io servo...

Первое, что чувствуешь, когда тебя кто-то тянет за собой, это осознание свободы. Просто бежать, не оглядываясь, стараясь забыть. И даже когда ветки, словно натянутые струны, которые лопнули, оставляют кровавые порезы на лице, ты продолжаешь смотреть вперед. Страх потерять эту крохотную надежду на свободу навсегда поселяется в твоей душе, не дает почувствовать, заставляя беречь и скрывать. И шаги становятся все шире, а голоса преследователей растворяются в ветре, но ты продолжаешь бежать. Тебе не остановиться. Только когда дыхание сбивается, а ноги начинают заплетаться, в глазах тускнеют краски, и тело безжизненным камнем падает на землю, ты продолжаешь ползти, не позволяя себе остановиться. — Нельзя, нельзя, — шепчет парень, чувствуя во рту землю, а ногти хватают траву. — Тебе будет больно, — слышится голос спасителя, того, кто вытащил из плена. Но Шиба уже не чувствует ничего, лишь жажду. Сколько он не пил? Сутки, трое — время при пытках течет по-другому. Точнее, оно тянется, слипаясь, а иногда застывая. С особой жестокостью останавливается, словно наслаждаясь зрелищем. А посмотреть есть на что. Человек, что не в состоянии пошевелиться, и его истязатель. Железные кнуты оставляют свои подписи на коже, вонзаясь и прорезая до самых костей. А некоторые, чтобы их точно никогда не забыли, покидают живое полотно вместе с мясом. Но не это самое страшное, а звуки. Они заполняют камеру и от них никуда не деться. Смех охранников, шепот и непонятный гул, точнее вой. И, когда поднимаешь голову и видишь довольные лица, понимаешь, что только ты его слышишь. И возможно, это она и есть, твоя спасительница, твоя убийца. Смерть. Несколько букв, что ставят точку в твоей жизни. После нее ничего нет, лишь бренное тело, которое сожгут за ненадобностью. И некому оплакивать, молить Богов, просто помнить, что ты когда-то существовал. И даже кровь сотрется с этих камней, впитывая новую порцию, только уже другого человека. А кнуты сотрут свои грехи водой, только обязательно соленой. И когда Кайена водружают на спину, он ничего не чувствует. Лишь глаза слепит от яркого солнца, что очень странно, ведь на дворе ночь. Его лучики лезут в лицо, щекочут, вызывая при этом подобие улыбки. Более и не получается, ведь губы разбиты. — Потерпи немного парень, — говорит все тот же немного грубый голос. — Сдаваться нельзя, пока еще рано. Шиба пытается разглядеть лицо человека, но снова эти лучики солнца мешают. Такого странного и теплого. И, кажется, что до них можно дотянуться рукой, только сил нет даже для этого. — Я Кайен, — шепчет парень, но его почти не слышно. — Я знаю. Мне рассказывали о тебе, поэтому я пришел. — Кто…ты? — Друг, — говорит мужчина. А дальше Шиба ничего не помнит. Ни как оказался в поселении, ни как его обнаружили и принесли в дом Куросаки Ишинна. Целая неделя стерта, ее не вернуть. И лицо того человека, что спас, тоже исчезло из памяти, превращаясь в расплывчатый образ и требующий вопрос. А был ли он вообще? И только молчание в ответ. — Ты как? — Все в порядке, — отвечает Кайен, смотря на рыжеволосую женщину. На лице мягкая улыбка, а в глазах понимание. Куросаки Масаки была той, что ухаживала за ним, перевязывала раны, готовила еду, будила по утрам. А рядом крутились два мальчугана, которые вечно спорили, но если что, стояли друг за другом горой. — Мама, меня Хичи обижает, — жалуется рыжеволосый мальчишка, хмурясь. — Ичиго, тише, дяде Кайену нужен покой. Ичиго подходит к Шибе, рассматривая его. А затем, словно что-то поняв, громко кричит: — Хичи сказал, что сделает мне такие же синие пятна, — указывает он на синяки, — если я еще раз поставлю ему подножку. Кайен лишь усмехается, ерошит рыжую макушку. — Солнышко, — вдруг произносит он, вспоминая те самые лучи, что щекотали его. — Рыжий. — Ну и что дальше?! А мне нравиться, — тут же хмуриться Ичиго, выбегая из комнаты. — Я сейчас, — говорит Масаки, уходя вслед за сыном. А Шиба будет перебирать в памяти всех рыжеволосых людей, которых знал. Но не один из них так и не займет титул спасителя.