broken

Вообще, Гарри не всегда был таким неуклюжим. Нет, точнее, он был, но не настолько. В детстве его конечности часто жили своей жизнью, работая в разнобой с мозгом, но это только умиляло окружающих. Умиляло абсолютно также, как и его милые щёчки, на которых при смехе виднелись ямочки, пухлые губы и слегка выпирающий детский животик. Всегда это было олицетворением очарования. Его зелёные глаза всегда горели радостью и светились от счастья, он был наивен и так желал подарить добро каждому встречному, был словно лучик. Был. До поры до времени, лет до 14, пока не настала пора средней школы. Подростки — это, в большинстве своем, ходячие котлы со свинцовыми стенами и крышками. Внутри них, наверняка, думал Гарри, варятся настоящие светлые чувства, только почему-то они позволяют выходить только окисленным сквозь металл гадостям, которые, вроде как, называют слова. Тогда он впервые узнал, какого это: комплексы. Тогда и начались первые голодовки. Тогда, после перепалки под школьным деревом, где Ник Гримшоу впервые указал на то, что является неотъемлемой частью очаровательности Гарри и назвал это глупостью и родился монстр. О его существовании не знал никто, даже сам Гарри. Съедая очередную таблетку флуоксетина с утра, после того, как выблевал весь завтрак, что старательно ему готовила мама, Гарри трепает свои «жирные» щеки и слегка виднеющиеся складочки на животе. — Это для твоего же блага, — он царапает кожу на животе с агрессивной улыбкой в зеркале. Где-то вновь вспыхивает чувство ненависти, и пара слез стекают с глаз, что больше не горят. Зеленоглазый стирает, нет, буквально сцарапывает их с практически безжизненного лица и выпивает три глотка воды. Три. Больше нельзя, дальше привес. Так вот, о чем это мы. Гарри не всегда был неуклюжим. Но особенно сейчас, когда твои кости тебя не слушаются, а ты даже не понимаешь, почему. Он лежит на футбольном поле с неестественно вывернутой ногой и старается не задохнуться, ведь привычная сухость во рту стала ещё сильнее. Натянув кофту почти на пальцы, он старается подняться на трясущихся логтях, но бессильно падает на траву. — О, Томлинсон, смотри, ты попал прямо в яблочко! — хохочет Дэйв где-то отдаленно. Футбольная команда надвигается к мальчику, чего он хочет избежать, отползая дальше за куст и позволяет паре слезинок скатится по острым скулам. Далеко на трясущихся руках не уползешь и в следующий же момент, крепкие руки подхватывают и резко ставят на ноги. В глазах темнеет от боли, а изо рта вырывается дикий крик боли. — Ты че орешь, фрик? — перед глазами лишь пленка, но этот голос он узнает из тысячи. Пейн. Лиам Пейн, вратарь команды, лучший друг пассии Стайлса. — Блять! Лиам, ты ебнулся. Я, блять, понимаю твою неприязнь к таким ебанутым, как он, но будь человечнее хоть капельку, ты не видишь, что у него нога в другую сторону повернута? Дай его сюда. Глаза все ещё не могут открыться, но и этот голос Гарри узнает из тысячи. Луи Томлинсон. Нападающий. Пассия Гарри. — Нихуя себе, ты ешь вообще, придурок? — удивлённо спрашивает Луи почти отключившееся тело. — Какой ему есть? Ты видел его щеки? Больно. Дальше он отключается.