хедканонница

Ты сидишь на нем — взъерошенная, с красными щеками и голыми плечами, в темноте обведенными светом камина за спиной. Слои твоих юбок расплываются в стороны как подтаившее мороженное. Кровать в твоих покоях мягкая, все вокруг — красивое, все вокруг — хрупкое, и ты сама тоже — красивая и хрупкая. Капитано здесь делать нечего, но пальцы у него все еще мокрые и все еще под твоей юбкой — ладонь отдыхает на твоем полном бедре. Механическое сердце гулко стучит в его груди. Все, что снедает его по кусочку, разбивается об материальное и горячее ощущение твоей кожи. Притупленное, как все, что ему подвласно чувствовать, — и все же живое. — Что-то не так? — ты кладешь ладони на челюсть его маски. Ты не можешь этого знать, но ты смотришь ему в глаза. Говоришь тяжело, дышишь глубоко. Как же странно, как же неуместно — все, что он уже с тобой сделал; все, что еще хотел бы сделать. Сожаления могут свести мужчину с ума, поэтому он позволяет себе только тень страшной мысли. Было бы хорошо, встреть он тебя, когда это тело было способно давать и принимать. Сейчас это тело способно только болеть. Хорошо, что хоть пальцы для чего-то пригодились. Вот ведь. — Бросьте привычку обо мне беспокоиться, — звучит почему-то как приказ. У него много сотен лет не было причин говорить мягко. Совсем уже разучился. — Ну как же? — ты гладишь его по шее. Там все плотно спрятано — высокий воротник стыкуется к маске, — но если он поднимет голову и повернет ее в сторону, то откроется место, где когда-то билась яремная вена. Синюшное, бугристое, уродливое — такое же, как его пальцы. Но его пальцы тебе понравились. — Я редко оказываюсь в таких ситуациях с людьми, о которых не беспокоюсь, — ты посмеиваешься. — Конечно я о вас беспокоюсь, мой предвестник. Капитано так мало может тебе дать — и ты просишь даже меньше. Почему ты так мелко себя ценишь? Люби красивого, люби здорового, люби богатого (только не Панталоне). — Вы меня не слышите? — он хмурится. Достает руку из-под твоей юбки, собирает твои запястья в одну хватку, целует открывшиеся ладони. — Бросайте. Беспокойство их любимых женщин — то, что держит солдат с прямой спиной даже перед лицом смерти, и то, что выводит как маяк из самой страшной тьмы. Просто он — уже не тот, о ком нужно беспокоиться. Касание безгубым ртом — тому подтверждение. — Вы не помогаете, — ты подаешься вперед, чтобы зажать руки между вашими телами и толкнуть его грудью на кровать. — Теперь я еще сильнее хочу вас поцеловать. Его лицо спрятано зачарованной тенью маски, но ты ведь должна была только что почувствовать, что целовать там нечего. Ты — фрейлина Царицы, ты живешь при дворце, ты круглыми сутками пьешь шампанское и ешь сумерские фрукты. Пожалуй, мысль, что он — всего лишь твоя блажь, должна была бы остудить ему голову. Капитано выпускает твои запястья и тянется к лежащей рядом перчатке. — Можно я вас поцелую? — спрашиваешь ты. — Я все еще могу поцеловать вас сквозь вашу маску, верно? — Гипотетически. — Тогда я попытаюсь? — твой голос звучит нервно, как звучат всполоханные птицы, спархивающие с крыш. Возможно для тебя это все же не только блажь. Возможно для него это не только бессмысленное отступление от плана. И он позволяет тебе уронить себя на кровать.