Городские постмифы

В редакции портала “Гомон” взорвалась маленькая информационная бомбочка: кто-то заметил, как в парковочный шлюз здания въехала новёхонькая “Чайка”. Причём не простая — если вообще можно назвать “простым” электрокар премиум-класса, — а ещё и уставного оттенка маренго, что, в принципе, не сулило ничего хорошего. Серый — официальный цвет униформы граждан с особыми потребностями, гематофагов. — Вампир из госбезопасности, значит. К чему бы это? — Почему сразу госбезопасность? — удивилась стажёрка Клара Яблонская. — Разве это не может быть новообращённый учёный? Вроде бы, на прошлой неделе у возвращенцев интервью брали. — Потому что “Чайку” любит старейшина клана, с которым у нашей гэбни контракт, — пояснила пани Анеля из отдела обратной связи. — Так что все его птенцы берут только эту марку. А вот МЧС, внешние патрули и французы по этой же причине на “Чайку” теперь не сядут. У нелюдей свои корпоративные заморочки. Клара лишь кивнула. Сама она переехала в Октавию — восьмой центральноевропейский Ковчег, — из второго, Сегундии, чуть более года назад и всё ещё не освоилась с местными порядками. — Ты не бери до головы, иди себе домой, — посоветовали ей. Так вышло, что стажёрка Клара сидела в окружении “меньшевиков”. Всего пару минут назад коллеги и пришлые их единомышленники из других отделов вовсю обсуждали планы на вечер и с нетерпением поглядывали на часы. Для журналиста уйти с работы вовремя и ни секундой позже — редкая удача на грани невозможного. Не все психологически способны на такое. Тех, кто готов пренебречь условностями этики коллективизма, и прозвали “меньшевиками”, по старой памяти. В чём-то эти блюстители трудового кодекса действительно походили на идейных политических. Они держались вместе, обходили трудоголиков стороной. Сочиняли уважительные причины, чтобы после обеда не браться за новые задания, если таковые вдруг свалятся на голову. Делились способами, как половчее сбросить срочняк на дежурных. Мрачные дежурные, разумеется, подслушивали. Но от новости о безопаснике-гематофаге даже в идеологах секты Конца рабочего дня проснулось профессиональное любопытство. — Давайте-ка к видюкам заглянем, — предположила пани Анеля. С предложением тут же согласились. Вполне логично: если безопасникам важен некий материал, то изымать исходники будут в отделе видеомонтажа. Как по команде, “меньшевики” похватали кружки и гостинцы — печенье, конфеты, а кому-то оказалось не жалко припрятанных остатков приличного кофе, — и пошли выманивать видюков на сладкое. — Ну что, тебе пора. До завтра, — с Кларой прощались единодушно, как будто она уже объявила об уходе. Она не стала возражать и спорить, прекрасно понимая, почему её выпроваживают. На часах как раз без пяти шесть. Со спокойной совестью Клара могла бы действительно собраться и уйти, никто не заметит. Право, какое ей дело до серых “Чаек”; к тому же, если какое спорное видео, и правда, найдётся, её, чего доброго, вытолкают из монтажки под благовидным предлогом, чтоб не травмировать. Все здесь считали, что в журналистике Клара не задержится. Спихнули на попечение “меньшевиков”. Сажали отвечать на комментарии зрителей в разделах культуры, недвижимости и прочих, не шибко острых, тем: дурной труд, в основном за ботами присматривать. Стоящих заданий не давали вообще. А всё из-за гематофагов, которых Клара за свои двадцать лет жизни и вблизи-то ни разу не видела. Нелепое недоразумение. Дело в том, что на первом курсе журфака Клара не записалась на факультативный модуль по межвидовой коммуникации. Просто не видела в том для себя особой пользы: сколько там этих гематофагов? Обладателей официального гражданства, постоянно проживающих в Ковчегах, немного. Ориентировочно: десятка три-четыре числятся в сотрудниках антитеррористического ведомства и госбезопасности, по институтам сидит пара штук особо полезных академиков, чьи заслуги оценили настолько, что разрешили им жить вечно и есть людей. Разве что среди спасателей кровососов много: где-то три четверти оперативного состава, из людского персонала там только психологи и диспетчеры. Плюс внешний патруль, союзные кланы за пределами Купола, бродяги-контрактники — но эти в городе бывают редко, и новостные поводы дают специфические. Клара не горела желанием вести репортажи о жертвах охоты и межклановых разборках, и искренне считала, что вне узкой сферы криминальной хроники и документалок о работе спасателей глубокие познания в психологии гематофагов ей не понадобятся. Распределения за пределы Ковчега, в старые города, где нелюдей водилось куда больше, она не боялась: в польской диаспоре Сегундии её родители были людьми далеко не последними, так что приличное рабочее место ей подыщут. Её наивные представления разбились о суровую реальность, когда с началом учёбы на втором курсе она пошла стажироваться на один из городских инфопорталов. Главный выпускающий редактор “Гомона” пани Сковроньская выяснив, что Клара — единственная из пришедших устраиваться подружек-студенток не посещала факультативных занятий по межкомму, вздохнула и резюмировала: конечно, причин отказать Кларе в приёме на должность нет, но, возможно, молодой пани стоило бы поискать более перспективные для себя сферы деятельности. Клара удивилась, но совету не вняла. Её не звали на репортажи, не доверяли обработку текучки, не пускали даже в качестве ассистентки-подавальщицы кофе на съёмки срочного сюжета — причём не важно какого. Отмахивались с оговоркой: будто никогда нельзя знать, где наткнёшься на гематофага. А ведь за полтора месяца работы Клары в “Гомоне” новостей, действительно связанных с клятыми кровососами, было ровно две. И обе — интервью с учёными, никаких преступлений. Позже сокурсница Уршуля пояснила Кларе в чём дело: обычно от модуля межкомма отказываются те, кто на гематофагов слишком остро реагирует и не справляется с эмоциями в их присутствии; причины могут быть разные, реакции тоже. И Клара поняла, что никто в редакции просто не верит в свободный выбор. Её сочли ущербной. Психологическая неустойчивость для журналиста — синоним профнепригодности. И поди докажи, что это не так, если ей даже шанса проявить себя не дадут. Только вот же он — шанс. Хотя бы показать, что она никакая не истеричка. Клара достала пудреницу: сладостей для подкупа у неё не было, но кое-кто из видеоинженеров не прочь оказать услугу, если об этом вежливо просит молоденькая стажёрка с длинными ресницами. Взяла кружку и демонстративно оставила свои вещи на столе, а сумочку на спинке стула, чтоб никто не подумал, будто она собралась сбежать. Большинство любопытствующих толпилось в коридоре между открытым офисом видюков и кабинетами новостных режиссёров. Лишь немногим удалось задержаться у самих “стаканов” с высокими перегородками, худо-бедно отделяющими индивидуальные рабочие места: всё-таки мешать нельзя — люди делом заняты. Это у журналистов работа уже закончена, а у видюков другой график: их пересменка будет только в девять — чтоб смонтировать всё, что им успели натаскать за вечер с графой “срочно сделать вчера!”. А если “горящего” материала нет — иногда бывает и такое, — всё равно простаивать без дела видеоинженеру никто не даст: есть же ещё трудоёмкие авторские программы и подготовка утренних выпусков; формально этим занимается ночная смена, но лучше сделать раньше, чем позже, верно? Так что в каждом “стакане” над душой видюка висело по злющему режиссёру, капризному штатному влоггеру или усталому молодому репортёру — энергичные и маститые давно застолбили в расписании лучшее время. Поэтому оставалось лишь караулить, кто из видюков на время рендера выйдет покурить или выпить кофе. — Что-нибудь прояснилось? — непринуждённо поинтересовалась Клара. Судя по разговорам, пока не прояснилось ничего: в условиях информационного голода люди строили версии одна другой забавней. Вообще-то, кроме “Гомона” в здании размещалось немало иных разношёрстных контор, и некоторые из них вполне могли бы заинтересовать особистов. Может, кто-то из коллекторов “Бюро добрососедской помощи” переусердствовал — и их пришли раскулачивать? Или многомесячная тяжба зоопитомника с городской санэпидемслужбой из-за слишком эффективной травли крыс вышла на новый уровень — вот это была бы новость! — Да ну, — подала голос какая-то зануда, — возможно, пан офицер к антиквару решил заехать, за хламом времён своей молодости. — А зачем тогда ему именно наш шлюз? Общая парковка посвободней будет. Так уж вышло, что редакции “Гомона” пришлось свою парковку отгородить и поставить отдельные ворота: створки основного шлюза здания герметизацию сохраняли из рук вон плохо, и раз-два в месяц вовсе ломались. Из-за этого на самой парковке и цокольном этаже с чистотой воздуха проблемы просто неустранимы. Владельцы здания вместо того, чтобы поставить новое оборудование и заменить изношенные фильтры воздуховодов, обвинили в поломках нерадивость арендаторов; а арендаторы, в свою очередь, тоже нашли крайнего: раз журналисты день-деньской гоняют на выезды — значит, они всё и расшатали. Руководство редакции оценило ничтожность шанса выиграть дело в суде и решило, что дешевле будет отстроить собственный шлюз, с пропускной системой и мальчиками-охранниками, чем раз за разом платить за ремонт. С тех пор журналисты с нескрываемым злорадством отмечали очередные неполадки общественной развалюхи и не упускали шанса поинтересоваться при случае у соседей: “ Как там у вас сегодня, не пахнет?” Так что парковку “Гомона” изолировали, чтобы не было утечек, и с неё стало невозможно попасть к прочим конторам напрямую. Разве что подняться на третий этаж и выйти через корректоров — на что те страшно ругались, чай не проходной двор, — или на пятый и затем через кафетерий. — Только представьте себе: пан офицер заблудился, а спросить дорогу расовая гордость не позволит. Так и будет у нас слоняться, аки дух неупокоенный. — Збышек, если бы он не знал про новые ворота, то он бы и не доехал до них мимо старых. — Ладно-ладно, — нехотя сдался главный острослов, и Клара с удивлением отметила, что он всё-таки немного нервничал. — Допустим, это к нам; тогда есть идеи, кто из наших успел проштрафиться? — Что у нас интересного было из репортажей на прошлой неделе? Стали перебирать, вспоминая. Клара заметила, что никто не упомянул полнолуние: у властей вошло в постоянную практику объявлять на трое суток комендантский час с наступлением заката. Клара не особо следила за новостями по теме, но, вроде бы, в последний раз ничего экстраординарного не случилось — иначе бы где-где, а в редакции об этом бы трепались на каждом углу. Опять же, окажись кто-то из сотрудников укушен, журналисты замалчивать бы не стали — тут у всех статус не ниже дельта-плюс: кровососам их трогать не положено, и у жертвы есть полное право на защиту. — Может, они решили обратиться к гражданам, потому что ищут случайных свидетелей какого-нибудь происшествия? — Клара высказала это предположение больше для того, чтобы не молчать. — Нормальная полицейская практика, разве нет? Збышек демонстративно приложил ладонь к лицу. — Пани, видимо, не знает разницы между полицией и особистами, — снизошёл он до ответа неразумной стажёрке. — Для человека совершенно естественно рассчитывать на помощь сообщества и обращаться за ней не зазорно. А вот у гематофагов с кооперацией дела обстоят неважно: они и между собой-то сотрудничают нехотя, а ты предлагаешь им через СМИ на весь город заявить, что они, все из себя такие сверхлюди, не могут справиться с задачей сами. К стыду своему, Клара действительно не подозревала о таких тонкостях. В очередной раз она столкнулась с тем, что незнание основ межвидовой коммуникации мешает нормально общаться с коллективом, на сто процентов человеческим по составу. Ладно, по крайней мере, в этот раз в деле и правда замешан гематофаг. — Эй, слышите? Говорят, Лихачёв с особистом в лифте проехался! Про Клару тут же забыли. Толпа забурлила, перестраиваясь вокруг нового центра внимания, но Клара не дала вытолкнуть себя на периферию. Протиснуться к свидетелю, впрочем, удалось далеко не сразу. — ...даже не понял сначала, кто это, пока серую перчатку не увидел, — в который раз рассказывал Лихачёв. — С виду человек человеком, только что волос по-мажорски длинный. Ну, и ничего, в общем-то; я на четвёртом вышел, а ему к главреду надо было, на пятый. — Там они могут долго сидеть, — закивали вокруг. — Так погоди, что он сказал-то? Кого ищут? — Да нет же, не разговаривали мы! Два этажа вместе проехали, — Лихачёв начал объяснять заново. — Я как зашёл, он уже в кабине был, с парковки поднимался. Пока я серую перчатку не увидел… Клара прослушала историю ещё два раза и решила, что с неё хватит. — А Уршуля сейчас где? — Лихачёв уставился на неё, не понимая вопроса не по теме, и Клара уточнила: — Ассистентка ваша, новенькая? — А, — махнул рукой в неопределённом направлении, — на монтаже осталась. Пусть учится. Так вот, вызываю я лифт… Клара отступила, и её место тут же заняли новые слушатели. Впрочем, ажиотаж потихоньку спадал: люди, разбившись на группки, спокойно обсуждали отвлечённые темы, ожидая нового вброса информации. Послонявшись между ними немного, чтобы глаза всем помозолить — вот, дескать, не ушла и не боится никого, — заскучавшая Клара решила было отыскать-таки Уршулю: вдруг та скоро освободится. — Яблонская? — Да, стажёрка, блондиночка такая, с вихром. Кто-нибудь её видел? — Только что тут была. Клара обернулась как раз в тот момент, как пани Дануцевич, главная меньшевичка, без трёх дней пенсионерка и непосредственная Кларина начальница разглядела в толпе искомую “стажёрку с вихром”. Даже с немалого расстояния, их разделяющего, по лицу пани Дануцевич видно было, как она встревожена. Кларе стало вдруг отчего-то стыдно перед ней: добродушная начальница не желала никому зла и искренне считала, что помогает подопечной, не позволяя той “сгореть на переработках” и бегать по “опасным” заданиям. Не выпуская непутёвую стажёрку из поля зрения, Дануцевич приближалась к ней с величавой грацией атомного ледокола. — Почему всё ещё здесь? — драматичным шёпотом спросила пани начальница, и тут же отвлеклась на вызов по смарткомму: — Да, я её нашла. Сейчас отправлю к вам. Клара сразу догадалась, куда её хотят отправить. Мало кто смог бы заставить саму пани Дануцевич бегать по этажу в поисках сотрудницы, оставившей собственный смарткомм в сумочке на столе. — Пани Яблонская, поднимитесь, пожалуйста, к главному редактору, вас ждут. — Ага-а, — многозначительно произнёс кто-то рядом. Лица окружающих обернулись к ней: журналисты почуяли инфоповод. Под взглядами опытных репортёров Клара осознала, почему их сравнивают именно с акулами. — И что панночка успела натворить? — Вкрадчиво поинтересовались из толпы. — Ничего, — наигранно пожала плечами Клара и заторопилась прочь. Дальнейшее произошло слишком быстро: ловко увернувшись от расспросов пожилого экономического обозревателя она чуть было не влетела в пани Анелю. Та подхватила Клару под локоток, и вместе они скорым шагом преодолели остаток коридора, не встречая больше препятствий. Клару же не покидало ощущение, будто её конвоируют. — Возвращайся скорей, всё расскажешь, — напутствовали её, пропуская к лифту. Кто-то заботливый успел нажать кнопку вызова. В кабину она шагнула одна. Двери закрылись, оставляя её наедине с чередой собственных отражений в паре зеркальных стен. По крайней мере, она успела поправить макияж — это придало немного уверенности в себе. “Ладно,” — решила для себя Клара, — “будем считать, я просто иду на интервью”. Лифт поднимался быстро. Клара малодушно предпочла бы в нём застрять. Дело было вовсе не в гематофаге: ведь причин опасаться у неё не было. Она быстро перебрала в уме всё, что могла бы натворить, чтобы заинтересовать безопасников, но ничего особо предосудительного за ней, и правда, не водилось. Опять же, “статус полезности”: у неё частичная неприкосновенность как у студентки высшего учебного заведения, плюс раньше она регулярно ходила на общественные работы. Есть, правда, ещё социальный рейтинг, но за ним в диаспоре как-то следить не принято: все свои же. Так что Клара не помнила, сколько у неё баллов; но вряд ли такая ерунда могла быть причиной вызова. Значит, она разволновалась на пустом месте. Это скоро пройдёт. Она сделала глубокий вдох, расправила плечи и посмотрела в глаза отражению. Чуть поправила слегка сбившуюся объёмную прядь надо лбом — тот самый “вихор”. Как и положено журналистам, Клара красилась только в естественные оттенки и на лице пирсинга не носила, так что вид у неё даже по меркам ретроградов был вполне приличный. Обычная хорошая девочка из профессорской семьи. На таких любуются, но не трогают. К кабинету главреда Клара шла бодро, отбросив пустые попытки угадать, о чём предстоит разговор. Навстречу ей выскочила секретарша, торопливо кивнула на неприкрытую дверь: мол, заходите, — и поспешила к лифту. “Ага-а,” — с мрачным юмором повторила про себя Клара, отметив у беглянки сумку и зажатые в руке ключи. Пани Беата Сковроньская сидела прямо в приёмной на месте изгнанной секретарши. Главный редактор независимого информационного портала “Гомон”, выпускающего материал сразу на шести языках для национальных диаспор западнославянского содружества и вещающего на весь подконтрольный Сегундии регион, как ни в чём ни бывало сама разливала свежезаваренный чай на три чашки. — Входи, Кларусь, присаживайся, — ласковое обращение из уст главы всея редакции и дамы, по сути, лично Кларе малознакомой, сперва ошарашило. В остальном пани Сковроньская держалась в своей привычной манере: спокойно и с достоинством. Кларе ничего не оставалось, кроме как послушно сесть напротив. Виновника всеобщего переполоха она заметила не сразу: гость редакции обнаружился на диванчике в глубине комнаты. Гематофаг, казалось бы, никак не отреагировал на появление Клары: сидел себе, закинув ногу на ногу, наблюдал за обеими женщинами и будто ждал чего-то. Не иначе как приглашения к чаю. Лицо гематофага показалось смутно знакомым, хотя Клара была уверена, что не встречала его раньше. С виду он ничем не отличался от живого человека; если бы не цвет петлиц на воротнике угольно-серого френча — сизый с малиновой окантовкой вместо крапового, — Клара вряд ли бы догадалась, кто он такой. Что закономерно: эффективный хищник должен как можно дольше оставаться незаметным для жертвы. А вампиры на протяжении тысячелетий жили среди людей, так что они обязаны уметь сливаться с толпой. Потому-то гражданам с особыми потребностями и предписано носить выделяющий их опознавательный цвет. — Это Клара Яблонская, которой вы интересовались. Кларусь, это товарищ Северский Мстислав Эдуардович. Клара отметила, что пани Сковроньская назвала гостя товарищем, а не паном, и при этом не упомянула его звания, хотя на петлицах красовались майорские парные “шпалы”. Последнее, видимо, значило, что Северский пришёл не по официальному делу и выступает, скорее, от своего имени; но вот на что пани намекала, выделяя непривычное обращение? Пожалуй, на то, что к гостю положено обращаться по имени-отчеству, как это принято у выходцев из русских княжеств. Гематофаг встал и подошёл к ним, снимая на ходу перчатку из тонкой кожи. — Очень приятно, — он протянул руку, и Клара молча пожала её, отметив, что та оказалась вовсе не ледяной, а просто сухой и прохладной. Возможно, потому что гематофаг был сыт. Как бы мало Клара ни знала про них, но о том, как выглядят гематофаги изголодавшиеся, она помнила со школы: “дети, ни в коем случае не подходите близко, если человек в сером похож на больного, бледный, измождённый и ведёт себя нервно; и особенно опасайтесь таких панов или пани, если при этом серой формы на них нет.” Господин Северский больным отнюдь не выглядел. Худым — да, но худоба характерна для всего вампирского племени. Как и говорил Лихачёв, волосы гематофаг носил длинные. Будь он человеком — это бы значило, что он следит за модой и хвастается здоровьем и достатком; что эта деталь могла бы означать у вампиров с их альтернативными признаками здоровья и отсутствием нужды в витаминах оставалось только гадать. Поблагодарив пани Сковроньскую, он взял предложенную ему чашку и придвинул свободный стул поближе к Кларе. — Вот, бери сахар, Кларусь, печенье не предлагаю, — главред буквально сунула Кларе сахарницу, при этом коснувшись её руки. Клара на автомате взяла два куска рафинада. Перед ней разыгрывался диалог из недомолвок, судя по подчёркнутому спокойствию обоих участников — чуть ли не яростный спор, но она успевала расшифровать едва ли десятую часть. Только на третий раз она поняла, зачем пани Сковроньская так демонстративно по-дружески к ней обращалась: главред подавала пришлому людоеду недвусмысленные знаки о том, что Клара находится под её покровительством. В диаспоре своих не бросают. Клара почувствовала некоторое облегчение и благодарно улыбнулась пани Сковроньской. Повисло молчание. Господин Северский тоже подсластил себе чай и явно не собирался начинать разговор. — Итак, — пани Сковроньская смотрела куда-то между Кларой и Северским, — Мстислав Эдуардович, не потрудитесь ли вы, наконец, объяснить, что же побудило вас прийти сюда лично в поисках нашей сотрудницы? “Сотрудницы”, не “стажёрки” — отметила Клара. Главред гематофага не боялась: скорее, он её раздражал. — Мы непременно обсудим это с ней лично, в приватной беседе, — произнёс Северский самым любезным тоном. — Приношу извинения, что оторвал вас от дел, и не смею вас более задерживать, госпожа главный редактор. — Раз вы пришли сюда, а не встретились с Кларой на нейтральной территории, — отчеканила пани Сковроньская, всё ещё не глядя на Северского прямо, — то вы вызвали к себе именно что журналистку Яблонскую, а она — часть нашего коллектива. И как главный редактор я имею право знать, какие вопросы возникли к моим подчинённым или их деятельности. — Да не съем я вашу девочку, — развеселился гематофаг. — Думаю, в таком случае, мы сами можем выйти, чтобы вам не мешать. Ещё раз спасибо за гостеприимство. — Нет уж, оставайтесь здесь. Кларусь, я тут рядом, чуть что стучись; а как только закончите — сразу ко мне. — Ясно. Главред вернулась в свой кабинет и закрыла дверь. Северский продолжал молча пить чай, отвлёкшись на свой смарткомм. Трудно было разобраться, считать ли это хамством или, наоборот, гематофаг давал Кларе время собраться с мыслями. Она выбрала второе. Ситуация пугала своей полной неясностью. Клара остро пожалела, что не ходила на тот клятый факультатив по межвидовой коммуникации. Так вот о чём её постоянно предупреждали старшие коллеги, когда пугали “внезапными гематофагами из-за угла”: этот действительно возник из ниоткуда, и коммуникация ещё толком не началась, а Клара уже потеряла ощущение почвы под ногами. Но если с техникой безопасности при общении с гематофагами она ознакомлена не была, то о практиках спецслужб кое-что знала. Итак: не говорить лишнего, при этом не врать — всё равно подловит, гематофаги чуют лжецов, — не называть имён и ни в коем случае ничего не подписывать. — Госпожа Яблонская, позвольте спросить: это ваша страница? Вместо того, чтобы вывести изображение удобной голограммой, он протянул ей смарткомм: на маленьком экранчике с плоским изображением не так-то просто было разобрать, о чём вообще речь. Оказалось, “страницей” Северский обозвал вКомнату: персональное вирт-пространство, посещать которое предполагалось в очках дополненной реальности. Освоившись с управлением, Клара покрутилась немного на месте, чтобы разглядеть хоть что-то из обстановки. На языке крутилась шутка про то, как спецлужбы не поспевают за развитием соцсетей. В маленьком окошке смарткомма нейросеть вКомнаты не просто добавляла виртуальные объекты: вся обстановка приёмной выглядела не так, как на самом деле. Свет казался тусклым, на предметах появилась пыль, на стенах проступила текстура под некрашеный бетон, с наклеенными тут и там старыми газетными вырезками. Над кофемашиной нарисовалась несуществующий стеллаж с книгами: Клара не знала, позволит ли упрощённый мобильный интерфейс взять и полистать хоть одну. Вот ещё одна полка с пухлыми картонными папками “Дело №”, какие встречаются только в старых фильмах, корковая доска — стандартный набор элементов для кустарного квеста. На аквариуме с трансгенными рыбками появилось винтажное радио в деревянном корпусе. — Да, это моя старая гостевая, — подтвердила Клара. — Я её в девятом классе настраивала. “Подвальчик-с-историей”: школьнице это название показалось небанальным и загадочным. Оформление ничего особенного из себя не представляло, но, по крайней мере, адаптивный дизайн работал всё ещё пристойно. В то время Клара обожала всё мрачное и потёртое. Она приглашала в Подвальчик одноклассниц, сама включала скин “невидимки” или “призрака”, и подкидывала гостьям “улики” и “подсказки”. Радио тихо потрескивало, создавая ненавязчивый эмбиент, а в нужный момент “случайно” включалось с пятнадцатиминутным подкастом — очередной крипотой. Девчонок такое впечатляло. Архивы записей точно должны были сохраниться прямо в вКомнате — можно было бы поискать по углам… — Материалы, здесь размещённые, подбирали и редактировали вы сами? Кто ответственен за тексты и кто их здесь публиковал? Клара удивлённо моргнула. Зачем такие официальные формулировки, когда речь идёт о детской поделке? Причём собранной на популярном, открытом всем ветрам сервисе: при желании товарищ майор без труда мог посмотреть код и логи. Опять же, надзорные нейросети давно всё проверили вдоль и поперёк: ничего запретного, нелегального или сверхсекретного тут быть не может. — Я последний раз пользовалась этой вКомнатой года три назад. Всё, что размещено мной и от моего логина, собирала и редактировала я сама. Если здесь был кто-то другой, то доступ в приватную часть я никому не разрешала. Однако я не могу отвечать за информацию, попавшую сюда незаконным путём, если таковая есть, — хмыкнула Клара. — Что вас конкретно интересует? Может, мне это подбросили. — История “Просьба о помощи”, сам текст, — Северский забрал и у неё смарткомм и открыл сохранённую закладку. — Вот он: узнаёте? Клара пробежалась глазами по строчкам. Да, когда-то она записала эту байку со слов старших друзей. Особо высоких или низких оценок не собрала: гостям “Подвальчика” показалась скучной. — Честно говоря, давно было, так что не помню точных формулировок, — Клара решительно не могла понять в чём же подвох и отвечала с осторожностью. — Стоит проверить по логам. — По логам над текстом работали вы, и с момента публикации он не изменялся, — уточнил Северский. Клара развела руками. — Сдаюсь: что с этим рассказом не так? — Кроме того, что он неряшливо написан — почти ничего. Я хочу, чтобы вы убрали пару некорректных моментов: все эти “жертвы режима” и упоминания крови лишние. Сделайте это сегодня до полуночи, пожалуйста. В полной растерянности Клара уставилась на гематофага. Он не был похож на дуболома, который вообще не осознаёт нелепости своего требования. Напротив, в голубых глазах нелюдя плясала смешинка: товарищ Северский тонко издевался и не особо это скрывал. — Допустим, я это сделаю. Это всё, чего вы хотели? — По сути, да. — Хорошо, я поправлю текст. Я могу идти? — Разумеется. Только разберёмся с одной формальностью: подпишите бумаги о неразглашении, пожалуйста. Клара вспыхнула. — Вы серьёзно?! И даже не потрудились выдумать повод получше?! — А зачем? — откровенно улыбнулся Северский. Почувствовав, как внутри всё закипает, Клара ущипнула себя за руку. Гематофаг намеренно её провоцировал. Нельзя поддаваться эмоциям и наговорить лишнего, следует отвечать строго по существу. Он не сможет заставить её что-либо подписать, прицепившись к древней записи из вКомнаты. — Боюсь, обвинение на таком материале вы не построите. — Но я вас ни в чём не обвиняю. Я лишь предлагаю оказать некоторое содействие; и вы ведь сами только что согласились — это не сильно вас обременит? Ничем не угрожает вам и подписка — вы зря о ней беспокоитесь. — Северский объяснял спокойным, убаюкивающим тоном, как будто разговаривал с ребёнком; это злило и пугало. — Разумеется, вы можете сейчас отказаться. И рассказать госпоже редактору, коллегам, родителям — кому угодно, о предмете нашего разговора. И они вам сразу же поверят, верно? И в вашу честность, что вы ничего от них не скрываете, тоже. И, в первую очередь, поверят те, кто сам когда-то подписался на негласное сотрудничество. Только в этом случае на помощь с моей стороны вам рассчитывать не придётся. Клара закусила губу. Всё сильней крепло ощущение, что ловушка уже захлопнулась. Гематофаг её обыграл. Если она подписывает — это вербовка. Не подписывает — подстава. Весь этот спектакль с явлением при погонах к главреду был нужен для того, чтобы скомпрометировать её, Клару Яблонскую. Кто его знает, зачем товарищу майору неоперившаяся стажёрка без особых пока перспектив карьерного роста; однако, если она откажется, он-то ничего не теряет. А что теряет она? Клара вспомнила, как с ней обращались: день за днём мягко выдавливая из профессии только из-за одного подозрения в том, что она профнепригодна. Не трудно догадаться, что её ждёт, если редакция решит, будто Клара — стукач. Диаспора защищает своих, пока они свои. А родители далеко и они отнюдь не всемогущи. Можно считать, работу она уже потеряла. Вот так, запросто. А если это как-то отразится на её социальном рейтинге — проблемы будут возникать и дальше. Что ж, в одном товарищ майор прав: ему действительно незачем было напрягаться с настоящим обвинением. Ему достаточно сказать или не сказать пару слов; дальше сплочённый людской коллектив сделает всё сам. У Клары остался последний аргумент. — Простите, но я не гожусь для работы с вами: я не прошла подготовку по межкомму. — В самом деле? — Улыбка гематофага стала шире. Разумеется он знал. — Но вы меня пока что не боитесь. — Но, если даже я соглашусь, неужели моя репутация будет спасена? Северский открыл ещё одну закладку и снова передал ей смарткомм. — Будет. Вот, можете ознакомиться с текстом: сами убедитесь, он совершенно травоядный, никакого мелкого шрифта и требований о продаже души. Просто перепишите это от руки, и мы закончим. Перечитав короткий текст подписки, Клара действительно не обнаружила в нём ничего, кроме, собственно, обещания не разглашать суть разговора, произошедшего такого-то числа, и полученных в ходе оного сведений. У неё опять закончились версии, как понимать происходящее. Нехотя она взяла предложенные ручку и чистый лист. — Вы просто меня проверяете, — осенило её наконец. — И это тоже, — кивнул Северский. Клара написала всё, что товарищ майор от неё ждал. Её злила собственная беспомощность, но не хотелось загубить карьеру ни за что. А так, по крайней мере, если её, и правда, принудят к сотрудничеству, если это когда-нибудь вскроется и диаспора её изгонит, то хотя бы за дело. — Вот, держите. А теперь всё? — Да. Жду от вас правок до полуночи. Я вам чуть позже напишу в приват, под именем Просто_Ангел. — В ответ на удивлённо поднятую бровь он беззаботно пожал плечами: — Это из моей любимой песни. Клара мысленно махнула рукой. Видимо, вот такие у него представления о конспирации. Впрочем, логика в этом есть: кто в здравом уме, увидев в списке её контактов Просто_Ангела, заподозрит, что это куратор-гематофаг? А может быть, это всё дурная шутка? — Госпожа редактор просила вас к ней заглянуть, — напомнил Северский, поднимаясь. — Я подожду вас снаружи и провожу потом до парковки. Вы вряд ли захотите отвечать сейчас на расспросы коллег, не так ли? — Рано или поздно говорить с ними мне придётся, — Клара вспомнила про оставленную на рабочем месте сумочку, но решила, что проще попросить Уршулю захватить её, чем возвращаться в кабинет самой. — Что вы, возможно, будете проходить свидетелем по одному делу. Никаких подробностей. — Ещё и ложные показания? — Клара уже устала раздражаться. — Что вы, нет, конечно, — Северский снова засмеялся. — Если бы мне нужно было кого-то таким образом убрать, то у меня нашлись бы способы понадёжнее, чем отправлять неопытную девочку врать прокурору. Она молча встала и пошла к кабинету главреда. Постучавшись, зашла сразу и, поймав выразительный взгляд пани Сковроньской, плотно прикрыла дверь за собой. — Мы закочнили, — Клара не знала, как теперь объясниться. Ей очень не хотелось обманывать пани Сковроньскую, которая только что выгораживала Клару перед майором. Но и сообщать главреду о подписке было равносильно самоубийству. Кларе стало мучительно стыдно: её всеми силами прикрывали, а она сдалась за какие-то пять минут. — Очень хорошо. Ну что, разобрались? Всё в порядке? — Пани Сковроньская сняла очки и вопросительно подняв брови указала на дверь. — Да, всё разрешилось. — Клара сообразила и кивнула: да, гематофаг всё ещё близко. Возможно, слышит их разговор. — Я, вроде как, свидетелем буду по одному делу. Пани Сковроньская махнула рукой: мол, не надо подробностей. — Вот и славно. Тогда езжай домой, а с материалом ко мне завтра зайдёшь, с утра. Маме привет от меня. — Спасибо, передам. До свидания. Разумеется, никакого материала не было: пани Сковроньская перенесла разговор, чтобы гематофаг не мог их подслушать. Главред явно не в первый раз имела с ними дело, и, судя по всему, воспринимала ситуацию крайне серьёзно. Особенно впечатлила Клару последняя фраза: Сковроньская не была знакома с её матерью. Смысл был ясен как день: “срочно свяжись с родителями”.