хедканонница

Вопреки распространненым суждениям Невилетт — не всевидящий. Но он может отлечить человека от мелюзины, мужчину от женщины, Фурину от прочих женщин, Ризли — от прочих мужчин. Тебя — ото всех остальных. Так что сначала он слышит твои шаги — цокот каблуков-рюмочек по свежелакированным доскам, потом чувствует — за спиной душно пахнет духами из Сумеру и сигаретами из Снежной, следом — ощущает и видит: узкая ладонь без маникюра на его плече. — Юдекс? — он поворачивается на твой голос и утыкается носом в твой рукав-колокол. Ты тянешься вперед, чтобы забрать бумаги с трибуны перед ним. — Все в порядке? С давних пор — почти никогда не. Он отвечает: — Разумеется, мадемуазель. Это — увлекательная игра. Невилетт принимает ее правила, как принимает правила любых не до конца понятных, таких человеческих социальных реверансов. Тебя эта игра веселит. В миру такое порицается. — Мне вас оставить? — ты поправляешь очки. Это называется вереницей некрасивых и скользких слов, самое приличное из них — «служебный роман», оно же — самое неуместное. Для Невилетта ваш роман раз за разом начинается вне службы. А здесь он для тебя «юдекс», а здесь ты неизменно для него — на «вы», и никто, кроме вас, будто бы ничего не знает. (Невилетт понимает, что все всё знают душным летним вечером, спустя три бессонные ночи после убийства свидетеля прямо в зале суда. Он старается не клевать носом, ты сонно плетешь ему косу — тебя всегда это успокаивало, — и в его кабинет врывается пресс-аташе дворца. Невилетт еще теряется так несуразно — уже не помнит, что тогда сказал, ничего не помнит до момента, пока дверь не захлопывается и ты не смеешься — «выдыхайте, месье. ничего нового мы сейчас миру не сообщили».) — Юдекс, — ты терпеливо повторяешь. — Видимо, это значит «да». Не буду вас смущать. («Для твоего успокоения,» на следующий день вы лежали в кровати у тебя дома, и ты снова плела ему косу, «сообщу, что все думали, что мы спим, еще до того, как мы первый раз переспали.») — Вы меня не смущаете, — Невилетт качает головой, искоса наблюдая за тем, как ты листаешь его записи с заседания. — Очень жаль, — ты не отвлекаешься. — Мне бы хотелось вас хорошенько смутить. — Не думаю, что нам стоит смущать друг друга в рабочее время, — он не улыбается, но голос немного его выдает. Иногда ему кажется, что он понимает, почему тебе это так нравится. — Нам? Друг друга? — ты поднимаешь глаза и смеешься, хлопая бумаги обратно на трибуну. Невилетта на секунду обжигает чувство, будто бы он сказал, что-то не то. — Мой юдекс, вам не удастся меня смутить. — Не удастся, — покорно соглашается он. Слова соскальзывают с языка. Невилетт как-то отстраненно наблюдает за тем, как ты укладываешь его ладонь на свою талию. Люди странные, люди сами придумывают правила — сами нарушают их — сами обжигаются — сами повторяют все вновь. В процессе получают удовольствие. Ты говорила ему «люблю вас», говорила «не стоит даже пробовать», говорила «передумала» и «забудьте» — а потом все же поцеловала. И в тот момент, когда ты его впервые целовала, он как никогда ощущал ту пропасть, которая была между ним и человечеством. Ты была всем человечеством. Ты менялась, как рябь на воде. Невилетт всегда немного приосанивался, стоя перед этой пропастью, всегда лелеял эту грусть и одиночество, принимал как свое бремя и свое клеймо — а потом появилась ты и сказала ему «юдекс, вы как котенок. Совсем ничего не понимаете». И сейчас ты делаешь несколько шагов вперед, проскальзываешь между ним и трибуной и садишься ему на колени. Перекладываешь его руки, как надо. — Если сюда войдет кто-то из охраны, объяснения будут в твоей зоне ответственности, — он хмурится, но дает себя вести. «Как надо» — это левая рука на талии, а правая — на груди и дальше — вверх по ключицах, дальше вверх по шее, вверх — под челюстью. Что делать следом, Невилетт уже знает: он проскальзывает рукой и нажимает на твой затылок, чтобы поцеловать. — Мне будет немного сложно объяснять, — ты шепчешь ему в губы. — Ты справишься, — Невилетту сложно зеркалить все, что ты ему даешь, сложно тебя догонять. Хорошо, что можно и не пытаться. Хорошо, что ты всегда соглашаешься его дождаться, прежде чем скрыться за поворотом. — Милый, — ты нежно берешь его лицо в свои ладони. — Ты ничего не понимаешь. Как котенок. И вместо того, чтобы поцеловать, ты соскальзываешь на пол между его ног.