хедканонница

Когда Чжунли видит тебя, он не чувствует ничего, кроме всепоглощающей тоски. Он всегда был склонен выбирать красивых, не изможденных трудом любовников и любовниц — таких, чтоб были достойным украшением постели бога; сообразительных и забавных — таких, чтоб их глупость казалась очаровательной, а не раздражающей; здоровых и крепких — таких, чтобы жили длинную человеческую жизнь, а не короткую. Ты была красивой — белое лицо и нежные руки, дочь негоцианта и арфистки, — и умной — выпускница Академии Сумеру в направлении натурфилософии, не лучшая, но одна из. Чжунли не чувствовал волнений сердца, он всегда выбирал — и ему хотелось выбрать тебя с того момента, как он впервые тебя услышал. Ты была достойна аккомпанировать остатку его мирской жизни. Впрочем, по тому, как курсировали силы в его теле, он чувствовал: оставалось ему не меньше лет ста. Ты была красива, умна и до нелепого слаба. Были слабы твои мышцы и были слабы твои кости. Из-за сезонных болезней ты пропускала премьеры в театрах и открытия выставок — даты и места, когда и где он намеревался тебя увидеть. Чжунли не был уверен, что хотел бы делить ложе с воплощением смертности — человеческой, а теперь и собственной. Выбирая между тобой и кем-то другим, он непременно бы выбрал кого-то другого. Кого-то, кто проживет больше тридцати лет. Кого-то, кто в особо неудачные дни не передвигается на коляске. И тем не менее, глядя на тебя, он понимал: даже выбора такого перед ним не стоит. Ему хотелось взять себе остаток твоей жизни — распорядится им бережно, отнестись к тебе нежно. Танцевать с тобой в дни, когда ты можешь танцевать. — Танцевать мне нравится, — смеешься ты, глядя из-за стола, как передвигаются разодетые танцовщицы на площади. — В теории. Мне многое нравится в теории и многое худо дается на практике. Ты отдаешь ему свой день — Чжунли принимает его с благодарностью. Благостные и спокойные дни сыплются в копилку, и ему приходится напоминать, что жизнь твоя — коротка, но ее все равно хватит на неспешные, медленно расцветающие чувства. Впрочем, Чжунли полагает, что ты уже в него влюблена. Это хороший знак для вас обоих. — Издавна танец служил средством передачи чувств людьми другим людям. Преследуя эту цель, не обязательно хорошо танцевать, — Чжунли отставляет чашку на блюдце. Вы сидите на террасе с видом на оживленный бульвар под густо светящим сквозь тучи солнцем. Твоему лицу идет болезненная бледность, но Чжунли был бы рад, если бы тебе пришлось ради нее пудрить лицо жемчужным порошком. — Многие вещи не обязательно делать хорошо, но это не значит, что делать их хорошо не было бы приятно. — Я уверен, что у вас есть много других сфер одаренности, — качает головой Чжунли; танцовщицы на площади делают синхронное па. Чжунли решает добавить: — Для меня было бы честью ознакомиться с ними. Ты садишься в манерную позу, сложив руки на коленях и тихо произносишь: — Господин Чжунли крайне любезен, — а потом резво стреляешь глазами вверх и хитро улыбаешься. Возможно, твоя короткая жизнь стоит того, чтобы горевать из-за ее окончания всю свою, чуть более длинную. А возможно, что не стоит, но это и неважно: Чжунли уже принимает решение. Все любившие его мертвые люди и мертвые боги согласятся: после того, как он принимал решение, никому не было посильно что-либо изменить. — Как я вижу, госпожа, этикет — одна из них. — Ах, я так надеялась, что вы это скажете.