Лед над водой и глубже

      То, как Ши Уду притянул его к себе – в этом было столько уверенности, столько грубости, столько власти, которую никогда раньше он не позволял себе показывать при Цзюнь У, и никогда раньше Цзюнь У не знал его с этой части, никогда не догадывался, каким может быть Ши Уду, не скованный давней тайной, и запретными заклинаниями, и той вынужденностью, что пронизывала всю их недостойную связь.       Эти прикосновения обжигали, словно ледяная вода северного моря, и захватывали, как самая неожиданная и необычная тайна, их тех, что скрывают в себе опасность, и темноту, и остро отточенные лезвия – но при этом тянут на самое дно с таким вожделением, что не получится не чувствовать этого удовольствия, что смешивается с давними тенями, и чувством, что никогда не получится вернуться обратно.       Эти прикосновения вызывали дрожь, что сложно было скрыть, что проходилась по коже, как прикосновение холодных волн и штормового ветра – то, кем стал Ши Уду. И его усмешка – такая же темная и холодная, как эти волны, говорила о том, что он эту дрожь чувствует так же отчетливо, как и сам Цзюнь У.       И что ему это нравится, несомненно, нравится, и это то, что делает их связь пронизанной такой темнотой, о которой Цзюнь У и не догадывался, и не представил бы, если бы оставался в той, своей реальности, за пределами этого сна.       Он помнил совсем другого Ши Уду – таким, каким он был, когда вынужден был подчиняться ему, когда не мог ничему отказать, таким, когда он подавался под его ладони – и в его стонах удовольствие смешивалось с ненавистью.       Но такого Ши Уду он не знал никогда раньше – и это новое, неправильное, неожиданное, заставляло его чувствовать столько разных эмоций, что он тонул в них, и не пытался их скрывать. Это словно было то, что он всегда хотел – но никогда не знал об этом, никогда не догадывался, и то, что он так и не понял бы, если бы не встретил Ши Уду в этом странном, бесконечном сне, так похожем на будущую реальность.       Этот Ши Уду был совсем другим – его ладони легли на плечи Цзюнь У с такой уверенностью, как если бы он повторял такое множество раз, и если бы не считал нужным ни спрашивать о чем-то, ни ждать каких-то подтверждений, ни интересоваться тем, хочет ли чего-то такого Цзюнь У, и как он к такому относится.       Этого Ши Уду не интересовало ничего из его возможных эмоций, он не стал бы ничему подчиняться, и не стал бы ничему следовать – и это было больше похоже на то, как если бы он использовал Цзюнь У так, как когда-то давно, словно в другом времени, Цзюнь У использовал его.       И Ши Уду, ставший демоном, с его божественной аурой, поглощенной жарким золотом лавы Тунлу, отличался от Ши Уду из Небесного города точно так же сильно, как эти грубые, жадные прикосновения отличались от тех вынужденных, разделенных во время близости.       В его синих, совсем темных глазах, плескалось какое-то подобие темного удовольствия, смешанного с насмешкой, смешанного с каким-то странным знанием, о котором не догадывался Цзюнь У. Его растрепавшиеся, темные пряди, выбивались из прически еще больше, следуя за этими резковатыми, уверенными движениями, когда Ши Уду толкнул его к стене своего жилища, и прохладная влажность окутала его от этого прикосновения.       - Для тебя это все тоже не больше, чем мимолетное развлечение, так к чему такое удивление? – в голосе Ши Уду звучала ирония но его тон был окутан и чем-то еще, чем-то таким, очень напоминающим вожделение, и от одной этой мысли Цзюнь У понял, что не сможет произнести ничего в ответ, не сможет подобрать ни фраз, ни их звучания, поскольку такого Ши Уду он никогда не знал в своей реальности, и в таком Ши Уду было что-то такое, что заставляло его хотеть подчиняться, и хотеть следовать всему тому, что сделает Ши Уду.       Призрачные, синеватые рыбы с серебристыми отсветами, словно смотрели на него насмешливо – словно понимали его, и это удивление, и это странное, до дрожи приятное чувство – и словно спрашивали его, почему его такое устраивает?       Почему он этого хочет?       И как можно хотеть чего-то такого, если для него это всегда было только проявлением поиска развлечений и власти – а в этих прикосновениях власть принадлежала совсем не ему.       И у него не было ответа на этот вопрос.       Он мог бы оттолкнуть Ши Уду, мог бы сказать что-то холодное, недовольное, что-то такое, что не оставило бы между ними каких-то сомнений в том, что ему это не нравится, не нужно, не притягивает, мог бы стиснуть эти запястья в ладонях, стиснуть так, чтобы Ши Уду скривился, и не стал бы ничего продолжать.       Но он не делал ничего из этого – не хотел, против любых своих представлений о том, чего он хочет, против любых фраз, что были бы выцветшими и лживыми, против всего того, что их когда-то связывало – словно поменявшись оттенками, и став тем, что было противоположностью прошлого.       Ши Уду смотрел на него – с той насмешливой темнотой, как если бы понимал каждую его мысль, словно догадывался, о чем он думает, и обо всех его сомнениях – и это заставляло его чувствовать такое странное, такое неправильное удовольствие.       Он намеренно медлил – как если бы до этого он медлил точно так же множество раз, и заставлял Цзюнь У еще больше тонуть в этих сомнениях, и в этих эмоциях, что никогда не были его, и что чувствовались чуждыми, неверными, но откинуть их у него не получалось, сколько бы он в этом себя ни убеждал.       Ладони Ши Уду на его плечах касались совсем невесомо, так, что сложно это почувствовать – но Цзюнь У чувствовал. Каждое мимолетное касание, и этот ледяной холод пальцев Ши Уду, что должен был пробирать до дрожи, но вместо этого заставлял его хотеть больше этих прикосновений, и больше всего того, что Ши Уду мог ему позволить.       В этой будущей реальности они, наверно, делали такое множество раз – Ши Уду знал, так уверенно знал, как касаться, и как вести ладони ниже, и то почти убирать их, то притискивать больше, не позволял ни отстраниться, ни стиснуть их в нетерпении, но это все было и не нужно – то, что он делал, каким-то невероятным образом было именно тем, что нравилось Цзюнь У, и это так странно сочеталось с тем, какой их связь была раньше, что сложно было догадаться, что быть демоном подойдет им обоим.       И эти ледяные прикосновения перешли от невесомых к грубоватым, настойчивым, и эти прикосновения оставили бы следы, и ссадины, и неровные линии – но Ши Уду, словно следуя каким-то своим мыслям, неожиданно отстранился полностью, пусть насмешливость в его темно-синем взгляде и сменилась вожделением.       Наверно, разочарование, что он не успел скрыть, было таким заметным, таким выраженным, что Ши Уду удивленно приподнял бровь, и произнес все так же медленно, с скрытым недоумением:       - Ты так умело скрываешь от божеств Небесного города и свою сущность, и то, что знаешь, кто устраивает эти наводнения и поднимает волны, ты лжешь столько, что и мне сложно представить, сколько может быть лжи – но твое разочарование заметно, как если бы ты сказал об этом вслух. Как если бы тебе когда-то было дело до правил приличия.       - Ложь тебе подходит больше, чем что-то другое, - Цзюнь У заставил себя усмехнуться и молчать, молчать о том, о чем никогда не стоило бы и думать, не то, что произносить вслух.       - Такое мне знакомо намного больше, когда твои фразы такие же, как когда ты скрываешь от божеств Небесного города то, о чем никто из них не догадывается – но разделяешь это со мной, - и он снова притиснул Цзюнь У к стене – грубо, жестко, так, что каждая неровность впивалась в спину, и шелк одежд падал ниже, скинутый неровными движениями Ши Уду с его плеч.       И впился в губы Цзюнь У резким, ледяным поцелуем.       Таким, какие он никогда не позволял себе до этого.       Таким, какие обычно позволял себе Цзюнь У, смешивая в них грубость, что была его привычкой, и похоть, что никогда раньше не тянула его за собой на самое дно, до того, как он решил использовать свое знание об этом проклятом свитке с запретным заклинанием, и давней тайне, и чем то, о чем ему – наверно – лучше бы было не знать       Его возбуждение было таким заметным, таким, не оставляющим сомнений, что Ши Уду прижался к нему больше, давая понять, что их эмоции совпадают, и то, что они чувствуют, совпадает, и нет никакого другого значения в том, что они делают.       И то, как Ши Уду резким, неожиданным движением опустился прямо на пол, и потянул за собой Цзюнь У, казалось чем-то настолько не-реальным, что любой сон, любая иллюзия, любое не-существующее будущее, казалось более реальным, чем это неровное движение.       И не было никаких сомнений в том, что для Ши Уду это было просто развлечением – темным, опасным, таким, как ступать по краю хрупкого, ломающегося льда – и он, став демоном, позволял себе то, что никогда бы не позволил в Небесном городе, и вся давняя ложь только добавлял ему хищных, ядовитых эмоций.       И их связь в этом странном, невозможном будущем, была именно такой, подходила обоим, и обоим не нужна была ни правда, ни что-то настоящее, ни что-то, что вызывало бы ненужные сомнения в них самих.