Преданная

      «Человек навсегда прикован к прошлому: как бы далеко и быстро он ни бежал — цепь бежит вместе с ним»

      Райнер снова бежал. Сначала по тёмному коридору, потом по залитым кровью улицам. Вокруг раздавались крики, стены рушились, земля дрожала. И каждый раз, поворачивая за угол, он видел её. Далия стояла там, среди разрухи и хаоса, рыжие волосы прилипли к лицу от дождя и грязи, зеленые глаза горели болью.       — Зачем, Райнер? — голос звучал так, будто врезался прямо в кости.       Он тянул к ней руку, хотел объяснить, оправдаться, но шаг сделать не мог. Тело наливалось свинцом, ноги врастали в землю. Далия всё отдалялась, растворяясь в темноте.       Райнер вскочил с кровати, хватая ртом воздух. Пот катил ручьями, сердце билось в груди, словно пытаясь вырваться. Лоб липкий, руки дрожат. Несколько секунд он тупо смотрел в потолок, прежде чем понял, где находится: не Шиганшина, не Парадиз. Лишь тесная казарма, тёмное помещение, запах сырости и алкоголя.       Он закрыл глаза, медленно провёл ладонями по лицу. Сон. Всего лишь сон. Но почти каждую ночь — один и тот же.       Снаружи кто-то смеялся, слышались шаги и глухие голоса сослуживцев. Райнер сел, облокотившись о колени, и потянулся за флягой. Металл холодил ладонь. Глоток, ещё один, ещё. Горло обожгло, на миг стало легче.       Днём он был бронёй, надёжным солдатом, на которого можно положиться. Его уважали, к нему тянулись, его слушали. Но стоило солнцу сесть, все маски спадали. Он оставался один, с флягой и призраками. Он провёл рукой по щетине, с отвращением ощупал себя. Всё чаще Браун ловил себя на мысли, что тело становится чужим, будто это не он, а какой-то другой человек живёт внутри него, разъеденный ржавчиной.       Мысли о смерти стали привычными. Сначала мелькали как слабая тень, что проскальзывает в голове в минуты тишины. Но с каждым месяцем — а теперь уже и годом — эта тень росла, обретала вес, превращалась в навязчивого спутника. Он думал о матери — о том, как она смотрела на него в последний раз. Думал о Габи, Фалько, Удо и Зофии, о том, что они ещё дети, и им нужна опора. Думал о Далии. Даже её ненависть, её проклятия — это тоже была жизнь, это значило, что она видела в нём кого-то настоящего.       Райнер выдохнул и прикрыл глаза.       Он знал, что шансов почти нет, но даже «почти» ему хватало, чтобы продолжать любить.       Грохот разрывал землю, взрывы рвали небо, утопая в клубах дыма и огня. Земля дрожала, будто сама пыталась сбросить с себя этих безумцев. Война со Средневосточным Альянсом не длилась бесконечно. Между боями были перерывы — редкие дни тишины, когда оружие замолкало, а солдаты расходились кто куда. Кто-то писал письма домой, кто-то лечил раны или просто спал. Райнер же уходил в город.       Его походка была тяжёлой, будто каждое движение отдавало болью в костях. На улицах шумели рынки, играли дети, женщины смеялись в кружевных кафешках. Райнер смотрел на всё это, как на картинку, не имеющую к нему никакого отношения. Словно он давно умер, а теперь бродит среди живых, не замеченный ими. Фляга в кармане почти никогда не пустовала. Он пил, пока не начинало жечь горло, пока голова не становилась лёгкой. Алкоголь был единственным, что хотя бы на миг заглушало гул памяти.       А потом — бордели. Тесные комнаты, смех с хрипотцой, запах дешёвых духов, голые плечи и чужие руки. Девушки улыбались, тянули его внутрь, кто-то шептал слова утешения, кто-то просто делал свою работу. Он редко говорил. Лишь кивал и следовал, не глядя им в глаза. В них не было нужного цвета.       Но иногда… рыжие волосы. Он останавливался, будто вкопанный. Сердце подскакивало, дыхание сбивалось. На миг казалось, что это она, но стоило войти внутрь — иллюзия рушилась. Другие черты лица, другой голос, другое тело. И всё же он оставался, потому что на несколько минут мог позволить себе обмануться. Он не искал ласки, не искал тепла. Его движения были механичными, тяжёлыми, почти безразличными. Но внутри каждый раз рвалась боль, будто он предавал её снова и снова, позволяя чужим женщинам быть её отражением. После он сидел в темноте, сжимая голову руками. Девушки привыкли — не лезли, оставляли его одного. Для них он был просто ещё один солдат, обожжённый войной. Никто не знал, что на самом деле сжигало его изнутри.       Время шло. С каждой неделей он пил больше, спал меньше. Мысли о смерти становились всё настойчивее. Иногда он представлял, как всё может закончиться — быстро, просто, без боли. Но каждый раз останавливался. Ради матери. Ради детей, которые смотрели на него снизу вверх. Ради неё — даже если она ненавидела его, даже если прокляла.       Он знал, что шансов почти нет. Но даже «почти» ему хватало, чтобы продолжать жить.       Ночь была густой и близкой, как вата. В доме давно стихли шаги и голоса; окна отражали только чёрные прямоугольники неба. Он сидел на краю койки, и в ладони пульсировал холодный металл — пистолет, который казался ему единственным честным собеседником: прямым, молчаливым, обещающим окончание.       Райнер поднёс дуло к виску и закрыл глаза. В голове не было ни приказов, ни карт привалов — только один повторяющийся звук: её голос, два слова из прошлого, задавившие всё остальное. «Зачем, Райнер?» — и в этом «зачем» сжалось всё, что он не мог вынести.       Мысль была почти простой арифметикой: меньше минут — меньше вины; один выстрел — тишина. Это не была вспышка бреда, не слепой импульс. Это была холодная, расчётливая картинка, которая шла за ним уже долгое время и, казалось, знала все его маршруты. Она не требовала объяснений, не предлагала вариантов — просто лежала там, у порога, как неизбежность.       Райнер почувствовал, как дыхание замедляется. В висках застучало пусто. Удобство мысли пугало его сильнее, чем сама мысль. И в этот момент, когда всё казалось окончательным, в давно притихшей голове аккуратно, почти робко, всплыла чужая детская нота. «Габи», — шёпотом, как молитва. И сразу — её смех, пронзительный и упрямый, как нож. Он увидел её: маленькая, но уже такая, как будто весь мир — её поле для боя. Потом — Фалько: лицо, белое от решимости, губы сомкнуты, как будто он держит слово. Удо — с вечными вопросами, которые были больше храбростью, чем любопытством. Зофия — с мечтой, от чистоты которой хотелось плакать.       Эти лица пришли не как обвинение, а как лёгкое прикосновение, как перчатка, брошенная через холод. Они были живыми; их будущее зависело от того, что он сделает сейчас. И где была бы их опора, если сойдёт с дистанции тот, кому они доверяли?       Райнер отложил пистолет на колени. Металл отозвался звуком, который показался слишком громким в тишине. Но что удержало его окончательно, пришло не сразу — это была цепочка мелких напоминаний, рассыпанных по его памяти, как крошки, ведущие обратно: мать, у которой в глазах всегда жил какой-то тщетный, но упорный огонёк веры; её руки, разъёмные и горячие от работы; её письмо однажды, где он прочёл строку о том, что «дом — это место, где тебя ждут».       И, как удар, самый колючий и нежный одновременно — Далия. Не образ оправдания, не желание искупления, а память о её голосе, который умел ранить сильнее пуль. Он вспомнил не её слова в упрёке, а тот трупный шёпот боли в её взгляде, в котором пряталась любовь, пусть и искажённая. Любовь, которой он не достоин, но которая всё ещё оставляла в нём щербинку света.       Он вспомнил слова, которые сам себе говорил в пустых ночах: шансов почти нет. И в этом «почти» лежало не обещание чуда — а маленький, хитрый крючок, за который можно было уцепиться. Почти — значит ещё возможно. Почти — значит ещё живо. Почти — значит, что даже если все дороги закрыты, одна щель ещё светит.       Райнер откинулся на спинку койки, положил ладони на лицо и позволил себе дрожать. Сначала — от усталости; потом — от того, что не сделал шаг. Пистолет остался на матрасе рядом, не зажатый в пальцах, а брошенный, как предмет, с которым он больше не хотел иметь дело сейчас. Он встал медленно, провёл ладонью по щеке, словно смывая следы сна. В ушах всё ещё звенело, но где-то глубоко, почти незаметно, появилась крошечная ниточка: мысль о том, что жить — это всё ещё способность любить, даже если шансов мало. Она была не победой и не исцелением — просто фактом.       И этого «почти» ему хватило, чтобы отложить окончательное решение ещё на один день.

***

      Длинный стол был заставлен бумагами и картами, над ним коптил тусклый светильник. Солдаты и офицеры переговаривались вполголоса, кто-то лениво перекусывал, ожидая Магата. Райнер сидел чуть в стороне, ссутулившись, с привычно каменным лицом. Он молчал, слушал, но ни разу не вмешался. Под глазами залегли тёмные круги, щетина обрамляла лицо, а плечи казались тяжелее, чем броня. Зик лениво откинулся на спинку стула, играя яблоком в руке. Его внимательный взгляд скользнул по комнате и, наконец, остановился на Райнере.       — Ты выглядишь ещё хуже, чем обычно, Браун, — сказал он, откусывая кусок яблока. Голос прозвучал не насмешливо, скорее устало. — Вечно сидишь, как каменная глыба. Небось опять думаешь о том, что мир рухнет без твоего лица?       Браун поднял глаза, хотел что-то ответить, но не нашёл слов. Лишь чуть заметно пожал плечами. Порко фыркнул, откинувшись назад.       — Ну конечно. Ему же нравится строить из себя мученика. Хоть раз расслабься, Браун, а то глядя на тебя, кажется, что мы все уже умерли.       Зик кивнул, усмехнувшись краем губ.       — Вот именно, — он стукнул яблоком по столу, привлекая внимание. — После собрания давай-ка развеемся. Ты, я и Порко.       — Что? — Порко скривился. — С ним? Я лучше один выпью.       — Да ладно тебе, — спокойно сказал Зик. — Нам всем полезно иногда не изображать из себя стальных солдат. Райнер, ты согласен? Или опять будешь сидеть ночью в комнате и разговаривать со стеной?       Несколько солдат хмыкнули, но Райнер не поддался на поддёвку. Несколько мгновений он тупо смотрел в стол, потом тихо произнёс:       — Не знаю…       Зик откинулся назад и ухмыльнулся:       — Вот и отлично. Не надо знать, надо просто пойти. Иначе ты правда скоро сдохнешь не на поле боя, а от собственной тоски.       Порко закатил глаза и пробормотал что-то вроде: «Прекрасно», но спорить не стал. Райнер впервые за весь вечер чуть приподнял уголок губ. Не улыбка — скорее болезненное подобие, но даже оно выдавало: глубоко внутри он понимал, что эта странная компания хотя бы на миг может выдернуть его из привычной бездны.       Элитный бордель сиял золотом и мягким светом ламп. На улицах было шумно, но стоило переступить порог — словно попадал в другой мир: бархатные диваны, музыка в полтона, сладковатый запах вина и духов. Девушки в ярких платьях смеялись и легко касались рук посетителей, предугадывая их желания.       — Ну вот, другое дело, — Зик с наслаждением вдохнул аромат, как будто пришёл в театр, а не на дно города. Он сразу подхватил под руку двух девушек, которые сами кинулись к нему с улыбками. — Вечер обещает быть прекрасным.       Порко скривился.       — Тьфу, ненавижу такие места. Все эти натянутые улыбки… всё фальшь.       — Фальшь, говоришь? — Зик откинулся на спинку дивана, обнимая обеих спутниц. — Иногда именно фальшь и спасает нас от реальности. Попробуй, Порко, вдруг понравится.       Гальярд лишь раздражённо махнул рукой, но всё же сел. Девушка подсела ближе, он позволил ей налить бокал, хотя и смотрел в сторону, бурча что-то себе под нос. Браун вошёл последним, его шаги были медленнее обычного, голова опущена, взгляд — рассеянный. Девушки тоже бросились к нему: «Какой сильный! Какой красивый!». Но он прошёл мимо, как мимо теней, и остановился только когда заметил рыжие волосы. Она стояла чуть в стороне, не так бойко, как остальные, будто устала от суеты. Свет лампы делал её пряди огненными. Райнер замер, взгляд зацепился за неё, дыхание сбилось. Зик, заметив это, прищурился, но промолчал. Он знал — в глазах Райнера отразилось не желание, а боль.       Зик откинулся на спинку стула, с полупустым бокалом в руке. Его развесёленная спутница что-то нашептывала ему на ухо, но он слушал вполуха. Глаза лениво скользнули по Брауну, который всё так же сидел, опершись локтями о стол, будто пытаясь провалиться сквозь дерево.       — Эй, мамочка, — позвал Зик, махнув рукой в сторону стойки. — Есть минутка?       Из-за полупрозрачной занавески вышла женщина лет пятидесяти, роскошно одетая, с накрашенными глазами и цепким взглядом хозяйки, которая знала всё и всех в этом заведении. Она подошла к их столику, криво улыбаясь.       — Ты опять чего-то особенного хочешь, Зик?       — Ага. Для моего друга, — он кивнул на Райнера. — Найди ему рыжую. Но не громкую, не пьяную, не надушенную до умопомрачения. Просто… нормальную. Симпатичную. И, если можно, не идиотку.       Мамка посмотрела на Брауна оценивающе, с профессиональным интересом.       — Рыжую, говоришь?.. — она кивнула сама себе. — Есть одна, новая. По виду — скромная. Сейчас попробую.       Райнер сидел, опустив плечи, уставившись в почти пустой стакан. За столом стояла привычная гулкая суета: Зик лениво потягивал вино, Порко окинул взглядом зал с явной скукой. И вот среди этой рутинной пелены к ним подошла она — рыжая, с веснушками на щеках и искренней, почти наивной улыбкой.       — Привет, я Лина, — сказала она, немного наклоняясь, чтобы заглянуть Райнеру в лицо. — Ты выглядишь так, будто тебе сейчас куда больше подошёл бы дождливый вечер и книжка, чем это место.       Он медленно поднял взгляд, выныривая из своих мыслей. Его глаза скользнули по её волосам — именно этот оттенок он искал. И всё же — это была не она.       — Не люблю книжки, — хрипло пробормотал он, едва удерживая в голосе раздражение.       — Тогда, может, музыку? Или просто тишину? — не отступала Лина, опускаясь рядом. Её голос был мягким, она явно пыталась расположить к себе, но делала это без нажима. — Не все сюда приходят за весельем. Некоторые — чтобы просто почувствовать себя… не одними.       Браун не ответил, всё ещё смотря на неё, как сквозь стекло. И хотя она улыбалась, была красива, даже немного тронута его мрачностью, он видел не её. Он продолжал искать ту, которую предал. Ту, которую хотел забыть — и не мог.       Девушка, чувствуя паузу, попробовала снова:       — Знаешь, если бы я была писательницей, я бы сказала, что ты — герой трагедии. Молчаливый, угрюмый, с глазами, в которых спрятан конец света. Только, надеюсь, у тебя в истории будет не такой уж и плохой финал.       Он, наконец, перевёл взгляд на неё, чуть прищурившись. Хотелось ответить грубо — оттолкнуть, но её голос был… слишком обычным. Слишком человечным.       — История уже закончилась, — тихо сказал Райнер. — И финал был хуже, чем ты думаешь.       Лина, будто почувствовав, что достигла хоть какой-то точки соприкосновения, уже собралась задать ещё один вопрос, когда Зик, лениво облокотившись о стол, метнул в её сторону короткий взгляд и почти незаметно кивнул. Она поняла без слов.       — Хочешь подняться? — спросила она у Райнера негромко, слегка коснувшись его плеча.       Тот не ответил. Лишь посмотрел на бутылку на столе — недопитую, холодную, как всё внутри него. Потом медленно встал, не глядя на Зика или Порко, взял бутылку и с тяжёлой, небрежной походкой двинулся вслед за ней вверх по лестнице. Райнер даже не знал, зачем идёт. Он не чувствовал ни желания, ни любопытства, ни боли. Только глухую, вязкую пустоту. И внутри неё — тень рыжих волос, которых всё ещё не было рядом. Но он шёл, а Зик, подперев подбородок рукой, тихо хмыкнул.       Комната была приглушённо освещена, пахло выветрившимися духами, пудрой и вином. Лина вошла первой, обернулась к Брауну с привычной полуулыбкой и, не теряя времени, начала расстёгивать лиф платья, но он остановил её жестом.       — Не надо, — глухо сказал Райнер, и в его голосе не было ни просьбы, ни злости — только усталость.       Девушка застыла, удивлённо глядя на него.       — Что? — переспросила она, будто не до конца поняла.       Он подошёл, вытащил из внутреннего кармана мятые купюры и положил их на прикроватную тумбу.       — За час. Просто… отдыхай, — добавил он, глядя куда-то в пол.       Молчание повисло между ними, но в нём не было неловкости. Скорее растерянность, к которой Лина, похоже, не привыкла. Она, чуть нахмурившись, поправила платье и неуверенно села на край кровати.       — Ты… точно не хочешь? — спросила она уже без кокетства, просто по-человечески.       Райнер молча кивнул и опустился рядом, не касаясь её, не глядя в глаза.       — Я просто устал, — тихо сказал он.       — Ладно, — ответила она после паузы, убирая волосы за ухо. — Тогда… просто посидим. Иногда тишина — самое дорогое, что тут можно получить.       Браун впервые за долгое время позволил себе чуть выдохнуть. Без боя, без ожиданий, без рыжих теней прошлого. Просто тишина — минуты текли в ней. Лина сидела рядом, скрестив ноги, изредка поглядывая на Райнера краем глаза. Он пил, не спеша, короткими глотками, будто надеялся, что алкоголь затопит то, что всё никак не умирало внутри.       — Можно спросить? — вдруг тихо произнесла она, не оборачиваясь. — Почему ты искал именно рыжую?       Райнер не ответил сразу. Лишь сделал ещё один глоток, крепко сжав горлышко бутылки.       — Не хочу об этом говорить, — выдавил он хрипло, не глядя на неё.       Лина кивнула, уважая отказ, помолчала немного. Потом всё же заговорила, голос был мягкий, будто из другого мира — не из этого дома, не из грязи и фальши.       — Знаешь… я работаю здесь не так давно. Много кто приходит. Кто-то злится, кто-то делает вид, что счастлив, кто-то просто молчит, как ты, — она чуть усмехнулась. — Но почти всегда видно, когда человек носит что-то такое, что сжирает его изнутри.       Она повернулась к нему, уже не с любопытством, а с настоящей теплотой.       — Иногда… если сказать это вслух, даже самому себе, становится хоть немного легче.       Браун сжал челюсть, бутылка дрогнула в его руке. Он по-прежнему смотрел в пол, но его глаза заблестели.       — Если я начну говорить, — прошептал он, — я, наверное, не смогу остановиться.       Лина ничего не сказала, просто положила ладонь на кровать рядом, не касаясь его, но близко. Дала понять, что слушать она не боится. Райнер долго молчал, пока его взгляд не остановился на собственной ладони. Пальцы дрогнули, будто в них ещё хранилась память о чужом тепле.       — Несколько лет назад… — начал он срывающимся голосом, — я влюбился в одну девушку.       Он не смотрел на собеседницу, будто боялся, что её взгляд вернёт его обратно — в реальность, где всё уже кончилось.       — Рыжая. С веснушками. С такими… зелёными глазами, будто в них пряталась вся весна. И всё отчаяние мира.       Браун сделал паузу, глотнул и провёл ладонью по лицу, словно это могло стереть воспоминание.       — Она была сильной. Очень. И… восхитительной. Такой, что рядом с ней я чувствовал себя ничтожным, но живым. Понимаешь?       Лина слушала, не перебивая. Её взгляд постепенно становился всё серьёзнее, и, наконец, она осторожно спросила:       — Почему ты говоришь о ней в прошедшем времени?       Райнер на секунду закрыл глаза, медленно выдохнул.       — Потому что я её предал, — голос был почти беззвучным. — И она ушла. Навсегда.       Браун сидел, будто сгорбившийся под тяжестью чего-то невидимого.       — В нашу последнюю встречу… — с трудом продолжил он, и голос его едва держался. — Я пообещал, что буду любить её до последнего вздоха.       Он усмехнулся, горько, почти с насмешкой над собой, и опрокинул ещё один глоток из бутылки. Алкоголь обжёг горло, но не притупил боли.       — А в ответ, — он провёл рукой по лицу, словно прогоняя призрак, — она пожелала мне гореть в аду.       Комната на миг будто сжалась, воздух стал густым и тяжёлым. Взгляд Лины потускнел — в нём было уже не сочувствие, а тишина, как на похоронах. Райнер провёл рукой по волосам, уставился в пол.       — Думаю, я исполняю её просьбу. Каждый чёртов день.       Девушка сидела рядом молча, но через мгновение осторожно придвинулась чуть ближе. Не навязчиво, скорее с теплом, с искренним сочувствием. Осторожно положила ладонь на его плечо.       — Я… не знаю, что ты сделал, — тихо сказала она. — Но, может, она когда-нибудь простит тебя. Мы все совершаем ошибки, особенно когда думаем, что делаем правильно.       Браун не сразу, но поднял на неё взгляд. В его глазах было что-то сломанное и в то же время, на мгновение, по-человечески тёплое. Он всмотрелся в её черты — в рыжие пряди, в глаза, хоть и другого оттенка, но всё равно чуждо-знакомые.       — Ты на неё похожа, — прошептал он.       Лина слегка удивлённо приподняла брови и смутилась, улыбнувшись неуверенно:       — А как её звали?       Он посмотрел прямо в её лицо, и впервые за всё время в его голосе звучала не боль, не усталость, а нежность. Горькая, почти забытая.       — Далия.       Имя словно повисло в воздухе, и в ту секунду оно звучало как молитва.       — Далия… — тихо повторила девушка, будто пробуя имя на вкус. — Красивое имя.       Райнер ничего не ответил, только снова глотнул из бутылки, уже машинально. Она немного поёрзала, подогнула ноги под себя и осторожно спросила:       — А… какая она была? То есть… кроме рыжих волос и веснушек. Ты сказал, что она была сильной. Какой ещё?       Он помолчал. Сначала хотел отмахнуться, но слова сами начали пробиваться сквозь сжатое горло.       — Упрямая, — хрипло отозвался он. — И смелая. Иногда до глупости.       На его лице появилась слабая, призрачная улыбка.       — Смех у неё был… — Браун закрыл глаза на миг, будто пытаясь уловить голос любимой. — Тёплый. Такой, что хотелось просто стоять рядом и молчать, чтобы не спугнуть.       Лина слушала, не перебивая, заворожённо. Он продолжал, будто боялся остановиться:       — У неё были руки бойца и сердце… такое, что я не заслуживал. Никогда.       Райнер снова посмотрел на собеседницу, но теперь словно сквозь неё.       — И всё равно она… была лучшим, что случалось в моей жизни, — он оборвался и чуть покачал головой. — А я…       Тишина накрыла комнату. Лина осторожно дотронулась до его руки.       — Если ты до сих пор её помнишь так… может, ещё не всё потеряно?       Он ничего не ответил, только смотрел вперёд, как будто видел ту, чьё имя только что вырвалось у него с болью и нежностью. Райнер долго молчал, сжимая пальцами бутылку. Плечи его немного дрожали — от холода, от усталости, от чего-то куда глубже. Наконец, он выдохнул:       — Я безумно скучаю по ней.       Слова прозвучали тихо, почти шепотом, но они повисли в воздухе тяжёлым грузом. Признание простое, но вырванное словно с мясом. Браун провёл ладонью по лицу, не скрывая боли, не маскируя её ни гневом, ни сарказмом.       — Каждый раз, когда просыпаюсь… мне кажется, что, может, всё это был сон. Что она где-то рядом. Что можно всё вернуть.       Он сжал кулак так, что побелели костяшки.       — Но потом я вспоминаю. Всё. И понимаю, что нет ни сна, ни прощения.       Лина, растерянная, но по-настоящему тронутая, тихо сказала:       — Может… когда-нибудь ты всё-таки сможешь увидеть её снова.       Райнер взглянул на неё, и в его глазах не было надежды. Только тихая, устоявшаяся тоска.       — Я сомневаюсь, что она захочет видеть меня.       Лина немного поколебалась, но всё же мягко сжала его руку — не как женщина из публичного дома, а как человек, к которому внезапно прикоснулась чья-то чужая, настоящая боль.       — Слушай… может, я и не знаю её. Не знаю, что между вами было. Но…       Она улыбнулась слабо, но искренне, глядя в его уставшие глаза:       — Если ты до сих пор так говоришь о ней… с такой теплотой и болью — это ведь значит, что ты любил её по-настоящему. А любовь, даже преданная, не исчезает просто так. Она остаётся в тебе. Меняет тебя.       Браун молчал, слушал и впервые не отвёл взгляда.       — А если ты изменился, — продолжила она, — если ты сожалеешь, если скучаешь… может, это значит, что ты уже не тот, кто её предал. Может, она бы увидела это.       Она чуть пожала плечами, смутившись от собственного пафоса.       — Иногда жизнь удивляет, и люди возвращаются.       Райнер посмотрел на неё, и в глазах его мелькнуло что-то едва заметное. Как слабый отблеск света подо льдом. Не надежда — нет. Но движение. Шаг вперёд.       Он кивнул. Тихо. Почти незаметно.       — Спасибо.       Райнер медленно поднялся с кровати. Его движения были немного тяжёлыми, будто весь разговор выжал из него последние силы. Он достал кошель и молча отсчитал крупную сумму, больше, чем девушка зарабатывала за несколько ночей подряд. Она удивлённо посмотрела на деньги.       — Это… слишком. Мы ведь почти и не…       — Отдохни, — перебил он спокойно. — Просто побудь в тишине. Без масок.       Он положил купюры на тумбочку и уже собирался выйти, но на мгновение остановился, глядя на неё.       — Спасибо, — повторил Браун чуть тише. — За то, что выслушала.       Лина кивнула, прижимая одеяло к груди.       — Надеюсь, однажды ты снова её увидишь.       Райнер ничего не ответил. Просто вышел, прикрыв за собой дверь.

***

      Улицы Либерио утопали в мягком вечернем свете. Райнер шагал неторопливо, слегка сутулясь, а рядом суетились дети — каждый в своём мире, но все держались поближе к нему. Габи возбуждённо рассказывала о последних учениях, размахивая руками так, что чуть не задела прохожего. Райнер молча слушал, но в уголках губ таилась улыбка. Её горячность напоминала ему самого себя — прежнего, того, кто верил во что-то светлое и ясное. Фалько, всегда осторожный и задумчивый, шёл чуть позади, держа пакет с хлебом. Райнер заметил, как мальчик старается не отставать, и, словно невзначай, поддержал его за плечо. Фалько поднял глаза, и в них мелькнула благодарность. Удо то и дело отвлекался на яркие витрины, то хватал Райнера за рукав, указывая на уличного музыканта, то тянулся к фруктам на лотке. Райнер вздохнул, но позволил ему схватить яблоко, сам же расплатился с продавцом. Зофия мало говорила, только иногда посматривала на него снизу вверх, словно ища в нём опору, которой ей так не хватало. Райнер погладил её волосы, и в груди неожиданно кольнуло тепло.       Они свернули на тихую улочку, и Райнер поймал себя на том, что слушает их смех — звонкий, живой, настоящий. Всё это напоминало ему о семье, которую он давно потерял, и о жизни, которая прошла мимо. Тяжесть, всегда сидящая в его сердце, на мгновение отступила.       — Вы же знаете, — вдруг сказал он, чуть охрипшим голосом, — я горжусь вами. Всеми вами.       Дети переглянулись. Габи фыркнула, будто это само собой разумеющееся. Фалько смутился и отвёл глаза. Удо засиял, а Зофия просто улыбнулась. И в тот момент Райнер понял: какими бы мрачными ни были его мысли, ради этих четверых у него всё ещё есть смысл держаться.       Они нашли свободную лавочку у небольшого парка. Райнер усадил детей, а сам сходил к уличному продавцу и вскоре вернулся с вафельными рожками. Удо радостно выхватил первый, Зофия аккуратно взяла свой, Габи ворчливо заявила, что ей хотелось бы «с клубникой, а не с ванилью», но всё равно съела с аппетитом. Фалько тихо поблагодарил.       — Когда я вырасту, — заговорила Габи с полной решимости интонацией, — я стану лучшим воином! Лучше, чем кто бы то ни было. Марли будет гордиться мной!       — А я… я буду рядом, — пробормотал Фалько, покраснев. — Может, даже возьму Бронированного…       — Я возьму Колосса! — подхватил Удо, едва не уронив мороженое. — Представляете, какой я буду огромный? Все будут смотреть на меня снизу вверх!       Зофия лизнула свой рожок и тихо добавила:       — А я… хочу, чтобы мы все были вместе. Чтобы у нас был дом.       Дети оживлённо спорили, перебивая друг друга, строили планы и мечтали — каждый по-своему. Райнер слушал их, глядя куда-то поверх деревьев, и грустно усмехался. Он знал цену этим мечтам, знал, во что они превратятся. Но разубеждать их не решался.       — Вы все… — произнёс он тихо, почти шёпотом, — будете великими.       Дети повернулись к нему, и в их глазах засияла вера. Настоящая, искренняя. А Райнер улыбнулся снова — устало, с болью, но в этой улыбке было и что-то тёплое.       — Какие красивые волосы… — в какой-то момент восхищённо протянула Габи, не отрывая взгляда от прохожей.       Райнер машинально кивнул, поднял голову и посмотрел в ту же сторону. По другой стороне улицы неторопливо шла девушка в лёгком светлом платье, с большой шляпой, полы которой отбрасывали тень на её плечи. Но главное — волосы. Длинные, густые, огненно-рыжие, спадающие мягкой волной до пояса.       — Да, красивые… — отозвался он рассеянно.       Браун хотел было снова опустить взгляд на своих подопечных, но замер. Его лицо будто окаменело, что-то болезненно-сладкое кольнуло грудь. Волосы… слишком знакомые. Тот же оттенок меди, тот же огненный отблеск на солнце. Сердце сжалось.       «За столько лет волосы ведь могли отрасти…» — мелькнула мучительная мысль.       Райнер не отрывал взгляда от её спины, от рыжих прядей, развевающихся в лёгком ветерке. Мир вокруг будто перестал существовать — смех детей, шум улицы, даже липкая сладость растаявшего мороженого. Всё померкло, оставив его один на один с этим силуэтом. Райнер так и застыл на лавочке, чувствуя, как ладонь сжимает растаявший рожок. Сердце стучало где-то в горле, дыхание перехватывало.       Мысли путались, давили. Лицо Далии — яркое, живое, вечно упрямое — всплыло перед глазами. Браун с силой сжал зубы, будто мог задавить собственные воспоминания. Но волосы — этот рыжий оттенок, переливы на солнце… они были слишком настоящими. Он оторвал взгляд, снова взглянул на детей: Габи восторженно болтала что-то о будущем, Фалько вытирал тающее мороженое со щеки Зофии. Райнер вдруг ощутил, как всё это уходит куда-то далеко, заслоняется этим силуэтом в толпе.       — Райнер? — донёсся до него голос Фалько.       Он не ответил, вскочил. Мороженый рожок выпал из его руки на камни мостовой.       — Райнер! — окликнула его Габи, но он уже шагнул вперёд.       Ноги сами понесли его сквозь шумный поток людей. Девушка в шляпе мелькала впереди — шаг, ещё шаг, волосы колыхались в такт её движениям. Толпа захлестнула её, разрывая пространство между ними. Кто-то задел плечо Райнера, кто-то заслонил обзор, а когда он снова поймал взглядом знакомый силуэт, та уже сворачивала за угол.       — Постой! — вырвалось у него хрипло, почти беззвучно.       Он бросился за ней, проталкиваясь сквозь толпу, чувствуя, как отчаяние душит горло, но с каждым мгновением рыжие волосы растворялись среди десятков других, пока совсем не исчезли. Райнер остановился, тяжело дыша, оглядываясь по сторонам с видом человека, которому только что вырвали из рук самое дорогое.       Райнер замер на перекрёстке, где в последний раз видел её силуэт. Толпа текла мимо, разноцветные лица, голоса, шаги — всё сливалось в шумный, давящий поток. Он стоял, шумно дыша, грудь вздымалась так, будто он только что сражался, а не просто бежал. Он сжал виски ладонями, но перед глазами всё ещё стояла спина девушки в платье и рыжие волосы, сиявшие на солнце так же, как тогда, много лет назад.       Где-то позади кричали торговцы, смеялись дети, шумела жизнь. Но для Райнера всё заглохло. Лишь сухой стук его сердца в ушах и хриплое дыхание. Грудь сжало паникой, не позволяя вдохнуть полной грудью. Мир словно сузился до этого перекрёстка, где она исчезла.       — Нет… нет… — прошептал он, почти молясь, будто сам себе.       И всё же ноги не двигались. Он продолжал стоять, как вкопанный, не в силах оторваться от этого места, будто если уйдёт — признает, что всё было иллюзией. Когда Райнер наконец оторвал взгляд от пустоты, его шаги были тяжёлыми, будто ноги налились свинцом. Он вернулся к лавочке, где его ждали дети, и присел рядом, едва не потеряв равновесие. Лицо его было бледным, словно из него выкачали всю кровь.       — Эй, Райнер, — протянул Удо, склонив голову набок с хитрой улыбкой. — Вы что, пытались приударить за ней, а она отказала?       Фалько закашлялся, едва не подавившись мороженым, а Габи воскликнула:       — Удо! Не говори глупостей!       Но Райнер не отреагировал ни смехом, ни раздражением. Он только провёл ладонью по лицу, пытаясь спрятать дрожь в пальцах, и выдавил:       — Просто… показалось, что я её знаю.       Дети переглянулись, но больше не стали спрашивать. Позже, когда ребята давно разошлись по домам, Райнер вернулся в свою комнату в родном доме. Он рухнул на кровать, не раздеваясь, и уставился в потолок. Тусклый свет лампы едва освещал стены, но ему казалось, что тьма медленно подбирается ближе. Снова и снова перед глазами вставала спина той женщины, рыжие волосы, падавшие на плечи, плавное движение в толпе. Он пытался убедить себя, что всё это лишь игра памяти, что за столько лет волосы могли отрасти у любой девушки, и рыжий — не редкость. Но сердце упорно билось так, будто узнало её раньше разума.       «Это могла быть она», — вновь и вновь тяжело крутилось в голове.       Мысль застряла в голове, как гвоздь. Он переворачивался на бок, затем на спину, зажимал глаза ладонями, но всё равно видел — рыжая шевелюра исчезает за людскими спинами. Он ловил себя на том, что даже дыхание сбивается, словно он бежит всё ещё — бежит по площади Либерио, расталкивая людей, догоняя призрак прошлого.       А потом приходило другое, не менее мучительное: если это правда была она — что тогда? Сказать? Подойти? Попросить прощения? Или она бы обернулась и добила его одним взглядом? Райнер тяжело втянул воздух, сжал кулаки так, что скрипнули суставы.       Он не знал, что страшнее — если это действительно была Далия, или если он просто окончательно сходит с ума.       Дверь тихо скрипнула, и в комнату вошла Карина Браун. В руках у неё был поднос с чашкой чая, но выражение лица выдавало не столько заботу, сколько привычную строгость.       — Райнер, — она поставила поднос на столик у кровати и оглядела сына. — Ты выглядишь ужасно. Опять валяешься, как будто на тебе весь мир сошёлся.       Браун медленно поднял голову с подушки. Он не ответил сразу, только устало провёл рукой по лицу.       — Я просто устал, мам, — тихо сказал он.       — Устал… — Карина вздохнула и скрестила руки на груди. — Ты воин. Ты должен показывать пример детям. А ты приходишь домой бледный, будто привидение увидел. Что они подумают? Что наша семья слаба?       Райнер сжал зубы. Его пальцы вцепились в одеяло так, что костяшки побелели. Он хотел возразить, хотел закричать, но слова застряли где-то в горле. Карина заметила это, нахмурилась, но после небольшой паузы её голос стал мягче.       — Я знаю, тебе нелегко. Но ты должен помнить, ради чего ты живёшь. Ради того, чтобы мы с тобой наконец стали по-настоящему счастливы. Чтобы мы гордились тобой. Чтобы… — она запнулась, словно слова не находились. — Чтобы твоя жертва имела смысл.       Райнер отвёл взгляд, перед глазами снова встал тот огненно-рыжий силуэт. Он хотел сказать: «Мама, я видел её…», но промолчал. Карина, не получив ответа, тихо цокнула языком, поправила поднос и направилась к двери.       — Пей чай, — сказала она, уже почти выйдя. — Тебе надо набраться сил. Завтра новый день.       Когда дверь за матерью закрылась, в комнате повисла мёртвая тишина. Райнер лежал, уставившись в потолок, и чувствовал, как всё внутри сжимается в тугой узел. Слова Карины звенели в ушах: «Ты должен… Ты обязан… Ради семьи…». Он закрыл глаза, стиснул зубы и вдруг понял, что больше не может.       — Чёрт… — прошептал он, кулаком ударив по подушке.       Грудь сдавило, дыхание сбилось, и наконец из него вырвался первый хриплый всхлип. Он прижал ладонь к лицу, но сдержать себя не смог — слёзы сами катились, обжигали кожу. Сколько лет он держал это всё в себе, сколько раз хотел позволить себе быть слабым, но каждый раз вставал и играл роль «великого воина».       — Далия… — глухо выдохнул он, уткнувшись лбом в подушку. — Если это правда была ты… хоть на секунду…       Он захлебнулся собственными словами.       — Господи, дай мне увидеть тебя ещё раз… хоть раз в этой жалкой жизни… — голос его сорвался, и он сжал одеяло, словно вцепился в последнюю надежду.       В темноте он дрожал, как мальчишка, оставшийся один в холодном мире. Никто не должен был видеть этого — ни мать, ни дети, ни товарищи. Это был его позор, его вина, его отчаяние. И только под гулкое биение собственного сердца Райнер позволил себе провалился в беспокойный сон. Сначала — тьма, гул, обрывки голосов, которые он давно хотел забыть. А потом вдруг — свет.       Он стоял посреди бескрайнего поля, укутанного золотым сиянием заката. Воздух был тёплым, пахло цветами, и в этой тишине он услышал лёгкие шаги. Райнер обернулся — и дыхание перехватило. По лугу шла она. Далия. В длинном белом платье, словно сотканном из облаков, с распущенными рыжими волосами, сияющими огнём под солнцем. На голове — простая лента, а лицо мягкое, спокойное, будто не тронутое болью или временем. Он не мог двинуться с места. Губы шевелились, но слова не выходили.       — Райнер, — её голос был тихим, почти шёпотом, но для него прозвучал громче любого крика.       Она улыбнулась. Такая близкая — и такая недосягаемая.       — Ты… правда?.. — хрипло сорвалось у него, но в ту же секунду ноги подкосились.       Он упал на колени прямо в траву, не в силах оторвать от неё взгляда. Далия остановилась в нескольких шагах и наклонила голову — как ангел, глядящий на падшего.       — Я здесь, — произнесла она, и её голос будто растворился в ветре.       Он протянул к ней руку, отчаянно, почти с мольбой, но пальцы коснулись лишь воздуха. Снова и снова.       — Не уходи… прошу… — Райнер всхлипнул во сне, вжимая руку в грудь. — Не исчезай…       Далия всё так же улыбалась, но её силуэт начал растворяться в свете.       — Нет! — крикнул он, сорвавшись в отчаянии. — Далия!       Райнер вздрогнул, глаза щипало. Отдышавшись, он неожиданно вскочил с кровати и начал одеваться, через минуту уже выходя из комнаты. Браун тихо прикрыл за собой дверь, словно боялся разбудить сам дом. Его дыхание было сбивчивым, руки мелко дрожали — не от холода, а от странного возбуждения, тревоги и какой-то болезненной решимости. Улицы Либерио в это позднее время погрузились в полумрак: фонари лениво освещали булыжники, слышались только отдалённые голоса и шорох шагов редких прохожих. Он шёл быстро, но осторожно, будто каждая тень могла стать свидетелем его побега. В голове метались мысли: «Мог ли я ошибиться? Это и правда была она? Столько лет… Волосы могли отрасти… Но походка…». Он стиснул челюсти, чувствуя, как сердце колотится, словно хочет вырваться наружу.       Переулки постепенно становились уже, чище, шум из центра города не стихал. Райнер свернул в знакомый квартал — тот самый, куда несколько недель назад Зик и Порко потащили его «на развлечение», в бордель, полный пьяных голосов и сладкого, приторного запаха дешёвых духов. Тогда он чувствовал себя неуютно и чуждо, а сейчас… сейчас его тянуло туда почти маниакально, как мотылька к огню.       Когда он вышел к знакомой улице, сердце на мгновение пропустило удар. Красные фонари борделя отбрасывали алый свет на каменную мостовую, окна были ещё открыты, а внутри слышался смех, гул голосов и музыка. Райнер остановился на секунду, глубоко вдохнул и шагнул вперёд — в тень, пропитанную грехом, надеждой и безумием.       Он почти сразу стал искать глазами Лину — воспоминание об их разговоре всплыло с болезненной чёткостью: как он, не в силах сдержать себя, рассказал ей о Далии. О том, как та разрушила и спасла его жизнь одним своим существованием. О предательстве. О тоске. О любви, которая так и не умерла.       Браун подошёл к стойке, за которой скучающе сидел широкоплечий охранник.       — Лина, — коротко бросил Райнер, даже не стараясь казаться вежливым. — Она здесь?       Мужчина окинул его взглядом и хмыкнул:       — Сегодня ещё не спускалась. Может, заболела, может, с клиентом наверху. Жди, если нужна.       Райнер присел за барную стойку и провёл ладонью по лицу. Он не понимал, зачем ему так отчаянно нужно её увидеть. Лина не была Далией — и никогда не станет ею. Но в её присутствии он однажды впервые за долгое время сказал правду. Без лжи, без масок. И теперь, после того как он видел в толпе ту девушку с рыжими волосами, его будто снова затянуло в водоворот прошлого.       Лина появилась на лестнице, чуть придерживая рукой перила — в лёгком платье, волосы собраны небрежно, как будто она спешила или только что закончила с клиентом. Райнер к тому времени уже сидел за столом в углу, глотая вино из второй бутылки, почти не чувствуя вкуса, и наблюдал. Внизу её тут же перехватила мамка — она обняла Лину за плечи, будто по-доброму, но шёпот у самого уха был резкий и деловитый. Лина чуть нахмурилась, слушая, потом кивнула с натянутой улыбкой. Браун медленно отставил бутылку, не сводя с неё взгляда. Он видел, как она на секунду задержала дыхание, поправила платье и стала искать кого-то взглядом по залу. И когда её глаза нашли его, лицо Лины словно осветилось изнутри — она улыбнулась, по-настоящему, тепло, как будто узнала старого друга среди чужих.       — Ну здравствуй, — мягко сказала она, подходя к его столику.       Райнер промолчал, лишь чуть приподнял бутылку, будто приветствуя её. В груди у него всё сжалось — странное смешение облегчения, боли и чего-то, чему он не хотел давать имени. Лина беззаботно болтала — о том, что клиентов сегодня больше, чем обычно, о ссоре двух девиц наверху, о новых шторах в их комнате — голос её был лёгким, почти певучим. Райнер слушал вполуха, уткнувшись взглядом в её оживлённое лицо, и на секунду ему показалось, будто он снова где-то в другом месте, в другом времени… с другой рыжей девушкой. Но вдруг он заметил, как за её спиной напряглась мамка — стояла у лестницы, скрестив руки, и наблюдала за ними хищно и внимательно, словно считывая каждый жест. Взгляд, брошенный на Лину, был недвусмысленно строгим. Браун тихо усмехнулся себе под нос — горько, с лёгкой насмешкой над ситуацией. Он неторопливо потянулся за кошельком, достал оттуда пачку купюр и, не сводя глаз с Лины, протянул ей.       — За всю ночь, — хрипло произнёс он.       Лина удивлённо моргнула, а потом, увидев, как за её спиной нахмурилась хозяйка борделя, быстро спрятала деньги в декольте. Райнер откинулся на спинку стула, взял бутылку, сделал глоток и лениво бросил:       — Пойдём наверх.       Она на секунду задержала взгляд на его лице, словно пытаясь понять, что он задумал, а потом улыбнулась чуть теплее и кивнула. Мамка тут же сменила выражение лица на довольное, и отступила в сторону, пропуская их к лестнице. В комнате, как только за ними закрылась дверь, Райнер первым делом направился к низкому столику у стены, куда он поставил наполовину опустошённую бутылку и два грубых стеклянных стакана. Он плеснул себе щедро, Лине — поменьше, и протянул ей, не глядя.       — Выпьешь? — хрипло спросил он.       — А ты что, думаешь, я сюда чай пить пришла? — шутливо ответила она и уселась на край кровати, закинув ногу на ногу.       Браун ухмыльнулся краешком губ — без настоящего веселья, но и без мрачной тяжести. Просто усталость. Они чокнулись, и Лина запрокинула голову, выпив залпом.       Поначалу разговор шёл вяло. Она рассказывала о случайных клиентах, о девчонках, о том, как в Либерио всё дорожает. Райнер отвечал коротко, чаще слушал, чем говорил. Но чем дольше они сидели, чем больше он выпивал, тем свободнее становился разговор. Постепенно он сам стал говорить — не о ней, не о делах, а о себе. О детстве, Либерио, службе, о глупостях, которые творил с друзьями. Иногда мимоходом, с ухмылкой, иногда — хрипло, с тенью боли в голосе. Лина, к её чести, не перебивала, слушала внимательно, искренне, словно это был не очередной клиент, а человек, которого ей по-настоящему интересно понять. В её зелёных глазах отражался огонь свечи, и в какой-то момент Райнер поймал себя на том, что говорит ей больше, чем кому-либо за последние годы. Иногда она вставляла лёгкие шутки, и он даже несколько раз засмеялся — по-настоящему, не горько. Смех прозвучал так неожиданно, что они оба на секунду замерли, а потом Лина улыбнулась ему широко, как будто гордилась этим.       Так они и сидели — двое потерянных людей, запертых в душной комнате борделя, с очередной бутылкой и медленно тающим временем, которое на одну ночь дало им возможность говорить честно. Лина, уловив перемену в его настроении, склонила голову набок и внимательно посмотрела на него.       — Ты сегодня какой-то… другой, — мягко сказала она, крутя стакан в руках. — Обычно ты молчишь, как камень, а сейчас и говоришь больше, и глаза у тебя… странные.       Райнер вздохнул тяжело, будто воздух внезапно стал густым. Он откинулся на спинку кресла, провёл ладонью по лицу и на какое-то время замолчал. Было видно, что он колеблется — рассказывать или спрятать это внутри, как делал тысячу раз.       — Просто… — начал он глухо, потом осёкся. — Неважно.       — Эй, — Лина чуть подалась вперёд, её локти упёрлись в колени. — Мы тут сидим уже который час, и я всё слушаю. Так что говори.       Он усмехнулся слабо, не поднимая взгляда.       — Надежда, — наконец произнёс он, будто пробуя слово на вкус. — Дурацкое чувство. Вечно приходит не вовремя.       Лина молчала, не перебивая.       — Я… недавно видел кое-кого. Или, может, просто показалось, — он чуть качнул головой, словно споря сам с собой. — Но если это была она… значит… — голос его стал тише, дрогнул, — значит, у меня есть шанс.       Он говорил, как человек, который боится даже произносить надежду вслух, чтобы не спугнуть её. Лина смотрела на него с новым выражением — не простым сочувствием, а с осторожным интересом, почти уважением. Она чувствовала: этот момент для него — редкая трещина в броне, и за ней что-то очень личное, болезненное и светлое одновременно.       — Она, да? Та, о которой ты рассказывал в тот вечер, — мягко уточнила она.       Браун кивнул медленно, глядя в огонь свечи так, будто там прятался весь смысл мира. В его глазах тоже впервые за долгое время мелькнул слабый, едва различимый огонёк. Он вдруг улыбнулся — по-настоящему, почти мальчишески, как не улыбался уже много лет. Глаза его засветились тёплым, живым светом, будто на миг стерлось всё: вина, усталость, тьма.       — Представляешь… — тихо начал он, глядя куда-то поверх Лины, будто видел не стены комнаты, а далёкие мечты. — Сколько лет прошло… она, наверное, изменилась. Может, волосы отрастила ещё длиннее… или, наоборот, подстриглась. Стала серьёзнее. Или научилась снова смеяться…       Он говорил всё быстрее, и на губах появилась почти мечтательная улыбка, от которой Лина на секунду даже растерялась — перед ней сидел не угрюмый мужчина с тяжестью в душе, а живой, дрожащий от волнения человек, вспоминающий любовь.       — Интересно… как она отреагирует, если я вдруг появлюсь перед ней? — продолжил он, почти шепча.       Браун замолчал, глядя куда-то в пространство. В его взгляде мелькала смесь страха и тихого восторга.       — Знаешь, Лина… — сказал он после короткой паузы, и голос его чуть задрожал. — Я столько раз представлял эту встречу. Столько, что боюсь… если она правда случится, я просто не смогу вымолвить ни слова.       Лина слушала молча, чувствуя, как в этой его мечтательной речи открывается что-то сокровенное, хрупкое, спрятанное глубоко под панцирем. Райнер выглядел так, словно впервые за долгие годы позволил себе поверить, что у него всё ещё может быть шанс.       В последующие недели визиты Райнера к Лине стали чем-то вроде тихого ритуала. Он приходил поздно, когда бордель уже погружался в привычный полумрак, наполненный запахом дешёвых духов, пролитого вина и уставших голосов. Лина спускалась к нему с верхнего этажа, приветствуя мягкой улыбкой, и они неизменно поднимались в одну и ту же комнату, где больше не было места обычным сделкам.       Они пили, болтали, молчали. Райнер рассказывал истории — иногда смешные, чаще горькие. Лина слушала, иногда задавала вопросы, иногда просто сидела рядом, словно боялась спугнуть его редкие искренние моменты. Ни разу он не коснулся её с желанием. И ни разу не попытался воспользоваться её услугами, хотя платил каждый раз щедро, как за всю ночь.       Для остальных Лина делала вид, что это обычный клиент — странный, щедрый, но всё же один из многих. Но с каждой неделей ей становилось всё труднее лгать самой себе. Она ловила себя на том, что ждёт его шагов на лестнице, улавливает его голос в шуме зала, запоминает каждую мелочь — как он зажимает губы, когда нервничает, как морщит лоб, когда уходит в воспоминания.       Однажды, провожая его взглядом из окна, она вдруг поняла: сердце сжалось не от жалости — от нежности. От боли ожидания. Лина сдалась, рухнула под волну чувств — тихо, без надежды, почти боясь признаться себе в этом.

***

      Утро в штабе воинов началось как обычно: ровные ряды солдат на плацу, строгие приказы, запах кофе, доносившийся из соседней кухни, и сухой скрип перьев по бумагам в канцелярии. В кабинете Тео Магата, куда уже собрались все воины, царила деловая, почти рутинная атмосфера. Магат сидел за массивным столом, сжав переносицу, пока Зик что-то вполголоса докладывал о планах разведки. Райнер сидел чуть в стороне, будто телом здесь, а мыслями — далеко за стенами Либерио. Внезапно дверь с глухим стуком распахнулась. На пороге показался молодой солдат, запыхавшийся, но старающийся сохранять выправку. Его глаза светились смесью возбуждения и тревоги.       — Командир! — выпалил он, вытягиваясь по стойке «смирно». — Мы поймали шпионку!       Комната будто на секунду застыла. Зик приподнял бровь, Пик оторвалась от карты, а Порко скептически фыркнул. Магат медленно поднял голову, его взгляд стал холодным и настороженным.       — Шпионку? — переспросил он глухо. — Где?       — В восточном районе, сэр. Она оказывала сопротивление при задержании. При себе имела документы, вероятно поддельные.       Порко ухмыльнулся, переглянувшись с Зиком. Пик напряглась, будто пытаясь уловить нечто важное в словах солдата. Райнер, до этого почти безучастный, вдруг напрягся всем телом. Его пальцы вцепились в край стула. Магат встал, отодвинув стул с сухим скрежетом.       — Ведите её сюда.       Солдат отдал честь, стремительно вышел, и в кабинете повисла тягостная пауза. Пик первой нарушила её, бросив короткий взгляд на Райнера:       — Что-то ты побледнел, Райнер.       Но тот не ответил — сердце глухо колотилось в груди. Где-то глубоко, в самом нутре, поднялось смутное, мучительное предчувствие.       Сначала в комнату вошли двое солдат, тянущие за собой цепь, за ними показалась девушка. Её рыжие волосы были спутаны и заляпаны грязью, щека распухла от удара, губа рассечена. На руках — тяжёлые наручники, металл впивался в кожу, оставляя красные следы. Под ногами — размокшая от грязи одежда, по которой скользил свет утреннего солнца из окна.       На секунду показалось, что даже воздух в комнате стал гуще. Райнер замер, янтарные глаза расширились, дыхание перехватило. Всё вокруг исчезло — Пик, Порко, Зик, Магат, солдаты. Осталась только она. Настоящая. Не фантом из снов. Не женщина со спины в толпе. Она. Избитая. Настоящая. Живая.       Он не мог пошевелиться. Внутри будто что-то оборвалось, а потом с силой хлестнуло обратно, как растянутая тетива. Шум в ушах заглушил слова Магата, команды солдат, даже звон цепей.       Она подняла голову, медленно, с усилием, и их взгляды встретились. На миг мир застыл. В его глазах шок, боль и вспыхнувшая безумная надежда. В её — усталость, презрение и что-то такое, что он боялся назвать.       Райнер замер, словно человек, которому внезапно вернули сердце и тут же сжали его в кулак.