Городские постмифы

Знаете, как потомственные ковчеговчане, что сами никогда за городскими куполами не бывали, утешают тех, кого отправляют работать на большую землю? Ничего страшного, товарищ, главное соблюдай три простых правила: научись считать деньги, будь вежлив с местными и ни в коем случае не впускай к себе никого в ночи полнолуния. И всё обойдётся. Вот так же напутствовали моего знакомого, молодого инженера. И ведь уезжал не с концами, а в обычную командировку: наши разработали проект жилых модулей нового типа, решили в одном портовом городке сначала опробовать. В общем, ничего не предвещало беды. Сразу скажу: ни одного из тех правил он не нарушил. Но знаете что? Домой его по комиссии возвращали, определяли, насколько он вменяем и стоит ли его в Ковчег обратно пускать. Пустили в итоге, но на терапию он ходит до сих пор. А дело было так. Многие считают именно первое правило самым трудным. Но наш инженер с деньгами ещё до отъезда освоился: для этого обучающие модули есть, и коммуникативные игры с имитацией свободного рынка — это где надо торговаться, уговаривая продавца сбить цену. В общем, было бы желание — разобраться можно. А всё равно на большой земле без казусов не обошлось. Инженер, как человек рациональный, заранее распланировал расходы, и заодно придумал способ сэкономить: готовить самому. Любил он это дело, от матери научился по-настоящему возиться со всякими там нарезками, жарками да варками, даже тесто месил вручную, а не просто кнопки на пищевом принтере нажимал. Одного он не учёл: а продукты-то на большой земле совсем другие, таких как в родном Ковчеге выращивают не найти. У нас под куполом условия сильно отличаются, и не только потому, что искусственный климат можно подкрутить так, чтоб получать три урожая в год. Мы об этом не задумываемся, но выбор культур у нас изначально был жёстко ограничен тем, что естественного ветра нет, разводить насекомых-опылителей непросто, да и площади маленькие. А так как всё свежесобранное сразу распределяется между жителями, то не надо беспокоиться о долгом хранении. Затем генная инженерия вывела для Ковчегов особые сорта, которые на большой земле не приживутся, а если и приживутся, то быстро попортятся на складах или в транспортных контейнерах. Кому на большой земле такое надо? Помыкавшись по магазинам и торговым рядам пару дней, друг-инженер понял, что еду придётся покупать готовую. Но на этом приключения его только начались. Во-первых, с традиционными кухнями разных народов он до сих пор был знаком лишь по имитациям на основе картофеля, диетической курицы и водорослей. В-вторых, уличная еда в рабочем районе на суше — это отнюдь не ковчежная безопасная синтетика. А в-третьих, тут-то он и столкнулся с трудностью соблюдения правила номер два. Инженер, конечно, был само дружелюбие с первого дня на большой земле — насколько это вообще возможно для технаря-интроверта. То есть, обращался по уважительной форме, через фразу сыпал “спасибами” и старательно улыбался. Местные смотрели на него в лучшем случае с хмурым недоумением. Но это они так на всех выходцев из материнских городов смотрят, если бы они тем и ограничивались — было бы полбеды. А вот повара в забегаловках своё предвзятое отношение к пришлецам норовили выразить щедрой щепотью перца в лапшу и залежалым томатом в сэндвиче. Инженер держался, не скандалил — что для жителя Ковчега бытовая жалоба, то для жителя суши подлый донос. Просто не возвращался туда, где с ним так обходились. За пару недель пришлось забраковать все едальни в округе. В итоге несчастный стал варить дома пустой рис, а с лотков покупал только выпечку: пироги на развес, слойки, булочки с начинкой. То ли пекари в его квартале оказались более добросовестными, то ли спокойней относились к приглашённым специалистам. А может, посмотрели, как он вёл себя с коллегами и решили, что этот конкретный ковчеговчанин не такой уж плохой парень: нос не задирал, шум не поднимал. Здоровался даже. Тем временем стройка шла своим чередом — с поправкой на штормовые предупреждения, конечно, когда работы приостанавливали. На большой земле плохая погода — серьёзная проблема, к тому же экспериментальный объект возводили вне основных куполов, под временными. А те, чуть что, приходилось латать и укреплять заново. Так что кроме обычных рабочих на площадке постоянно дежурила и бригада гематофагов, они занимались поддержкой куполов и всеми внешними сооружениями. Ходили в специальных серых жилетах, к людям не лезли, так что к ним быстро привыкли. И вот однажды в обеденный перерыв инженеру с коллегами лень было спускаться к подсобкам, а потом снова подниматься. Нашли этажом ниже уголок поудобнее и почище, устроились, достали термосы, ссобойки. Сидят, значит, себе, разговаривают — и тут инженера резко вздёргивают на ноги, руку выкручивают. Он вообще не понимает, что происходит, а тут ему в ухо шипят: — Человечина! Это один из серожилетников подобрался и его схватил. Коллеги инженера тоже сначала не разобрались, что к чему, только жилет увидели и врассыпную, кто за ствол, кто охрану вызывать. Гематофаг, пока в него стрелять не начали, закричал: — Он человечину жрёт! И для верности отобрал-таки у инженера надкушенный пирожок с мясом. У инженера аж в глазах потемнело. Пока ждали полицию, людей вокруг прибавилось — прибежала местная охрана, бригадир, любопытные рабочие. Подтянулись и другие гематофаги, готовые чуть что своего отстаивать. Они в один голос подтвердили, что начинка пирожка человечиной пахнет. Инженера не отпускали, на всякий случай — и, наверное, правильно делали. Он сам вспоминал, что том состоянии мог бы и из ближайшего окна сигануть. А пока люди и нелюди стояли стенка на стенку, пересказывали вновь подошедшим суть конфликта, кто-то вспомнил, какой инженер у нас мастак по части готовки, и как он ещё недавно всех расспрашивал, где лучше продукты покупать. Инженер, конечно, возражал пару раз, что пирожок он с лотка взял, у красивой девушки, но кто его там слушал, когда страшилки про ковчеговчан-людоедов куда интереснее! Первым опомнилось, как ни странно, начальство стройки: потребовало со всех подписку о неразглашении. Трепачей, а тем более если кто проговорится прессе — уволят по неприятной статье и с большими штрафами. Гематофаги нехорошо поулыбались и пообещали зайти в гости к болтунам. Где-нибудь недельки через три, ближе к полнолунию. Лаборатория подтвердила: мясо в пирожке человеческое. У инженера тут же устроили обыск, но, конечно, ничего не нашли. А сам он в этовремя на допросе выложил всё как на духу: что за лоток, что за девушка, в какие дни за прилавком стоит, кто её братья-сёстры и родители. Торговала злополучными пирожками семья бывших фермеров. Их плавучий дом и хозяйство разорил ураган. Восстанавливать было не на что, кредит оказался неподъёмным — с четырьмя-то малолетками на руках. Вот они и перебрались в город, осели на окраине. С тех пор дети выросли, а вот дело дальше маленькой булочной и трёх торговых точек не расширилось. С чего это инженер интересовался судьбой лоточников? Так ему понравилась старшая их дочка. А он вроде бы нравился ей. Вот инженер, по въевшейся ковчежной привычке и расспрашивал её как бы невзначай, когда всерьёз задумался, не пригласить ли девушку в кино. Но узнал, что она даже школу не закончила и передумал. Она-то в том не виновата: пока жила ферме — в школу не ходила, а как в город приехала — учиться поздно, да и некогда: нужно за младшими глядеть и родителям помогать. Но с инженером у них ничего бы не вышло, забрать девушку в Ковчег он бы не смог: не проходила по образовательному цензу. Девушка же об этом то ли не знала, то ли не задумывалась, но смотрела на него с такой надеждой, что ему совестно стало её зря обнадёживать. Так что он просто продолжил болтать с ней о пустяках, был вежлив с её роднёй — то есть, просто соблюдал правило номер два. И выпечку с мясной начинкой он у этой семьи брал спокойно — потому что доверял. Неужели не замечал ничего странного? А ведь самое обидное, что заметил же. За пару дней до роковых событий он почувствовал, что вкус у свежих пирожков сильно отличался от того, что было раньше. После всех перипетий с ложками перца и тухлятиной инженер сразу обеспокоился, и прямо спросил у лоточницы, в чём дело. Девушка тогда стушевалась, шёпотом пояснила, что это от поставок зависит: когда где выгоднее — у того поставщика отец и берёт. Инженер успокоился и выкинул разговор из головы. Как оказалось — зря. Разумеется, на следующее утро провели контрольную закупку. Безрезультатно: тех самых пирожков не нашли, будто бы распродали всё. Тогда решили послать за ними инженера, предположив, что лоточники могли осторожничать и держали свой “особый” товар для проверенных клиентов. И вот подходит инженер после многочасового допроса и бессонной ночи к прилавку. Знакомая красавица ему улыбается приветливо. А у него ком в горле: как она может быть такой спокойной? Кем надо быть, чтоб творить такое? Его берут сомнения: а вдруг она не знает, вдруг она не при чём? Только если он сейчас проклятых пирожков не купит, его карьере и ему самому конец. И вспугнуть нельзя, и выдержки вести себя естественно не хватает. Что делать? Девица-то не слепая, участливо интересуется, не случилось ли у него чего. Инженер понимает, что близок к провалу. — Да так, — вымученно улыбается он, — на работе стена крен дала, чуть до аварии не дошло, полночи над перерасчётом сидел… А я к вам за пирожками вашими, какие вчера брал. Очень понравились. — Кончились, — разводит девушка руками, — их быстро разбирают. Может, что другое хотите? Инженер бледнеет, не отвечает — слова растерял. — С вами всё в порядке? — Я… извините, — импровизирует он. — Вот я шёл сюда, думал, сейчас куплю пирожков. Вы мне их, как обычно, завернёте. А я вам скажу, какая выпечка тут замечательная, и руки у вас замечательные, и сами вы… И не сходить ли нам с вами потом куда-нибудь… Вы простите, пожалуйста, я сейчас ерунду говорю, да? Волнуюсь просто, путаюсь. Всё утро репетировал, как я вам это скажу, а теперь… Не по сценарию пошло, нет тех самых, из-за которых я вчера всю ночь о вас думал… Не везёт мне сегодня. Девушка хлопает глазами — она слышит то, чего давно ждала. — Вы погодите немного, — говорит она, — сейчас попрошу меня подменить ненадолго и домой сбегаю. Мы их сами любим, парочка, кажется, к обеду осталась. И принесла — те самые. Нет, в кино они не попали — лаборатория подтвердила состав, и тем же вечером всю семью взяли. С инженера все подозрения сняли, теперь он по делу проходил как потерпевший. Думаете, на этом всё и закончилось? Как бы не так! Его настоятельно просили не увольняться и не уезжать до окончания дела. Обещали, что надолго это не затянется, это ещё тогда его удивило: откуда такая уверенность? Но, деморализованный, он вопросов не задавал. Остался. Тем более что стройка, опять же, в самом разгаре, тут можно в работу с головой уйти, а в Ковчеге кто его знает, как скоро ему, вернувшемуся до истечения контракта, нашлось бы дело. Почему просили задержаться — это потом, на суде выяснилось: других потерпевших не нашли, нужен он был обвинению. И насчёт скорого разбирательства не соврали: расследование заняло недели две. Остаётся только догадываться, как оно велось, инженеру никто не докладывал. Скорее всего, лоточник сразу пошёл на сотрудничество, потому что давно продумал линию защиты. И линия эта была такова, что никто — кроме лоточника — не хотел огласки, дело постарались поскорее замять и забыть. Однако до вызова на первое заседание суда инженер ничего этого знать не мог. И что вызовут всего-то через две недели — тоже: для него эти дни тянулись в полном неведении, если не считать пару вызовов на дополнительную дачу показаний. Коллеги косились сочувственно, работяги — подозрительно, и только гематофаги потеряли к нему всякий интерес. Инженер успокаивал себя, что не виноват. Лоточника явно ждала вышка, и всю его семью тоже — гематофагов надо кем-то кормить. Единственный вопрос, что продолжал мучить — насколько на самом деле были замешаны домочадцы лоточника. Инженеру было бы спокойнее, если б оказалось, что все дети лоточника знали, какое такое мясо тот иногда приносит домой. А если нет? Если он, инженер, подставил ни в чём не повинную девушку, её сестру и братьев? И вот вызывают инженера в суд. И тут оказывается, что он — единственный живой потерпевший. Из клетки подсудимых на него смотрит знакомая семья и ещё трое подельников. С виду всё обычные люди, не маргиналы. Зал почти пустой, никакой прессы, посторонних не пускают. Инженеру не по себе. Он плохо понимает, что происходит и почему. И тут дают слово подсудимому — лоточник, оказывается, от адвоката отказался, решил защищаться сам. Инженер ожидает раскаяния, мольбы о снисхождении — чего-то такого. Наверное, лоточник всю вину на себя возьмёт, детей будет выгораживать — а что ему остаётся? А лоточник начинает говорить — спокойно, буднично так. Бледный, ведь трибуны, на которую он рассчитывал, ему не дали, но держится ровно. Рассказывает, как дело было, как схема была выстроена: И к каждому пункту ремарочку делает, что-де вот тут да, нарушеньице административное было, а вот тут формально всё чисто. Никто из подсудимых никого не убивал. В двух словах, сыновья лоточника работали в морге, забирали тела жертв гематофажьей охоты — те, что уже оформлены и подлежали скорой утилизации. Оттого-то и “поставки” мяса были не постоянные — только после полнолуний. Почему именно жертвы гематофагов? Так состояние тел хорошее. У скончавшихся от естественных причин, то есть старости или болезней, мясо дрянное; обычные криминальные трупы экспертам нужны, их если и спишут, то уже попорченными. Утопленников всяких и прочую неопознанную гниль тоже не возьмёшь. А вот “законные” жертвы вампиров поступают свежими, гематофаги их специально на виду оставляют. Регистрируют их по упрощённой процедуре, с такими никто не возится — привезли, оформили, родственников уведомили и сразу в крематорий. — Уважаемый суд, — говорит лоточник, — я никому не причинял вреда, мы лишь подбирали за другими. Можете звать нас падальщиками, если хотите, но по какой статье нас тогда обвиняют? Что до самого факта употребления человечины в пищу, то наш закон разрешил определённой категории граждан утолять свой голод за счёт крови и жизней других. Закон не считает это лицензированное убийство преступлением, общество просто сжигает это мясо впустую. Почему кому-то можно убивать безнаказанно, а нам нельзя взять то, что никому больше не нужно? Гематофаги не могут иначе — так и мои дети были на грани голодной смерти, когда мы остались без средств к существованию, чем упыриный голод важнее нашего? Вы говорите, что лицензия для граждан гематофагов — это вопрос общественной пользы. Так вот, и мы, по сути, утилизировали тела с большей пользой и эффективностью, чем предполагает современная процедура. Уважаемый суд, признаю свою вину в обмане потребителей, и более ни в чём. И. как вы можете видеть, от моих действий пострадал лишь один потребитель, — тут лоточник глядит на инженера, — особо щепетильный. Вот почему суд был закрытым: крайне неудобные вопросы задал лоточник. Резонанс был крайне нежелателен — каннибализм на периферии и так проблема нередкая, а если ещё и апологеты появятся... Больше инженера на заседания не вызывали ни разу. На оглашении приговора он тоже не был. Семь дней он прожил почти спокойно. Стал угрюм, молчалив, чуть не запил — едва удержался. В полнолуние он, как положено, сидел дома, один. Собирался лечь спать, но тут в домофон позвонили. Это была старшая дочка лоточника. Она плакала. Просила впустить. Сказала, что сегодня им вручили пачку штрафов, сказали, что дело закрыто и, как только отзвенели сирены, просто выпихнули из участка на улицу. Понятно зачем. И понятно, почему идти ей было некуда: никто не пустит на порог тех, за кем сегодня придёт смерть. — Пожалуйста, спрячьте меня! — умоляла она. — Меня же освободили, вот оно, решение, у меня на руках! У вас же неприкосновенность! Вас не тронут! Инженер выслушал её молча. Он помнил третье правило — в полнолуние никого не впускать. И — не впустил.