хедканонница

— Что это? — ты засовываешь руку за диванную подушку, где Кэйя говорит тебе искать открывашку. Кэйя закусывает губу, сщурившись, будто бы от боли, — ему правда больно, а еще страшно, но ты не смотришь, так что в принципе можно кривляться и быть жалким сколько влезет, — но вслух говорит только: — Не знаю, родная, но ты все равно помой руки на всякий случай. Мало ли, знаешь. — Мало ли знаю что? — ты резво оборачиваешься, и Кэйя шустро стирает с лица гримасу ужаса маленького человека на пороге огромной катастрофы. — Знаю ли я сколько людей ты любил на этом диване? Не знаю, но подозреваю. — Ты открывашку ищи, — Кэйя откидывается в своем кресле, а потом еще и ноги на всякий случай на стол закидывает. Чтоб прям все знали, насколько он расслаблен. — Рабочий день закончился полчаса назад, а я еще трезвый. Это просто ужасно. Так расслаблен, что его сейчас вырвет от нервов в мусорное ведро под столом, черт, да зачем он вообще все это затеял? Нужно прям сейчас выгнать тебя прочь, пока путь назад еще есть. Дальше его не будет, и то, что случится, либо станет крахом всего, либо станет крахом всего, но романтично и в рюшиках. — Подожди, я что-то нащупала, — ты запускаешь руку глубже. — Ты случаем не хранишь открывашки в бархатных коробках? Кэйя тянется рукой к своему колену, чтобы нервно по нему постучать, но даже этого не успевает. Ну вот здесь-то ты должна была понять, да? — Оно, да, — зевает он. — Доставай. И ты достаешь. Сначала, конечно, достаешь иссохшую куриную кость (фу), сломанный карандаш Кли, и медаль, врученную Кэйе Варкой прошлым летом за заслуги перед Ордо Фавониус (до того момента Кэйя не знал, что за лечение похмелья Верховного Магистра вообще выдаются медали), а потом то, что Кэйя туда положил перед твоим приходом. — Я пойду все-таки помою руки, — ты кидаешь ему коробку, — у тебя там столько крошек. Коробка — коробочка, бархатная, фиолетовая, потому что ты обожаешь фиолетовый, — летит Кэйе в руки. Ну, сначала не в руки, а отчаянно мимо — ты все-таки на Альбедо работаешь, мозгов много, но меткости никакой, — а потом все же в руки. Для этого Кэйе приходится убрать ноги со стола и сделать рывок налево. Будет неловко, если коробочка упадет и сломается. Вряд ли она сломается, но было бы просто ужасно, если бы все же да. О, архонты. Нужно уже отстреляться, сломать себе жизнь и пойти дальше, иначе он этими тревожными сценариями сведет себя в могилу раньше, чем ты ответишь “нет”. Или “да”. Главное — чтобы не “Можно я подумаю?”, потому что Кэйя за это время сопьется. — Нет, — он резко тебя останавливает, и ты замираешь на прямых ногах у дивана, взгляд — распахнутый, будто бы ты вот-вот скажешь ему, что он охренел. — Лови обратно. — Господи, Альберих, у меня руки в твоем мусоре годичной давности, хватит, — и ты грубовато ударяешь пойманной коробочкой об журнальный столик. — Я не могу надевать это кольцо на грязный палец, правильно? Ага. Ага. Ну, оно, конечно, да, так-то правильно… Кэйя давится воздухом, но делает вид, будто бы не. Неторопливо поднимает ноги обратно на стол, откидывается на спинку стула и вальяжно говорит: — Ну, допустим. — Отлично, — ты брезгливо расставляешь руки в стороны, чтоб не дай бог, и идешь к двери: — Я буду через минуту, и, пожалуйста, встань к тому моменту на колено. Если ты хочешь легализовать тот разврат, которым со мной занимаешься, сделай это по-божески, хорошо? — Ты еще здесь? — Кэйя закатывает глаза и цокает языком. Давай, молится он мысленно, иди уже, я так больше не могу. — Ухожу, — смеешься ты и толкаешь дверь бедром, а Кэйя делает вид, что не видит, как дрожат твои пальцы и как ты поджимаешь губы, почти уже отвернувшись. Кажется, он переоценил себя. Или вас обоих. У вас не то чтобы настолько серьезные отношения, верно? Наверное, не стоило этого всего делать. Кэйя подскакивает из-за стола и высовывает голову в окно. Воздух оказывается теплым как на зло, а ветер — слабым и ленивым: явно недостаточно убойным, чтобы вогнать ему хоть какую-то свежую мысль в голову. Не что бы у него хоть какие-то свежие мысли последнее время в голове были — одни и те же. Одна за другой. По кругу, раз за разом, по сто раз на дню, господи, тупая голова, вот бы ее кто-то отрезал. Он не сможет сделать тебя счастливой. Что он может, так это скрасить твое свободное время, напоить тебя любимым вином, побесить тобой Дилюка и довести тебя до оргазма. Ты говорила, что тебе ни с кем так хорошо не было, но может быть, ты врала? Может быть, ты врала, когда говорила, что тоже влюблена? Может быть, врала, когда говорила, что он тебя полностью устраивает таким, какой он есть? Нет, тут-то точно врала, но с такими претензиями люди тоже женятся. — Не прыгай, пожалуйста. Кэйя оборачивается. Ты прикрываешь дверь за спиной. Прическа какая-то другая и губы подкрашены, замечает он и немного успокаивается. Вряд ли бы ты прихорашивалась, чтобы сказать ему нет. — О. Это смотря что ты мне ответишь, — Кэйя присаживается бедром на подоконник. — Пожалуйста, не сиди спиной к открытому окну, это меня нервирует. — Ты выйдешь за меня? Кэйя закусывает губу. Ну вот. Оно само. Тело устало нервничать, видимо. Ты улыбаешься неловко — видимо, не ожидала, да, он тоже от себя не ожидал, — и тянешься в карман. — Пришлось у Лизы просить, — из твоих рук в его руки летит открывашка. Ты обходишь журнальный столик, игнорируя коробку, и склоняешься к закрытым дверцам книжного шкафа. Там Кэйя прячет бар, у тебя даже дубликат ключа есть. Ты присаживаешься на корточки и бросаешь через плечо: — Красное? Гранатовое? Одуванчики? Давай одуванчики, — не дожидаясь ответа, достаешь бутылку, разглядываешь ее, как чужого новорожденного, который случайно оказывается у тебя в руках, а потом тем же голосом продолжаешь: — Ты уверен? Хочется сказать да, или как-нибудь соскочить, или пошутить, и Кэйя почти ведется, но потом выдыхает (тело, видимо, и врать устает тоже): — Нет. И ты оборачиваешься и садишься на пол там же, где сидела на корточках. — Вот и я нет. У нас ведь все и так хорошо. — И так хорошо. Но ты ведь сказала, что замуж хочешь, или я что-то путаю? Будет ужасно неловко, если Кэйя что-то путает. Он все-таки был пьяный, и ты была пьяная (еще безумно красивая, в красивой красной блузе фонтейнского кроя и мужских штанах; с засосом на шее). И ты могла сказать все что угодно. Хочу замуж. Хочу замки дома поменять. Хочу замучить того постояльца, он какой-то хмурый. Хочу замутить с твоим братом. — Сказала, — вздыхаешь ты. Ах, не послышалось все-таки. — Это было три дня назад. Я сказала, и ты сразу побежал покупать кольцо? — Ну, побежал — вряд ли, не льсти себе, — тянет Кэйя, отчаливая от подоконника. — Пошел. Хорошо. Пошел покупать кольцо, чтобы позвать меня замуж, просто потому что я по-пьяни бросила тебе, что хочу замуж. — А ты не хочешь? Или не хочешь за меня? — Кэйя проходит к тебе близко и протягивает руку. — Давай, поднимайся, хватит морозить свою очаровательную задницу. Ты даешь ему себя поднять и замираешь перед ним, бутылка зажата между вашими телами. — Я никуда от тебя не денусь, — шепчешь ты. — Я не выйду замуж за кого-то еще, просто потому что хочу замуж. — Милая, мне не нужна твоя поддержка, правда, — хмыкает Кэйя. — Ага, — покорно соглашаешься ты и даешь ему подзатыльник. — Расскажи мне тут. И спрячь это кольцо. Подумай хорошо. И вот как надумаешь — приходи снова. Я не буду ждать тебя всю жизнь, но пока люблю — подожду. — И долго ты планируешь меня любить? Мне для отчетности, — Кэйя наклоняет голову вбок, укладывая челюсть в твою ладонь. Ты опускаешь глаза вниз, и он хочет уверить тебя: сегодня любишь — уже хорошо, завтра — будет вообще замечательно, послезавтра — о Барбатос, да кто вообще так далеко планирует? Он хочет сказать так много, но кажется, квота жалких речей и поступков на сегодня уже была превышена. Нужно же все-таки совесть иметь. — Ну так, — обстоятельно хмуришься ты, закатывая глаза. — До весны точно, а там потеплеет, и Альбедо опять в шорты переоденется. Боюсь, не удержусь. И Кэйя смеется. Кольцо остается лежать на столике, а он смеется и целует тебя в губы. Пока что вам весело вдвоем, пока что вам приятно вдвоем, пока что ты его любишь. Это хорошо. А в марте уже разберемся.