздрогнуть всем телом. То ли от радости, то ли от боли, вновь заскрежетавшей когтистыми лапами на душе. Она не имела права обижаться на сулийку за сказанное — то было ожидаемо. Поэтому лишь запрокинула голову и подняла глаза к небу, что заполонили тучи. С трудом проглатывая ком, застрявший в горле, перед тем как уйти Нина бросила ей в спину: — Каз боролся ради тебя, держался за эту жизнь до последнего, будучи самым упрямым и заносчивым из всех, кого я знаю, — её голос дрожал от слёз, потому что сдерживать их больше не было сил. — Попробуй сделать то же самое для него, Инеж. Большего он не желал. — Откуда тебе знать… — она выплюнула это с таким отвращением, что самой стало неприятно. Но никто не ответил. Повисло молчание. Оставшись в одиночестве, она прислушивалась к тому, что не позволило ей погрязнуть в натяжной тишине, окружая звуками: костёр, порывистый ветер, шум окружавшей остров реки. «Она права, и ты знаешь это», — его голос пронёсся в голове, заставляя сулийку зажмуриться. Как бы ни пыталась, она не могла задышать. Нужно отпустить себя, дать волю эмоциям, которые девушка так усердно заковала, не выпуская из цепей. Собственное сердце не билось, дыхание тяжелело. Грудь что-то сдавливало, будто ботинком кто-то наступил на неё. В ушах слышался звон, а виски Инеж сдавливало резко. «Я бы пришел за тобой, Призрак. А если бы не смог идти, то приполз бы». Она закричала пронзительно, падая на колени. Её крик одновременно с порывом сильного ветра разнёсся эхом по Барже Жнеца, позволяя унести с собой всю ту боль, что сковывала её. Гафа почувствовала. Сердце забилось в груди быстро, учащённый пульс ударил в голову, не жалея. В небе раскатистым громом пророкотала птица. Спикировав вниз, та пронеслась быстрее молнии мимо сулийки. «Фефтер?..» Она заставила себя глаза открыть, пальцами в трость вцепившись, словно если отпустит — ветер унесёт её, утопит под водой, или пламя объест, наконец, сжигая заживо. Такой исход ничуть её не расстраивал. Всё, чего ей по-настоящему сильно хотелось, так это увидеть его, вновь ощутить жилистые руки, что обнимали крепко, не желая отпускать. Ей казалось, что своим криком она призвала чернокрылого вновь. Однако лишь приглянувшись, поняла: — Ни одна могила не удержит моё тело… — залепетала Инеж, проследив за вороном, что расправил крылья и унёсся вперёд, взмывая высоко небо.