хедканонница

— Женись на мне, — говоришь ты грозно, руки в боки, щеки красные от злости — вместо здравствуйте. Ризли замирает, чтобы ничем не выдать своего замешательства, и просит, как просят детей и животных: — Аргументируй. Хочется быть спокойным и располагающим к себе — таким, чтобы дети доедали кашу, а животные не срали на кровать, — но получается из рук вон погано. Хреново получается, честно говоря. Хорошо, что в его кабинете ты да он — и больше никаких свидетелей фиаско. — Что, прости? — ты хлопаешь глазами. Ярость скатывается вниз, как шелковый халат по голому телу, и ты остаешься перед ним такая, какая есть: шокированная и беспомощная. Ризли чувствует себя так же, но хоть кто-то один должен делать вид, что понимает, что происходит. — Аргументируй, будь добра. Боюсь, если я не осознаю ход твоих мыслей, я и отреагировать дельно не смогу, — объясняет он. — Я хочу, чтобы ты взял меня в жены, — терпеливо повторяешь ты, а потом кидаешь на стол выигрышную карту: — Говорил, что любишь меня. Или память на старости лет совсем отшибло? — Я не настолько старше тебя. — Настолько, — цокаешь ты. — Так моя мама говорит. Не ходи, девочка моя, в Меропид, там этот ваш злобный Герцог, а взрослые мужчины при власти очень любят пользоваться молоденькими девочками. Ризли не знаком с твоей матерью, но ей-богу, судя по рассказам, эта женщина опаснее огня. Последний человек, с которым он когда-либо хотел пересечься — и не только потому, что это его потенциальная теща. Просто как-то… ну, некомфортно. — Передай своей матери, что мне лестно, что она считает меня мужчиной при власти, но… — Но власть в этой ржавой консервной банке так себе роскошь, да-да-да, Ризли, я знаю. Знаю все твои зубозаговаривательные приемы. Хватит. Хватит так хватит. Ризли присаживается на стол и сцепляет руки в замок — расслабленная поза номер сто двадцать семь, которой он пользуется, когда нужно отчитывать за драки восемнадцатилетних парней: вроде, драться — плохо, а вроде, им скорее батя нужен, а не три дня в карцере. С тобой, конечно, как с восемнадцатилетними пацанами не получится — так что он пытается как со взрослой: — Ты говорила, что замуж не хочешь, помнишь? У тебя там были какие-то колоссальные планы на твою адвокатскую карьеру. — Были. У меня много планов было до того, как я в тебя влюбилась и начала бегать сюда три раза в неделю. Три раза в неделю — это знатное преувеличение: дай Фокалор, два, а чаще раз в неделю, и то без ночевки. Ночевку было бы совсем сложно объяснить, особенно родителям, которые все еще считают, что ты здесь практику проходишь, а не на свидания бегаешь. Объясняться с твоей мамой Ризли пока не был готов. И к свадьбе готов не был. Да, приятно было иметь девушку, которая готова нисходить сюда хоть иногда. Да, приятно было ждать подъемов наверх и секса на чистых и мягких простынях, выстиранных не вонючим меропидовским порошком. Ждать прогулок под ручку, как у нормальных людей; ждать тебя, одетую в красивые грузные платья, в рюшах с ног до головы; походов в приличные места; всех этих сводящих зубы пирожных в кофейнях с модными интерьерами, и чтобы ты щелкала его пальцем по носу со словами “Герцог, ну какой это зеленый? Это фисташковый”. Нравилось ему это жесть как. Идиотом чувствовать себя не мешало — ну какие ему вишневые круассаны на лиловых тарелках, ну какие ему девицы в кружевах, и тем не менее ты была. Целовала его, когда никто не видел. Кормила с рук. Покупала ему билеты в театры. В театрах он чувствовал себя скорее тупым, чем счастливым, но зато с твоей рукой, общупывающей его бедро в темноте партера. Было хорошо. Нормально. Ризли предпочитал не романтизировать. Построить хрустальные замки и обосраться — не та роскошь, которую он мог себе позволить, так что он предпочитал, чтобы в ваших отношениях не было никакой конкретики… А тут его — и под венец, серьезно? — Мне казалось, тебе нравится бегать сюда три раза в неделю, — спокойно напоминает он. — Слушай, может, тебе чаю налить? Стоишь как неродная. — Ризли. — Ладно. Я просто предложил. Ну так? Ты что-то говорила. — Я не посчитаю, что ты расклеился, если ты на секунду перестанешь быть мудаком. Правда-правда, — ты укоризненно глядишь на него и присаживаешься на диван. Вот ведь. Видишь его с головы до пят и насквозь. На ладошке держишь. А он тут строит из себя не пойми что. — Понимаешь… Мне нравится к тебе сюда ходить. Что мне не нравится, так это… ммм… Ты глядишь на свои ладони так сосредоточенно, будто бы они в чем-то замешаны. — Что-то случилось, малыш? — Случилось. Или нет. Не знаю. Ничего такого, но… — ты залезаешь на диван с ногами, резво скинув туфли, и выпаливаешь: — Сегодня я спускалась, и охранник на входе сказал “мадемуазель, там Герцог рвет и мечет, вы там хорошо постарайтесь”. Представляешь? — Ага-а-а, — понятливо тянет Ризли. Сегодня на входе должны стоять Фредерика и Генри, но Генри уехал к больной матери у Пуассон, так что речь, скорее всего, про Мюреля. — Рыжий? — переспрашивает Ризли. Нежный и тревожный излом твои бровей подсказывает ему, что сейчас начнется. — Слушай, не нужно. Правда. Это не так страшно, да и ты правда недовольный какой-то. Значит, все-таки рыжий. — Я сам буду решать, как мне воспитывать свой персонал, малыш. Вот надумаешь устроиться сюда на работу — сделаю своим замом, будешь ходить в форме и строить всех. А пока позволь мне делать свою работу. — Я им еще больше не буду нравиться, если ты это сделаешь. В смысле, не в Меропид устроишь, а начнешь кого-то отчитывать. В Меропиде я работать не хочу. Ну, отчитывать — это очень мягкий эвфемизм к воспитательной работе, которую он планирует провести, но в общих красках ты права. Больше нравится точно не начнешь, но хоть рты закрывать научатся. Ризли отталкивается от стола и неторопливо идет в твою сторону. Он присаживается перед тобой на корточки и протягивает ладонь, чтобы ты что-то в нее вложила: ладошку, лодыжку, что захочешь, — но ты только сидишь, накуксившись и скрестив руки на груди. — Мне кажется, тут проблема в том, что ты им слишком нравишься. — Мне все равно, — фыркаешь ты. — Я хочу нравится тебе, и чтобы никто вокруг не косился. — Для этого тебе стоит перестать выгуливать меня на поводке раз в месяц по улицам Петрикора, но прятаться ведь ты тоже не хочешь. А ведь мама тогда точно скоро узнает. — Ну, если ты сделаешь мне предложение, то пусть узнает, — ты яростно ударяешь кулаком по подлокотнику дивана. — Это ты сделала мне предложение. Давай пока на этом остановимся, — Ризли умащивает подбородок тебе на колено — очень органично в контексте собачьих метафор. — Остановимся на чем? Мне иногда кажется, что ты не воспринимаешь меня всерьез. Ризли прикрывает глаза. Он воспринимает все происходящее достаточно серьезно, чтобы у него постепенно начало ломить виски, но он только лежит покорно головой на твоих коленях, потому что что-то подсказывает ему, что если он сейчас поднимется, этот разговор станет ну прям совсем плохим. Лучше не давать лишних поводов для недовольства. Тогда, возможно, у него получится сбежать отсюда неженатым, но все еще твоим. — У нас с тобой достаточно серьезные отношения, чтобы я проводил с тобой каждую свою увольнительную, и нам необязательно быть женатыми, чтобы эти отношения были серьезными, — вздыхает он. — Или я что-то путаю? Возможно Невилетт выдал запрет на отношения до брака? Мне казалось, мы как общество уже переползли этот рубеж. — Мы как общество — да. А мы как моя мама назовем меня проституткой, когда правда всплывет наружу. Да господи, что ж там за мать-то такая. Ризли тяжело пыхтит. Шея затекает, и он выпрямляется, чтобы посмотреть тебе в глаза снизу вверх. — Тогда я пойду и познакомлюсь с твоей мамой. Пойдет? — Ты же не хотел… Ладно, — ты округляешь на него влажные глаза. — А потом что? Ну, гулять так гулять. В принципе, если его женщину это сделает счастливой, а его мозги — менее вынесенными, то Ризли может себе это позволить: — А потом можем помолвиться через... полгода? А вот вылезу отсюда на свет божий — и поженимся. — А дети? — Будут. Всё? Ты успокоилась? И вот где-то на последнем слоге Ризли замечает, как твое скорбное выражение лица начнет трескаться и через него выползает что-то, что ты пытаешься запихнуть назад, но оно лезет и лезет и в итоге выражается в смехе, который ты тут же прячешь в рукав. — Хорошо. Тогда ты знакомишься с моей мамой в понедельник. Я правильно все поняла? — Ты меня развела, да? — возмущается он. — Черт побери, ты меня развела. Отмена сделки, на лжи счастье не построишь. — Построишь-построишь, — смеешься ты. — Папа, кстати, тоже придет. — А, еще и папа. Он же у тебя всего лишь... прокурор, если я не ошибаюсь? Будет от меня просто в восторге. — Будет, — с готовностью киваешь ты. Ну а с другой стороны, прокурор — и что с того? Не посадит же он Ризли, ну в самом деле. Он смотрит на тебя и думает: “девушка” звучит как-то по-дурацки, к “жене” он пока правда не готов, а вот “невеста”... “Невеста” звучит хорошо. За невесту того идиота-охранника можно будет не отчитать, а в лицо ударить. Возможно даже полгода ждать не придется. Но сначала, конечно, зверская мама. И папа-прокурор. Куда уж без папы.